и я хочу выстукивать твое имя азбукой Морзе.

      Бывают моменты, когда ты закрываешь глаза, понимая, что буквально вчера все тебя устраивало, а уже сегодня что-то внутри неприятно ныло — наверное, сердце — напоминая о своем существовании, которое, честно говоря, никому не было важно. Знаете, есть даже множество песен, где люди, изредка фальшивя, поют что-то о высоком чувстве в настоящем времени, а потом, используя прошедшее, добавляют, что бесповоротно потеряли и жалеют. Глаза слезятся из-за взгляда на светлеющее за окном небо, принимающее нежно-голубой оттенок, а у горизонта — чуть красноватый, переходящий в лиловый. sophia: тЕА!!! ГДЕ ТЫ? 12:34       Телефон, странно-часто жужжащий и дико раздражающий тем, остался, без размышлений, в раздевалке, в портфеле, под наскоро закинутым туда бордовым худи и черными шортами. Сегодняшний день обещал быть чем-то вроде точки отправления, начавшись с шести часов утра, стакана с гранатовым соком и пробежкой по школьному стадиону. Мне даже удалось встретить на нем милую пару, которая, как оказалось, занимается здесь каждое утро — Август и Саманта. Август, австралиец, общавшийся с Сэм в сети около года, решил, что хочет увидеть ее в реальной жизни, а Саманта, живущая в Канаде с самого рождения, уговаривала родственников на посещение небольшого материка. В итоге парень со светлыми пушистыми волосами уже через трое суток после своего решения сидел в кресле напротив своей рыжеволосой судьбы с покраневшими щеками, разглядывая витиеватую букву А на ее предплечье. Когда дело дошло до вопроса о моем соулмейте, я, состроив как можно более безэмоциональное выражение лица, слабо пожала плечами и ответила, что не намерена искать того, кто предназначен мне судьбой, потому что не всегда ты счастлив с тем, чья буква имени или фамилии цветет у тебя на коже. Август согласно покивал, а его девушка, смутившись, сказала что-то вроде «с тем, кто предназначен тебе, ты испытаешь те эмоции, что не испытаешь с другими» и потупила взор, уставившись на белые кроссовки на моих ногах. Когда стадион начал заполняться учениками средней школы — просто гуляющими или тоже пришедшими на разминку - я, пожелав ребятам удачи в личной жизни, покинула задний двор школы, на ходу звоня домой, чтобы оповестить брата или маму, что вернусь я как минимум в четыре часа дня, потому как мистер Морган решил устроить сегодня массовую тренировку всех групп разом. Трубку взял заспанный брат с охрипшим голосом, который даже ничего не успел сказать, лишь слушая короткий монолог, закончившийся отклоненным вызовом и гудками. И сейчас я, сидя на полу и жадно ловя взглядом движения преподавателя и его партнерши, была по-настоящему свободна от тревоживших меня мыслей. Под боком, упирая ладони в светлый ламинат, сидел Трой, мой постоянный партнер в парной хореографии, и отбивал указательным пальцем быстрый ритм. Чуть вьющиеся волосы от пота стали почти прямыми, поэтому он закрепил их найденной у меня в портфеле темной заколкой с четырехлистным клевером, а черная майка была давно откинута в сторону. Морган не одобрял «оголения» учеников мужского пола в зале, а тем более — при девочках, но сегодняшний день стал чем-то вроде исключения, потому как сегодняшнее занятие выдалось особенно жарким, а нытья слушать вовсе не хотелось, из чего следовало негромкое «снимайте уже». Не сказать, что кто-то из представительниц «слабого» пола особо засматривался на сидящих рядом партнеров, но внимание обращали, по-лисьи сверкая глазами, потому что, без преувеличений, смотреть было на что, поэтому ни один из парней не особо смущался, выставляя свое тело на показ таким образом.       — Ты такая рассеянная, — прошептал Трой, чуть наклонив голову в мою сторону, но не переставая взглядом следить за набором движений в представленной нам хореографии, которую, хочешь, не хочешь, а учить придется каждому, потому что от четкости движений и пластичности партнеров зависит дальнейшее будущее, в котором вылет — не такая уж и хорошая перспектива. — Все в норме?       Мисс Кларк изгибается в спине, опираясь на подтянутого преподавателя, и, вновь поднимаясь, делает поворот вокруг себя, от чего юбка ярко-оранжевого платья волнами огибает воздух и приземляется на пол лишь через пару секунд.       — Все нормально, — натянуто улыбнувшись, я выпрямила ноги, до этого находившиеся в «бабочке», и, опираясь на руку, приняла вертикальное положение. Парень нахмурился, но больше вопросов, к счастью, не задавал. — Было бы неплохо, если бы сегодня вел ты. Я и правда чувствую себя не очень хорошо.       Либо Картер просто не подал виду, послушно кивнув, либо полностью понял меня, но допроса не устроил, отложив все в долгий ящик. Так или иначе, все это забылось уже через пятнадцать минут, когда поддержка превратилась во что-то излишне грубое и неуместное, а преподаватель с нажимом провела по спине в месте прогиба, повторяя, что я должна расслабиться. А поддаться уже совсем не чужим рукам, как бы того ни хотелось, не получалось — я висла в воздухе, напрягая каждую мышцу, оставляя между его ладонью и моими лопатками как минимум пару миллиметров, ставила ноги не в опасной близости, как того хотелось хореографам, к его, распаляя воображение смотрящего, а отодвигалась как можно дальше. Роуз, не привыкшая скрывать свои эмоции, в очередной раз цокнула и искоса взглянула на меня темно-карими глазами, что-то пробубнив себе под нос, а Трой, вновь не находя моего ответа в движениях, окончательно «сдулся» и со вздохом опустил голову мне на плечо. Еще через полчаса «кривляний», как смело выразилась мисс Кларк, усмехнувшись, я начала впитывать всю ту информацию, что пытались до меня донести, и смело касалась стоящего передо мной шатена, то ложась на подставленную руку, то огибая ногу, словно змея, в элементе танца. В итоге, мокрая до нитки, с прилипшими ко лбу прядями волос, выбившимися из высокого хвоста, и с болью в мышцах я наскоро приняла душ в женской раздевалке, выполненной в светлых тонах — два ряда шкафчиков: слева и справа, серые и бежевые, — тех же расцветок лавочки, душевые, состоящие из леек на потолке, плитчатых стен и шуршащих зановесок, ничего лишнего — и, переодевшись в сухое худи и шорты, наконец взглянула на экран телефона. Завязав шнурок на втором кроссовке, я поднялась на ноги и быстро ответила на сообщение Лиллис, изредка клацая отросшим ногтем по экрану.

