Insane Asylum

Осеннее солнце, которое только делало вид, что грело покатые горные склоны, ещё находилось в своём зените и ярко светило в закрытые решётками окна Дэзеспуара, пока обитатели нижнего уровня мирно посапывали в своих камерах. Они не ведали солнечного света, у них всегда была ночь. У каждого заточенного был свой особенный режим существования: в определённые часы их внутренние будильники заводились звонкой трелью и тормошили сознание, чтобы то скорее отходило ото сна, и узники своих болезней нехотя вставали. Бывает, что их пробуждают от сладкого сна: однажды Хосоку приснилось море и крик чаек, а он собственной персоной стоял на крутом берегу и чувствовал себя свободным, но в реальности морем оказалась вода в раковине охранников, а шум чаек – истошными криками соседей. Вот тогда Чону кажется, что хуже и быть не может. Ругнувшись на свою нелёгкую судьбу, Хосок поднялся с жёсткого матраса и потянулся. По его представлениям уже должно было быть утро, но в тёмных камерах и не менее тёмных коридорах без окон сложно было определить время суток. Где-то поблизости заскребли по тонкой стене так, что по коже пробегали неприятные мурашки от противного звука. “Значит, день всё-таки” - пронеслось в голове Хосока. Скрежетал ногтями никто иной, как сосед молодого человека – Минсу, буйный шизофреник, который, словно часы, ровно в два дня начинает сдирать ногтями штукатурку со стен, зля всех в округе, включая охранников, ибо звук и правда отвратный. Вчерашний приступ Хосока забрал у него слишком много сил и энергии, поэтому он аккумулировал её больше двенадцати часов, гуляя по морскому побережью и слушая мерные крики чаек, пролетающих над головой, в самом спокойном сне, который только видел Хосок. Приступы наступают неожиданно и необратимо, разжигая внутри молодого человека адское пламя, рвущееся наружу. Тогда Чон ничего не видит и не слышит, кроме своей злости и внутреннего голоса, хрипящего такие слова, как «убей», «выпотроши», «вырви кишки, как в прошлый раз» и многие подобные. Движимый разрушающими эмоциями Хосок кидается на агрессора и, не контролируя свою силу, которая, к слову, была огромна и сокрушительна, калечит. В самый первый приступ молодой человек расцарапал в кровь шею своего преподавателя математики, что поставил ему за очередной тест плохую оценку, и парня никто не мог оттащить от учителя, настолько сильно он вцепился в ненавистного человека. После того случая за Хосоком стали внимательнее следить и стараться не допускать конфликтных ситуаций. Но эти меры предосторожности сыграли злую шутку с теми, кто их придерживался. Злоба на людей, мир, несправедливость накапливались внутри Хосока, и парень был словно наполненный до краёв сосуд, жидкость из которого вот-вот должна была выплеснуться. Но сам молодой человек ощущал себя вулканом: агрессоры-землетрясения всё подталкивали и подталкивали злость-лаву к самому жерлу, провоцируя извержение. И по представлениям Хосока извержение его вулкана должно было быть посильнее Кракатау. Так и произошло. Последней каплей стала мелочь – Хосока просто случайно задели плечом в школьном коридоре. Но этот пустяк добил терпение и выдержку парня. Первым, кому досталось, стал тот неудачливый парень: Хосок на бегу повалил его на пол ударом кулака в челюсть, потом сел на парня верхом и продолжил избивать его. Глаза Чона застелила пелена гнева, он ничего не соображал в тот момент и видел перед глазами только то кровавое месиво, в которое превращалось лицо ни в чём неповинного парня. Когда Хосока пытались оттащить от еле дышавшего ученика, по первое число досталось и добровольцам. Чон напоминал разъярённое животное в тот момент, гнев оказался отличным катализатором для нечеловеческой силы парня, а злости в нём было действительно много. Пытающихся остановить приступ учителей Чон покалечил не меньше: географичка была спущена с лестницы третьего этажа, учителя корейского Хосок побил головой о стену несколько раз так, что чуть не пробил тому череп, паре учеников, прилагающих усилия в утихомиривании, Чон сломал руки, а ещё одному вывернул тазобедренный сустав. Пустившись в бега, Хосок сбросил с лестницы ещё нескольких человек, а сам выпрыгнул в окно со второго этажа, чтобы быстрее сбежать. Но в этом он и просчитался. Пока он поднимался и отряхивался от стекла, его повалили обратно на землю приехавшие на вызов полицейские. После этого страшного случая Чон встал на учёт в местном отделении полиции, и вплоть до своего совершеннолетия, когда он поменял