и я хочу выстукивать твое имя азбукой Морзе.

      Не слушая моих просьб, кто-то свыше решил, что, спускаясь с лестницы, я обязательно должна запнуться, зацепившись подолом рубашки, заправленной спереди в серые шорты, и свалить с ног опешившего Джека. Собственно, так я и сделала, в полете закричав неразборчивое «Джекджекджекпростобеги». Грейзера спасти не удалось, зато Лиллис вовремя отскочила, тряхнув рыжеволосой головой, от чего кудряшки тут же рассыпались в беспорядке, сверкая в лучах утреннего солнца. Вулфард, схвативший меня за запястье, видимо, постарался чем-то помочь, обладая более развитой реакцией, чем Джек и я вместе взятые, но лишь отдернул руку, поняв, что в этой ситуации явно ничего не выйдет и что «спасение утопающего — дело рук самого утопающего». Почти тут же откатившись подальше, понимая, что мой вес во множество раз превышает весовую категорию пера, я, прижимая к себе болящее колено и потирая его ладонью, обессиленно заскулила, пару раз попыталась встать и даже смогла удержать в себе все нецензурные выражения, рвущиеся наружу в совсем уж неподобающей форме. Нога неистово болела, будто по ней пару раз прошлись лезвием заточенного ножа, который перед этим предусмотрительно обмакнули в раствор лимонной кислоты, в то время как локоть болел несколько иначе — боль была тупой и слабой, какая и должна чувствоваться при ушибе, поэтому, пораскинув мозгами, я решила даже не смотреть на колени, которые я явно умудрилась поранить.       — Теа? — почти хором. Почти, мать его, хором. Непривычно-серьезный и заботливый, обычно насмешливый и как всегда мягкий. Вновь сопоставление, но в этот раз в сравнение ставились два человека одного пола. Финн и Джейден. И оба в этот момент чувствовали одно и то же или.? Или один просто очень хороший актер решил сыграть, что ему не все равно, попав в неловкую ситуацию со слиянием голосов, но не отказываясь от дальнейших действий, поэтому меня тут же подхватили под руки с двух сторон, усаживая на диван парой ловких манипуляций, словно это совсем ничего не стоило.       — Я в порядке, — голос несколько осип, поэтому пришлось прокашляться, убрав руки от лица и прикрыв рот ладонью. — Просто ушиблась, все в порядке, серьезно.       — Будто бы я знаю тебя всю жизнь, — он снова кладет голову мне на плечо, непринужденно касаясь губами раскаленной до предела кожи шеи, и я даже не понимаю, почему он еще не обжегся. — Рядом с тобой удобно, все твои выходки оборачиваются в такие моменты, а еще ты не сопротивляешься, хотя завтра будешь утверждать, что ты просто позволила, а не поддалась.       Наткнувшись на почти искренний взгляд, я отшатнулась в сторону, принявшись обнимать ребят, мысленно очищая память от ненужных воспоминаний, заполняя ее идеально-белыми промежутками для новых, но все так же, неизменно, чувствуя этот взгляд, а после, когда Олефф решил, что Финн тоже нуждается в объятиях, и ладонь на своей спине, такую же теплую, какой она была до восхода солнца. Забыть. Пора бы не воспринимать все так серьезно. Забыть и забить. София скучала больше всех, сжимая меня в объятиях дольше положенного и нашептывая мне на ухо что-то неразборчивое, но из общего текста явно выделялось имя сидящего позади нее шатена, который, как она утверждала, тихо хихикая и шурша хлопчатым темно-синим сарафаном на завязках, очень по мне скучал и кое-что организовал, сидя еще в самолете и напряженно вглядываясь в экран смартфона. Уайатт тискал меня, словно маленькую, за щеки сразу после, говоря о том, как я изменилась и похорошела, а я смогла добавить лишь то, что он оставался прежним, подергав его за длинные рукава темно-серой футболки с принтом-мотоциклом на груди, и улыбнулась, добавляя, что он изрядно исхудал, значит, я обязана откармливать его все то время, пока он будет находиться рядом или хотя бы в соседнем доме. Следующим на очереди был Джек, который тут же, хватая за запястье, утащил меня на улицу, громко заявив, что «тырит чужую невесту, но ненадолго», и плотно закрыл дверь, разделяющую небольшой светлый коридор и веранду, ступени которой спускались к ярко-зеленому газону, видимо, недавно остриженному, потому как в воздухе витал горьковатый травяной запах, щекочущий ноздри, привычно расслабляя, успокаивая. Но все спокойствие было лишь подставной маской. Грейзер, сконцентрировавшись на сплетенных пальцах и сомкнутых ладонях, выдохнул и перевел серьезный — излишне серьезный для красной футболки с собачонкой и бейсболки задом-наперед, которыми он сейчас и мог похвастать — взгляд на меня, медля и не решаясь начать разговор.       — Если не знать ситуации, то можно подумать, что вы все так же ненавидите друг друга, но это ведь не так, верно? — моего ответа не требовалось, он просто ждал покрасневших щек, подтверждающих, что все пошло под откос еще вчера, когда Финн начал рассуждать на тему того, можем ли мы все еще быть друзьями, как с десяток лет назад, чтобы все так же неосознанно, чтобы сбегать из дома с целью дать «пять», а потом нестись обратно с невообразимой скоростью. И я не смогла ничего ответить, потому что мы, при всем старании, вряд ли были бы уже теми самыми детьми, дружащими вопреки всему, а, если бы и стали, то это не привело бы ни к чему хорошему, потому что, черт возьми, Вулфард, ты говорил, что готов на все на свете, лишь бы так было всегда. — Херову вечность, — шепот, переходящий в глубокий сон. — Я буду ждать тебя столько, сколько потребуется.       — Просто будь осторожна, хорошо? Если что, то ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью, — прохладные пальцы скользнули по позвоночнику, сжимая, притягивая к себе, поддерживая во всех смыслах этого слова. В жизни бы не подумала, что парни могут быть такими по обращению к девушкам — не с намеками на отношения, не с отвали-от-меня, а так по-дружески. Невообразимо.       Меня, как и ожидалось, вернули обратно, отдавая прямо в руки изнывающему от ожидания Либереру, который тут же подхватил меня в объятия, отрывая от древесного покрытия и крутя влево-вправо, словно укачивая. Теплые руки, непривычные. Давно знакомый, но будто бы несуразный голос — он скучал, а я скучала? Да, я несомненно ждала и жаждала встречи, но то ли это, что значит «скучать». Я еще пару раз, когда мы сидели на диване и с энтузиазмом обсуждали все произошедшее за год, обратила заинтересованный взгляд на Вулфарда, не ловя ответного, чувствуя липкую пустоту внутри. Не то. Но правильное. Все так и должно быть — никакого ответа, мы ведь враждуем, так? Насколько бы ни были старые ошибки большими и значительными, это не должно вдруг откликнуться подставными, пластиковыми чувствами, потому что мы не дети из бумажных городов, где все не имеет смысла, потому что мы живем не по всеобщим правилам. Возможно, так поступает только Вулфард. Возможно, только с начала своей карьеры. Он — не бумажная аппликация, готовая разрушиться в соприкосновении со струей воды, он — статуэтка из олова, уязвим, но не будет сломлен без особого старания. Я — полная противоположность. И в нашем случае тут нечему притягиваться.       В какой-то момент сидящий рядом Джейден взял мою ладонь в свою, мягко переплетая наши пальцы, вгоняя в краску. И если бы это было ожидаемо, то я бы сдержала слишком громкий вздох, а Джек и Финн не обратили бы никакого внимания на сцепленные руки, лежащие между двумя подростками, на ткани дивана, но все шло не так, как хотелось бы, поэтому мою просьбу включили в список максимального игнора сразу же. Холодный взгляд, контрастируя с натянутой улыбкой, скользнул от макушки и до пят, сделав особый акцент на ладонях. Но уже в следующий момент он что-то печатал в телефоне, пока Джек улыбался — то ли с радостью, то ли с сожалением, одним взглядом лишь прося разобраться во всем. Длинные пальцы ловко подтолкнули телефон в карман, а у меня в кармане прошла вибрация. Самое время, Вулфард. wolfhard: мило. как долго будешь тянуть? 9:57       Но сообщение так и осталось без ответа, потому что нечего было отвечать, слова оставались лишь в виде мыслей, а сидящий рядом парень не был рад появлению телефона в моих руках, поэтому пришлось закинуть средство связи, обратно в карман, с интересом уставившись на Джека, с особо богатой жестикуляцией рассказывавшего о том, как тот посетил день рождения друга из Канады.       