me: я в полном порядке, была на хореографии. слава трою, он не выдавал моего максимально растерянного состояния. 13:45 me: ты как¿ что-то случилось? 13:46

sophia: ДА, СЛУЧИЛОСЬ 13:46 sophia: ГРЕБАННЫЙ ФИНН ВУЛФАРД НАПИСЫВАЛ МНЕ ВСЮ НОЧЬ, ПОТОМУ ЧТО: <пересланные сообщения> 13:47 finn: мне плевать, что она заблокировала меня, но 4:32 finn: она не так поняла? 4:32 finn: я просто черт его знает, что делать 4:33 finn: где она будет сегодня в два? 4:50 sophia: если бы ты поговорила с ним, то было бы, возможно, неплохо 13:48

me: ээ, ладно. 13:48 me: спасибо тебе, люблю хо 13:48

sophia: лишь бы больше не писал в пять утра хх 13:48       Я вышла на улицу, закинув на одно плечо ручку синего рюкзака. Прохладный ветер подул во все еще влажное от воды лицо, бодря и откидывая с щек растрепанные волосы, чуть трепя по макушке, наводя на голове еще больший «беспорядок», как любят выражаться тысячи авторов. Идя вперед по улице, можно было заметить как минимум с десяток счасиливых пар, держащихся за руки и даже кормящих друг друга зефиром, и я еле сдержалась, чтобы не подойти к одной из таких и не спросить, а соулмейты ли они. Потому что моя родственная душа эгоистична и противна, а буква уже покрыта мелкими царапинами от железной губки.