своё имя на Чон Джейхоуп, парню приходилось контролировать эмоции или выплёскивать злость в тайне от других. А как только возраст перестал ограничивать действия молодого человека, он пустился во все тяжкие: сначала наркотики, как способ забыть себя и свои проблемы, алкоголь, что словно желаемое море, топил в своей глубокой горечи всё плохое, случайные связи и бесчисленные бордели. В одном из борделей, счёт которым был потерян несколько лет назад, Хосок наконец нашёл действенный способ выходу своих эмоций. Развлекаясь с очередной шлюхой, Чон, приближаясь к пику, сдавил горло девушки слишком сильно, и та чуть не задохнулась. Всё было бы хорошо, если бы молодому человеку не понравились её отчаянные хрипы, смешанные со стонами удовольствия. Тогда Чону в голову пришла идея немного помучить шлюху, лишь бы снова услышать её стенания. Хосок взял с тумбочки зажигалку с сигаретами и прикурил одну, рывком входя в девушку на всю длину. Когда сигарета начала потихоньку тлеть, Чон смахнул пепел на нежную кожу груди шлюхи, и та вскрикнула от боли, дёрнувшись в сторону, и доставила тем самым ещё больше наслаждения зарождающемуся маньяку. Чон продолжал трахать девушку, туша об неё сигарету за сигаретой, подпаляя огнём зажигалки соски. Когда игры с огнём и однообразные крики ему надоели, Хосок достал из куртки свой складной нож и оставил первую царапину на животе шлюхи. Режущая боль породила совсем другой вскрик жертвы, и это разжигало в Чоне новые ощущения: он чувствовал оставшуюся злость внутри одновременно с наслаждением от причинения боли другим. Вскоре на животе шлюхи не осталось живого места, а ещё через некоторое время Хосок, увлёкшись новой забавой, совсем вспорол живот девушки, и её внутренности окрасили белоснежные простыни и руки Чона цветом ярости, выплеснувшейся из молодого убийцы. Если с наступлением полной дееспособности жизнь Хосока пошла под откос, то после той роковой ночи она полетела вниз, как камень, сброшенный с крыши. Все мысли Чона отныне были заняты теми чувствами, что были вызваны страданиями шлюхи. То звериное вожделение, с которым он наносил одну рану за другой, высекал из нежного тела девушки памятник своему умалишению, разрезал податливую плоть острым ножом по образу мясников, пугали только первые несколько минут после смерти первой хосоковой жертвы. Чон просто сидел на окровавленных простынях весь в липкой крови и смотрел со страхом, смешанным с уважением, на своё творение в полном молчании. И только стоило в голове чему-то щёлкнуть, как Хосок зашёлся в заливистом хохоте. То был смех безумного, потерявшего все тонкие ниточки, до этого момента связывающие его со здоровым рассудком, смех новорождённого маньяка, которому убивать людей ради потехи – обычное дело. Чон Хосок умер не в день совершеннолетия, Чон Хосок умер в ночь с тридцатого ноября на первое декабря, когда умирает осень, и рождается зима, тогда родился Чон Джейхоуп – новый Джек Потрошитель. Несколько месяцев после «перерождения» Хосок не предпринимал никаких действий для повторения ночи, перевернувшей его жизнь с ног на голову. Он жил в снимаемой квартире, как обычный человек, вёл себя более чем спокойно, и никто бы не подумал на такого жизнерадостного парня, что он убийца. Да, иногда соседями наблюдались маленькие странности за молодым человеком. Например, он мог прийти домой под ночь, при этом трясясь всем телом и бормоча несуразные вещи. А иногда Хосок, когда выходил на якобы работу по утрам, был злым, как чёрт, и материл всё, на чём только свет стоит. Конечно, это настораживало соседей, но происходило настолько редко, что не вызывало особых криминальных подозрений. А Чона и нельзя было ни в чём заподозрить. Близилась середина весны, а на его совести висело одно единственное убийство той самой шлюхи. Но за напускным спокойствием пряталась буря ломки. Хосока мотало по полу, он выл и кричал на всё, чего достанет взгляд, избивал диванные подушки, потому что больше нечего, а в особо тяжёлых случаях избивал и себя. Однажды, когда держать злость и желание убивать в себе стало просто невыносимо, Чон приковал себя верёвкой к батарее. Утихомирившись, он пододвинул к себе ноутбук и вдруг захотел забить в поисковике свои симптомы. «Шизофрения». Чёрным по белому. Правдой по сознанию. Кувалдой по голове. Конечно, это могла быть и неправда, ведь это заболевание невероятно сложное и тернистое, а Хосок испытал на себе лишь часть основных симптомов, но обида за самого себя больно кольнула сердце. Отвязав себя от батареи, Чон