Все оставшееся время ушло на поход в кино, поедание мороженого в парке и просмотр еще одного фильма у Финна дома. Родители, убедившись, что я в полном порядке, и прочитав не одну сотню лекций о безопасности, каждый час звонили и спрашивали, что и где я делаю. Вулфардам верили больше всего, поэтому, как только я перешагнула порог соседского дома, звонки прекратились, заменившись голосами из телевизора. Лиллис, в растянутой красной футболке и шортах, растрепанная, но до одури счастливая, заняла удобное кресло левее от дивана, закутавшись в яркий плед и отвоевав пульт. На диване сели те, кто успел занять место до того, как мы вообще вошли в дом, а именно — Джек, сменивший футболку на серо-черную кофту, Уайатт, откопавший у Вулфарда в шкафу майку и шорты, и Джейден, в темно-синей толстовке, которого просто не пустили не пол, несмотря на активные подмигивания парням рыжеволосой особы. Естественно, место на полу досталось мне и жителю дома, Финну. Ни я, ни он не принимали участия в выборе фильма, поэтому включили что-то из фантастики, смешанной с ужасами, что не смутило ни его, ни меня, хотя любая бы, возможно, на моем месте уже залезла бы ему на плечи — то ли от страха, то ли от выдавшейся возможности сделать эти действия, не выставив себя в плохом свете. Свет был погашен, миски с едой разошлись по комнате. К моему везению, у меня на коленях расположилась чашка с сырными крекерами, которые с детским восторганием и хрустом подворовывал Либерер, перегибаясь через меня и доставая сразу горстку, но ее не хватало даже на две минуты. Сидящему рядом мистеру-кудри быстро наскучило, так как к середине показа он понял, что уже видел этот фильм, поэтому стал всячески мешать мне его смотреть то ложась ко мне на колени, то громко роясь в чашке с крекерами, то вообще начиная бурчать себе что-то под нос, сведя брови к переносице и смотря в пол.       Окончательно перепачкав руки в липковатых крошках, я, ставя посуду на журнальный столик, встала с пола и, ответив на удивленный взгляд Финна «я скоро», неспеша вышла в коридор, а уже спустя пару секунд открыла дверь в ванную. Так называемый теплый свет, к которому глаза все не могли привыкнуть, заставлял жмуриться до самого последнего момента, поэтому я не сразу заметила вошедшего в комнату Джейдена. Растрепанный, несколько заспанный, но все тот же, что и был всегда, каждый год, каждые каникулы.       — Хей, все в порядке? — встретила его взгляд через зеркало и как можно быстрее опустила голову, неловко заправляя непослушные пряди волос за уши.       — Да, просто хотел поговорить, — кивок. Ну нет же, не надо. Потом, хорошо? Сегодня я ощущаю свою вину за все содеянное особо остро, до спазмов стенок желудка, сходящихся в одной общей точке. Когда угодно, но только не сегодня, не сейчас. — Ты же видела мое сообщение?       Конечно видела, лежа этажом выше, на кровати, и чувствуя прикосновения мягких ладоней, пальцев к плечам, шее, ногам, изредка — к лицу, а после слыша тихий шепот, щекочущий ушную раковину. Почти невесомо. Почти правильно. Но отвечать, естественно, в таком тоне вовсе не хотелось, поэтому оставалось лишь кивнуть, перекрывая льющуюся воду одним проворотом крана. Я обернулась и, поставив руки на белоснежную раковину за спиной, заглянула в привычно-зеленые, словно молодая хвоя, глаза, способные согреть кого угодно одним лишь взглядом, изучающе-любопытным, будто бы по-детски озорным. Целуй.       — Закрой глаза, — Джей, наклонившись и оставив пару поцелуев на холодной коже, провел носом по скуле, запечатлев первый поцелуй на уголке губ, будто подготовив. финн не делал так. что там нужно сделать. что и кому нравится. черт. — Просто… доверься мне.       Чужой голос и непривычные, чуть потрескавшиеся губы. Прохладные, с приглушенным вкусом корицы. Что-то такое неправильное. Касание губ, переплетенные пальцы и теплая кожа к коже. Если бы я знала, насколько сильной болью отдастся этот поцелуй, то в жизни бы, наверное, не пожелала целовать соулмейта. Боль, плавящая кожу, изламывающая ребра, прожигающая мышечную ткань и тысячами игл вцепляющаяся в пылающие легкие, воздух из которых с сипением вырвался из гортани. Недокриком, в то время как где-то за дверью раздался скулеж, с шипением, с болью. Незнакомый вскрик, словно бы не мой, слышался на задворках сознания, растворялся в щемящей боли и перекрывался подавляющей темнотой, всепоглощающей, пожирающей.       Я не знаю, почему было больно кому-то за дверью, но я точно знаю, что мне было больно, потому что тот, кто отпечатался на коже в районе солнечного сплетения, наконец нашелся и нашел, если хотя бы искал.