буквы просто так не оттираются.

me:? 14:05

wolfhard: разговаривать со стеной, оказывается, не так-то плохо. я не люблю ту девушку. 14:05

me: и что? это не так важно. 14:05

wolfhard: не закрывай сегодня окно, я зайду ;)) 14:06

me: ага, не сломай себе ничего что-нибудь

wolfhard: Дафферы убьют меня 14:06       Сунув телефон в передний карман шорт, я свернула в шоколадницу, так как еще со вчерашнего дня пылала желанием выпить горячего шоколада с вишневым пирогом, а его, за что я готова выдвинуть сотню аргументов, готовят лучше всего именно здесь — и, к тому же, здесь на смене должна быть Саманта, которую я и повстречала с шесть часов назад, решив устроить разминку, о чем я пожалела, заявившись на тренировку, потому как все то, что я уже проделала, пришлось повторять, что на мышцах отразилось как второе пришествие. Взгляд радовали столики цвета жженой умбры и того же цвета стены, будто бы выложенные из кирпича, перекрывающиеся то там, то там светлой древесиной, на местах стульев, заставляя чуть ли не урчать от чувства домашнего тепла, располагались обитые светло-медного цвета тканью объемные кресла с яркими подушками. В носоглотку просочился сладкий запах пряностей и шоколада, пробуждая аппетит, хотя, вроде как, еще секунду назад хотелось только большими глотками пить холодную воду. Пройдя к прилавку, я остановилась с зависшим на бликах на стекле взглядом, задумавшись о том, насколько было бы глупо сейчас встретить Финна, если вчера я наговорила ему так много всего, по телефону, не давая даже ответить, а сейчас бы, словно рыба, открывала и закрывала рот, не находя нужных слов — либо все выражения были исчерпаны еще вчера, либо просто не хотелось в лицо говорить что-то подобное, страшась еще сильнее раскраснеться. И здесь, как назло, сработала та самая система «вспомнишь солнце — вот и лучик», и этот самый лучик, успела я только перевести взгляд на темно-зеленую доску с напитками, как по позвоночнику, едва касаясь через ткань худи кожи спины, скользнул прохладный ветер, а буква под ребром напомнила о себе колющей болью. mbb: привет. наверное, ты меня знаешь, потому что у финна тот еще помойный рот. 14:10 mbb: я милли. 14:10 millie: и я чертовски устала слушать его возмущения. поговорите, пожалуйста. я уверена, что не первая и не последняя, кто слушал это все и пишет сейчас тебе. 14:11       Неужели он, та еще головная боль, додумался писать девочкам ночью, мучая тех разговорами, которые, я была уверена, не были приоритетнее полноценного сна. Однако, узнавался тот самый старый-добрый — вряд ли он, конечно, добрый, хотя можно и поспорить на эту тему, но все это уже совсем другая история с другими лицами, возможно, разделенная на n-ное количество действий и записанная Грибоедовым или Пушкиным в виде стихотворного текста — Вулфард, во всей красе, со всеми замашками, но с более длинными волосами, несуразно длинными конечностями и ростом выше метра семидесяти. При том, что я со своими метр шестьдесят попадала под его насмешки не раз — он мог спокойно поставить мне на плечо руку, словно на подлокотник, продолжая увлеченно слушать Джека или Уайатта. Парень обладал отнюдь не низкой самооценкой, поэтому терпеть его издевки приходилось даже при изрядной усталости и мигрени, простреливающей виски в течение всего дня. Парень с копной кудрявых волос цвета вороньего крыла мог смутить одной своей шуткой, одним своим взглядом и одним своим видом. В меру худой, в джинсах и с полотенцем на голове, он смущал так, как смущают подростков постельные сцены в фильмах, которые они смотрят, сидя на диване с родителями — до алых щек, пустой головы и взгляда, упирающегося в пол, ведь он, оказывается, такой интересный, а люстра-то какая красивая, но полотенце — отдельный вид искусства.       — Финн, просто надень чертову футболку, — прошипела я, закрывая глазок камеры на телефоне, потому как вряд ли кто-то из девочек хотел бы видеть, кем именно является мой друг, да и компрометирующие фото, слитые в сеть, явно были бы лишними. — Они твои фанатки, поэтому лучше вообще уйди. — Солнышко, а с кем ты разговариваешь? — нарочито громко спросил Вулфард, привлекая к себе не только внимание девушек с экрана, но и Генри, принимающего душ после купания в бассейне — я занимала очередь первой, поэтому уже с полчаса сидела на первом этаже и разговаривала с Моникой и Оливией.       Кудри, закрывающие лицо, когда тот наклонял голову вперед, и полотенце спасли телефон от поломки динамиков из-за визга, но мои щеки, вновь предательски краснеющие, вряд ли бы уже что-то спасло. Кареглазый, уперевшись локтями в спинку дивана с темно-бежевой обивкой и приобняв меня за плечи, касаясь пальцами ключиц, оставил на моей шее с десяток поцелуев, называя меня всевозможными вариациями имени Тереза — Теа, чайная плантация, чаинка и все тому подобное, не скрывая громких причмокиваний. И возмутило это не только меня, хотя, наверное, старший брат, спускающийся по лестнице в темных шортах и майке, уже привык к такому развороту событий и не обращал никакого внимания.       — Ялюблютебя, — выдохнул сосед мне прямо в ухо, оглушая громким вздохом, поэтому я не обратила на этого особого внимания, посчитав, что тот опять употребил еще одну вариацию, которых у него было столько, сколько старых песен в памяти и пластинок на полках. Бесчисленное, бесконечное множество.