с пугающим спокойствием взял тесак с кухни и любимую зажигалку и пошёл к соседке. Женщина долго не открывала. Стучать, почти ломясь, в закрытую наглухо дверь быстро злило и надоедало, Хосок начинал злиться. И как только ничего не подозревавшая женщина открыла дверь своей смерти, на неё налетел разъярённый вихрь. Чон бил прицельно в висок, чтобы на время жертва потеряла сознание. Затем он оттащил обмякшее тело женщины вглубь квартиры, не забывая закрыть за собой дверь. Затащив жертву в первую попавшуюся комнату, Чон посадил тело на стул, привязал к нему своим ремнём с брюк и пошёл на кухню посмотреть, с чем ещё можно поиграть. Женщина очнулась быстро, Хосок даже не успел разогреть до нужной температуры масло. Что убийца и упустил из внимания, так это рот женщины: он не был заткнут, поэтому пришедшая в себя начала истошно кричать. Да так, что Хосоку пришлось затыкать ей рот кухонным полотенцем, загнанным в глотку почти наполовину. Вернувшись к жертве с кастрюлькой ещё кипящего подсолнечного масла, Чон уже начал испытывать будоражащие сознание чувство предвкушения наслаждения от чужой боли. Хосок видел дикий страх и непонимание в глазах женщины, это веселило его получше всех развлекательных шоу вместе взятых. Он аккуратно вынул полотенце изо рта жертвы и запрокинул её голову так, чтобы удобно было пользоваться глоткой женщины. Открыв уже не сопротивляющейся жертве рот, Чон медленно начал заливать кипящее масло; оно шипело и пенилось, а тело женщины замоталось из стороны в сторону, и ни единого звука: голосовые связки были почти сожжены. Когда масло в кастрюльке закончилось, Хосок даже разочарованно вздохнул. Женщина как-то слишком быстро умерла от болевого шока и так и осталась сидеть с запрокинутой головой и открытым ртом. В глазах её навсегда застыл склизкий ужас, а из пищевода ещё долго доносилось шипение масла. Полюбовавшись ещё немного на своё творение, Хосок просто ушёл, предусмотрительно перед этим забрав документы хозяйки его снимаемой квартиры, где числилось имя Чона. Он шёл в никуда, бездумно шагая по опустевшим улицам. Ветер неприятно пробирался под куртку нараспашку с легкой кофтой и пересчитывал рёбра. Внутренний счётчик грехов постепенно набирал обороты, как и Хосок набирал обороты в совершениях дальнейших преступлений. Чона поймали через полгода, когда следователи смогли наконец выявить одну похожесть в совершаемых им жестоких убийствах. У всех жертв последней пыткой, что добивала их, кроме женщины соседки, было вспарывание живота. Завершающий “надрез” делался одной и той же рукой, не профессионала, под похожими углами и с одинаковыми рубцами. По показаниям немногочисленных свидетелей и патрульных, замечавших странного человека, Хосока удалось вычислить и довольно быстро задержать. Но как только подозреваемого доставили в допросную, у всех, включая начальника отдела, возникло стойкое сомнение насчёт пойманного. Хосок вёл себя крайне спокойно, даже слегка напуганно и будто не понимая, что происходит. Он выглядел, как среднестатистический гражданин, ничем не отличающийся, невероятно молчаливый, поэтому особо внимательные следователи заподозрили проблемы с психикой и выписали направление на проверку вменяемости. Как и предполагалось, у Хосока была обнаружена гебефреническая форма шизофрении, поэтому вместо нескольких десятков лет гниения в местах не столь отдалённых, Чона отправили в весьма далёкое место – швейцарскую лечебницу для особых душевнобольных Дэзеспуар. Услышав свой диагноз на заседании суда, Хосок болезненно ухмыльнулся. Он знал. *** Ли Чжухона, одного из лучших врачей лечебницы, вызвали принять нового пациента и осмотреть его для определения уровня содержания нового пациента. В просторном кабинете его уже ждали несколько человек: молодой парень в смирительной рубашке сидел на стуле, а рядом с ним стояли двое охранников. Сопровождающие молча поклонились врачу и вышли из помещения, оставляя пациента на попечение специалисту. С первого взгляда на больного Чжухон задался вопросом: что здоровый человек забыл в этой дыре? На врача смотрел уверенный в себе и спокойный, как удав, молодой человек, сложившаяся ситуация его, видимо, никак не смущала. – Что ж, Чон Джейхоуп, - начал осмотр Чжухон, заглянув перед этим в больничный лист пациента, выписанный ещё следствием, - Вас признали больным шизофренией, вы признаёте это? – Догадывался, но не мог знать наверняка. - голос Хосока был низким, но звонко отражался от стен кабинета. – Понимаю. Когда вы начали чувствовать себя странно, если вообще чувствовали? - продолжил опрос Ли, читая краткое содержание дела пациента. – Ещё в детстве, мне всегда трудно было сдерживать злость, я постоянно дрался с мальчишками, кожа на костяшках не успевала заживать. Однажды в школе я расцарапал шею своему учителю математики... Чжухон быстро поднял настороженный взгляд на пациента. И как он не заметил раньше: левое веко едва заметно подрагивало, зрачки расширены больше положенного, а под смирительной рубашкой пальцы нервно перебирали ткань. – ...