я нашла того, кого так долго искала. его не зовут Джейден Либерер, он любит шоколадное молоко, скейтборды и меня, как было сказано в одном из сообщений. не знаю, где он сейчас, но я чувствую что буква не выцветет с моей кожи никогда.

      Нам было по шесть, Вулфард ненавидел плачущих девчонок, а я в очередной раз увидела изрядно выпившего отца, в который раз замахнувшегося на мать, и во весь голос рыдала, стараясь защитить хотя бы брата. Генри, которому тогда было всего лишь одиннадцать, тихо вывел меня из дома, а сам спрятался на чердаке, закрыв дверцу на замок. Миссис Вулфард, темноволосая, высокая, в темно-синем брючном костюме, стоя на кухне и прижимая к уху телефонную трубку, наливала в большую кружку ромашковый чай. Напротив меня, утирающей слезы папиной толстовкой, сидел младший Вулфард и, глядя на мои босые ноги, растирал костяшки пальцев, не зная, куда деть руки. Ник, привыкший к плачущим детям и правильно реагирующий на чужие эмоции, держал меня за руку и, один за другим, задавал вопросы на нейтральную тему, а мистер Вулфард уже через некоторое время привел и побледневшего Генри.       — Он когда-нибудь бил тебя? — слишком серьезный вопрос из детских уст, и мальчик обернулся, сверкая темно-карими глазами в темноте комнаты.       — Один раз. Когда сломал мне руку.       Дети всегда честны, а, может, это просто заканчивающееся терпение вынырнуло мерцающим огоньком из обожженной гортани. Мультяшно-кудрявый мальчик со слишком взрослыми эмоциями протягивает ледяную ладошку в поддерживающем жесте. А через три года он протягивает эту же руку, говоря о том, насколько мне дозволено к нему подходить. И никто из нас даже и подумать не мог о том, что этим ультиматумом пренебрегут так наплевательски и почти не жалея, со всхлипами и негромкими причмокивании, при первом поцелуе одного из пары.       Привычные солнечные лучи опаляли прохладную кожу под тонким покрывалом, рассеиваясь и смягчаясь за счет нежно-фиолетовой тюли, висящей в дальней комнате на втором этаже. Комната не пестрила яркими деталями, и единственными, выделяющимися на фоне общей массы, предметами мебели были бордовые цветы-наклейки на обоях и изголовье кровати, на которой мне и приходилось лежать, ощупывая болящую кожу в районе солнечного сплетения, под ребрами.

там была долгожданная буква. Д.

      Температура тела значительно отличалась от комнатной, опаляя кожу, приводя в состояние полу-сна, когда ты, замерзая, плотнее кутаешься в одеяло и хочешь забыться тревожным сном хотя бы еще на пару часов, которых так не достает. Джейден безостановочно что-то строчил, но единственным, что я вычитала из общего контекста, было жуткое «я не чувствовал боли, погоди. и на коже у меня совсем ничего нет. о чем ты, Теа?». Но буква, такая смоляно-черная чертова буква отзывалась неясным покалыванием, а в голове стучали редкие шаги, небольно ударяя по перепонкам.

Вулфард.