в линиях на твоих ладонях песок с Марса, а принадлежащее тебе сердце больше человеческого в два раза.*

      Парень с самым искренним сиянием в темно-карих глазах привлекал, манил своим характером выходца из ада, несуразно-красивой внешностью, улыбался так, что сводило ноги в коленных суставах, но, хотя он и говорил без умолку и, чаще всего, без особого смысла, с ним хотелось больше всего молчать, не ища ответов на вопросы, не нуждающиеся в том, без верных аргументов, утверждений и всего прочего. Но, если даже с ним и приходилось держать язык за зубами, — чаще всего это выражение применялось именно при описании тишины от моего лица в его сторону — то это все было в следствии чего-то очень страшного. Если бы он когда-то молчал, сидя рядом со мной более трех часов, то я бы уже начинала готовиться к скорби.

когда ты кружишься под чьей-то рукой с тихим смехом, неумело стоя на высоких каблуках, а рядом с тобой тот, кто дорог тебе, ты никогда не пожалеешь о том, что тогда, в свои пятнадцать лет, ты вальсировала в бледно-сиреневом платье ниже колен с длинным подолом и пышной юбкой в магазине одежды, неловко ступая по полу, потому что эти туфли были слишком неудобными., но ты была искренне счастлива, зная, что он, в красно-черной рубашке в клетку поверх темной футболки и джинсах, такой счастливый, искренне радующийся всему происходящему. лучшая его сторона.

me: финн, пообещай мне, что ты просто не скажешь ей всего того, что была вынуждена слушать я, хорошо? 14:19

wolfhard: что? 14:20 wolfhard: твою мать, тереза 14:20 wolfhard: ты нравишься мне. ты! 14:20 wolfhard: где ты сейчас? 14:21 wolfhard: хотя, стоп, даже не говори. я знаю. 14:21       Пока я сидела за одним из столиков у стилизованных под кирпичную кладку стен, кожу где-то под ребрами обжигало, а в голове стучал звук шагов, частенько будивший меня по ночам привычным откликом. Это напоминало слуховые галлюцинации, необоснованно являющиеся через каждый час, полчаса, но уже такие привычные. Иногда я слышала эти шаги не только в своей голове, но и на яву, тогда они смешивались воедино, превращаясь в один цельный звук, заставляющий задыхаться от собственных чувств. Мы можем стереть друг друга с кожи, из памяти. Мы можем освободиться.

me: прости меня, джей-джей :< 14:25