он поставил мне пятую двойку подряд. Это бы очень сильно расстроило родителей. Я просто не сдержался и набросился на него. - Хосок смотрел врачу прямо в глаза, а тело его уже стало заметнее трястись, - Я жалею об этом... – Жалеете, что расцарапали учителю горло? – Жалею, что не вонзил ему ножницы в глотку прямо там. - безумно выплюнул Хосок; глаза его налились кровью и расширились, он утробно зарычал, тело накрыла лихорадка. Чжухон быстро позвал охрану и санитаров с транквилизатором, и через пять минут буйного пациента удалось успокоить. Уже вечером к Ли в кабинет зашла дежурная медсестра, чтобы спросить результаты обследования нового пациента, так как тот очнулся от парализующего лекарства, и нужно было определить, в каком уровне его держать. Чжухон молча выслушал медсестру, стоя у открытой форточки и куря уже седьмую сигарету. Нет, он, конечно, за свою практику видел буйных, но буйных шизофреников с гебефренической формой – никогда. И только до конца приведя мысли в порядок, врач хрипло ответил медсестре: – Однозначно нижний уровень. И вот уже три с лишним года Хосок не ведает солнечного света, забывается в мечтах о морском берегу и периодически бредит убийствами в мрачных подземельях психбольницы. За это время он выходил из своей камеры только в одно помещение – «купальню» – большой и не менее мрачный зал с огромными колбами с водой. В эти колбы «макают» особо буйных пациентов. О предназначении таких процедур максимально длинным и содержащем смысл ответом было замечание охранников об “излишне жестоких методах лечения”. Как он может вылечиться от шизофрении путём барахтанья в мутной воде, Хосок не знал, но сопротивляться не мог. По подсчётам Чона сегодня наступил день купаний, а значит нужно готовить свои лёгкие ко встрече с враждебной стихией. Вот слышен топот охранников и санитаров, вот громоздкий ключ с неохотой проворачивается в частично ржавом замке, вот к Хосоку подходят знакомые люди и облачают в родную смирительную рубашку, но у пациента сегодня нет сил буйствовать, как жаль, что читать мысли так и не научились... Хосока ведут под руки по длинным тёмным коридорам, освещаемым редкими мигающими лампами, такое ощущение, что потолки сейчас надавят на голову и вожмут её в шею, а потом и вовсе придавят своим весом, оставляя одно мокрое место. По мере того, как процессия шла в купальню, к дверям камер подбегали другие больные и высовывали руки через щели решётчатых дверных окошек, пытаясь зацепиться за кого-нибудь, не зная, зачем. Хоть Чон и привык к этому за три года, но все эти грязные руки с кривыми ногтями, заплывшие страхом и плохо освещённые лица, пробирающая до костей темнота и холод коридоров нагоняли жути на Хосока. Он никогда не мог знать наверняка, что его ждёт за очередным поворотом коридора и знакомой дверью купальни. Одну из многочисленных колб уже подготовили: болотно-зелёная вода бурлила и пенилась, санитары подготовили датчики, что всегда цепляли по всему телу Хосока перед началом процедуры. Поднявшись с помощью охранника на верх колбы, Чон вздохнул, набирая полные лёгкие воздуха, и нырнул. Вода в колбе всегда была леденяще холодной и неприятно жгла кожу. Молодой убийца, а эти три года – пациент психбольницы «левитировал» в ненавистной воде пару минут, пока не начал заканчиваться воздух. Чон бился кулаками и головой о стены колбы, прося выпустить, но её стеклянные стенки были слишком толстыми, чтобы их можно было разбить. Скоро всё начало плыть перед глазами, руки раздвоились, а и так мутный вид стал ещё более размытым. Хосок думал, что умирает, или хотел так думать. Он устало закрыл глаза и позволил бурлящей воде мотать его тело в колбе так, как ей вздумается. Сознание постепенно покидало Чона, он будто слышал крики чаек и шум волн на морском берегу его мечты. Парень, зажмурившись, пожелал, чтобы он оказался мёртв и просто попал в рай, и открыл глаза. Но крики чаек оказались криком его буйных соседей, а шум моря – водой из раковины охранников.