      Кто, черт возьми, угодно, только не он. Только не его лицо, не его приоткрытые губы, сдвинутые к переносице брови. Не осуждающе-грубый взгляд. Не «либо ты умрешь, либо мы просто забудем друг о друге, чтобы эта буква превратилась в ничто, ведь можно любить и тех, кто не является твоей родственной душой, так?» И он, в первый раз в жизни, не объявлялся, когда я этого не желала. Пропал. Словно провалился сквозь землю. Мама по десять раз за день заходила ко мне в комнату, принося градусник, давая жаропонижающие и спрашивая о том, как я себя чувствую и что за буква отпечаталась на моей коже, чего я не могу сказать, потому как сама не уверена в том, что все это мне нужно. Папа, с утра и до ночи пропадающий на работе, заходил лишь раз, останавливаясь на пороге и сухим голосом спрашивая о моем самочувствии. Генри же был самым частым посетителем, ложась рядом и включая какие-то фильмы на принесенном ноутбуке, принося вкусности и говоря, что он хочет быть тем самым первым человеком, который познакомится с уготованным мне судьбой парнем.       Очередной просмотр фильма закончился еще час назад, потому я осталась в гордом одиночестве, листая книгу о психологии и соулмейтах. Пара девушек говорили, что чувствовали ту же физическую боль, что чувствовали их мужья, чуть ли не испытывали эмоции за них, являясь одним целым, но ученые рьяно утверждали, что это все лишь сплетни и выдумки, подкрепляя все это тем, что все люди способны лишь на получение буквы и прослушивание шагов, ничего более, чего можно было бы выдумать, обладая излишне богатой фантазией. Но этого, к сожалению, было мало. Я не понимала, что творится с моей родственной душой, изредка встававшей, делающей пару шагов и тут же ложащейся обратно, но, скорее всего, первая боль, которую каждый обычно чувствует при получении буквы или поцелуе с непредназначенным, поразила и его, и он теперь, подобно мне, изнывал от вечного озноба и головокружения, мучающего при каждом резком движении и смене положения. Телефон продолжал надрывно жужжать, но смысла смотреть на экран так и не появилось, потому как я точно знала, что Джей пытался разъяснить все то, что происходило в данный момент, попутно спрашивая, что чувствую я. Поэтому и ответов на сообщения не следовало. Мой соулмейт лежал в паре десятков метров от меня, а я не желала ни видеть его, ни пытаться связаться, ни даже вникнуть во все происходящее. Просто смотрела в белый потолок с солнечными бликами на нем и складывала в уме четырехзначные числа, отвлекаясь от мыслей о том, что случилось и что может пойти следом за всем этим случившимся. Пазл складывался наиотличнейшим образом, а тихий гул в голове заменился неторопливыми шагами, отдаваясь слабой болью в височной доле. Картинка принимала свою настоящую форму, когда шаги на пару секунд остановились и заменились стуком в дверь, более звонким, громким. За разрешением войти последовали еще шаги. И оглушающая тишина, изливающаяся кипятком в перепонки вместо жидкости в одном из ушных отделов.       — Привет, — кудрявый, все тот же парень с сотнями веснушек на щеках и носу, выраженными скулами, искусанными губами. Улыбнулся и прикрыл за собой дверь. Самая искренняя улыбка на свете. Неправильная, но та, которая нужна. От которой становится легче, которая вместо сильных обезболивающих и психотропных. — Под ребрами?       Я бессильно кивнула, уставившись в окно, боясь смотреть в глаза цвета горького шоколада. Один взгляд присвоит себе на всю оставшуюся жизнь. Так нельзя.       — Хочешь ли ты забыть обо всем или?.. — пустила я в ход первое предположение, нервно перебирая складки покрывала дрожащими — то ли от холода, то ли от волнения — пальцами.       — Я не хочу этого забывать, с чего бы? — Вулфард привычно хмурится, касаясь кончиками пальцев цветов на обоях, проходясь по контуру, выводя своеобразные узоры и замолкая совсем на мгновение. Будто бы ради передышки, чтобы обдумать заготовленный ответ. — Просто давай проверим. Если тебе станет больнее — просто перестанем, хорошо?       Азарт, интерес. И меня, и его завлекло в эту лавину, заволокло рассыпчатым снегом, вязкой жижей, утопило в бесконечном море. Теперь я должна отвечать за свои поступки как никто другой, давая каждому детальное объяснение и тысячу и один аргумент в поддержание того или иного выбора. Вот только Финну было не впервой испытывать что-то подобное, даже если это и было в рамках сериала. На съемках ты живешь чужой, выдуманной сценаристами жизнью, но морально проносишь это все через себя, делая выводы, получая определенный опыт, извлекая из содеянного для камер деяния плюсы и минусы, коря или хваля себя.       — Ты навсегда исчезнешь из моей жизни, если мне будет больно. Просто пообещай. — по его взгляду видно, что он обещает, клянется всем, чем может, даже чем и нельзя, потому что он уверен в том, что, какое бы ни было принято решение, в зависимости от ситуации, оно будет принято обоюдно, верно.

«Привет, мир. Мне одиннадцать, и я никогда не верила и не буду верить в родственные души. Мои родители не предназначены друг другу судьбой, но любят друг друга. Наверное, все еще любят. Мне кажется, необязательно быть чьим-то соулмейтом, чтобы вы вступили в брак и прожили счастливую жизнь.» 23.04.2013 год.

«Доброго времени суток всем, кто это читает. Я не уверена, что родственные души так быстро стираются из твоего сердца. С кожи, из подсознания, но не из сердца. Вряд ли ты забьешь на то, что кто-то был предоставлен тебе судьбой; а ты так легко от него отказался. Возможно, это самый ужасный поступок в твоей жизни, самый трусливый и необдуманный, поэтому вечером пятого июня две тысячи восемнадцатого года я поцеловала своего ненавистного соседа, чтобы понять, так ли все легко и безболезненно. Экспериментально.»       Нежно-фиолетовые простыни зашуршали под телом севшего на них парня, такого яркого, улыбчивого, солнечного любимчика, противоположностью. В радужке сверкал свет от настольной лампы, освещающей аккуратные черты лица, обрисовывая ровный контур губ, каждую особенность кожи, завивая черные ресницы, темные волосы, идеальными кудрями спадающие на лоб. Я бесстыже пялилась на сидящего рядом, без попытки скрыть все это, отвести взгляд, оправдаться. Потому что в следующий момент тонкие пальцы заскользили по моей коже, вырисовывая, точно как на обоях, неясные узоры на щеках, шее, ключицах, порхая над кожей, изредка даря теплые прикосновения и тут же исчезая, пропадая в небытие. А после, почему же так медленно вместе с прокатившимся по телу теплом, губ коснулись чужие, но такие знакомые губы, почти невесомо, нерешительно. Ведь в первый раз в жизни этого очень ждали. Изнывали от желания. Я не хотела ничего говорить, чувствуя не предполагаемую боль, а тепло, поддаваясь перешедшим на бедра рукам, касаясь кудрявых волос в ответ. Мягкие. Господи боже мой разве так можно. К которым придется привыкать, которые принадлежали парню, с желанием посасывающему мою нижнюю губу, изредка касаясь ее зубами. Я обещаю привыкнуть, если ему не больно. И он чувствует слишком большую свободу действий, вплотную примыкая ко мне всем телом, скрещивая ноги на постели и оглаживая выступающие бедерные косточки, посылая в мозг сигналы, отключающие чувствительность ко всему, кроме него, такого желанно-горячего, зашедшего чуть дальше простой проверки, переходящего поцелуями на шею и вновь видя одобрение в виде запрокинутой головы. Не в силах размеренно дышать, я глубоко вдохнула, чуть не подавившись воздухом, когда ладонь Финна съехала под футболку, попадая большим пальцем в пупочную впадину, совершенно случайно, но разжигая что-то непривычное внутри с новой силой, вырывая из горла сдавленный, хриплый стон. Если он сейчас же не прекратит, это дойдет до нежелательных последствий.       — Только после твоего дня рождения, малявка, — опаляя и так горячую кожу у ушной раковины, прошептал Вулфард, резко убирая руки и отодвигаясь, напоследок оставляя на губах быстрый поцелуй и плюхаясь поперек кровати. — Иначе тебе придется навещать меня, глядя в решетчатые окна.

чертенок. с присущими только черту резковато-идеальными чертами лица и повадками.