Insane Asylum

– Хосок-и, - из комнаты отца доносится его низкий и грубый голос, притворяющийся ласковым, - иди ко мне, поиграем. Маленький Шин никогда не отличался особой доверчивостью. С самого рождения мальчик был тихим и замкнутым в себе, не доверявшим свои чувства никому. Миловидная куколка, как его называли периодически прибегающие к маме подруги, рос чрезвычайно закрытым, как будто в его маленькой головке уже изначально было знание о том, что все люди – гады и подонки, готовые наплевать в душу, стоит только им раскрыться, поэтому Хосок прятался от всех, даже от матери – казалось, самого родного человека. И с одной стороны, правильно делал, что закрывался от людей: долгое время к нему не могли подобраться демоны, желавшие насытиться чистым ребёнком, невинной душой. Но с другой стороны... когда случилась трагедия, малыш не смог никому об этом рассказать... – Мальчик мой, - уже требовательно забасил отец, - папа ждёт тебя. И Хосок шёл, потому что ослушаться он не мог, воспитание не то. В спальне отца были задёрнуты массивные шторы, не пропускающие в комнату свет, кровать небрежно расстелена, а на ней восседал и сам отец. Рубашка мужчины была расстёгнута, штаны приспущены. В полумраке мальчик не мог разглядеть фигуру родителя достаточно чётко, но он заметил, как странно отец поглаживал ширинку, будто в штанах его спрятался маленький замёрзший зверёк, который был напуган и нуждался в поддержке. Мужчина поманил оторопевшего мальчика к себе и похлопал по месту на кровати рядом с собой, приглашая сына сесть рядом. Хосок послушно залез на мягкие простыни и уставился на отца своими огромными глазами. Родитель как-то странно вздохнул, сжимая штаны около ширинки сильнее, и облизнул пересохшие губы. Кажется, выйдя из оцепенения от красоты сына, мужчина наклонился к мальчику и снял с него просторную футболку, оставляя того в один трусиках. Хосок едва вздрогнул, но продолжил недоверчиво наблюдать за действиями отца. – Хосок-и, ты же любишь конфеты? - голос отца стал хриплым и переливался, словно густая карамель, - Любишь, я же знаю, - мальчик кивнул, - И леденцы любишь? - снова кивок, - Папа сегодня добрый, он достал тебе один особенный леденец, который ты нигде больше не сможешь попробовать. Я спрятал его в своих штанах. Хочешь попробовать? Хосок глянул на отца с толикой настороженности, но от предложения родителя отказаться не смог. Стоило мальчику легонько кивнуть, как мужчина уже повернулся к тому лицом и расстегнул штаны. Перед глазами Хосока предстало что-то странное, отец действительно достал его из штанов, оно чем-то было похоже на то, что было и у самого мальчика в трусах, только намного меньше. Мужчина, держа леденец рукой, поманил сына к нему и совсем тихо прохрипел: – Если будешь старательно его облизывать, доберёшься до начинки. И маленький Шин начал облизывать предложенное лакомство. Леденец был тёплым и мягким, от него ничем не пахло да и вкуса никакого не было. Сначала недоверчиво Хосок невесомо проходил языком по верхушке члена, пробуя снова и снова его с надеждой, что сладкий вкус появится. Захватив губками часть головки, Хосок всосал захваченную ртом кожу, облизывая её языком. Где-то сверху утробно прорычал в подушку отец, и мальчик оторвался от странного леденца. – Папа, он безвкусный. – Ах... Хосок-и, дорогой... если ты будешь лучше стараться, то вкус совсем скоро появится, обещаю. - мужчина раскраснелся, рывками хватал воздух. И Хосоку ничего иного не осталось, как продолжить облизывать член отца. Взяв леденец у основания, чтобы было удобнее, мальчик провёл язычком вокруг странной маленькой дырочки наверху, от чего отец почти вскрикнул, но не остановился. А когда Хосок хотел обхватить слишком большую для его ротика конфету полностью, то случайно задел прорезавшимися зубками головку члена. Тогда отец прогнулся в спине, а из той странной дырочки начала брызгать вязкая белёсая жидкость. Мальчик смотрел на истекающий леденец и не знал, что ему делать, но родитель сделал всё сам: мужчина обхватил голову сына и наклонил её к своему члену, хрипя что-то в роде «Вот вкусная начинка, слижи её всю». Хосок приблизил личико снова к леденцу и аккуратно попробовал жидкость. Она была чуть солоноватой, не сладкой, но и не противной, поэтому, активно помогая себя язычком, Шин постарался как можно быстрее съесть всю начинку. Отец с блаженным лицом откинулся на подушки, уложив сына рядом с собой. Леденец почему-то стал уменьшаться и падать, а через минуту и вовсе скрылся под тканью отцовской рубашки. Мужчина мерно сопел, поглаживая мальчика по волосам и приговаривая, какой он хороший. Родитель решил, что ему одной разрядки мало, поэтому стремительно сел на кровати, поднял сына и поставил перед собой. Мужчина осматривал худощавое тельце своего семилетнего красавца: светло-молочная кожа, что нежнее шёлка, аккуратные сосочки-бусинки, тонкие красивые ножки, выразительные карие глаза и мягкие чёрные волосы. Кожа мальчика будто была создана для поцелуев, поэтому мужчина незамедлительно захватил в плен нежную кожицу у пупка. Он целовал, проводил языком на коже сына незамысловатые дорожки, обсасывал сосочки и поглаживал податливое тело. Хосок смотрел на действия отца сверху вниз и в карих глубинах его глаз морем плескалось отвращение. То чувство, возникающее, когда случайно заметишь лужицу, оставленную котом, или по ошибке откроешь протухшие шпроты. Тогда где-то внутри сворачиваются в узел кишки и желудок грозится выйти наружу. Так себя в тот момент чувствовал Шин. Он смотрел, с каким вожделением отец уже сосёт его собственный маленький членик, надрачивая при этом себе. Хосок был ещё несмышлёным в таких делах ребёнком, чтобы что-то понять из действий мужчины, до того дня звавшегося отцом. Мальчик не понимал, почему от таких интимных прикосновений отец готов был выть на луну от удовольствия, в то время, как Шин думал, что его вырвет прямо здесь и прямо сейчас. Что-то надломилось в сознании ребёнка без надежды на восстановление. Через неделю всё повторилось. Отец снова предложил сыну конфетку, а тот, зная, что отказываться было бесполезно, а звать на помощь некого, ещё и ещё доводил мужчину до пика наслаждения. Вскоре к их развлечению присоединился старший брат Хосока. Сонхёк как раз проходил через период полового созревания, поэтому младший братик в качестве сексуальной игрушки неплохо помогал ему переживать одинокие ночи. В то время, как Хосок сосал член отца, его брат облизывал и даже пытался пропихнуться в попку к младшему, но терпел неудачу за неудачей, поэтому просто тёрся между половинок, не входя внутрь. Как только Хосоку исполнилось двенадцать, отец и брат посвятили его в таинство анального секса, так как посчитали, что мальчик достаточно подрос и готов принимать в себя жаждущие члены родственников. Глава семейства развалился на подушках, раздвинув ноги, чтобы сыну было удобнее ублажать его, а старший брат в этот момент раздевал Хосока, впившись ему в шею и оставляя яркие засосы. Подняв худощавое тело, Сонхёк почти скинул брата на кровать и поставил его так, чтобы ртом он работал у члена отца, а попка служила самому Сонхёку. Приподняв бёдра Хосока, старший смочил слюной палец и принялся разрабатывать братца. По началу Шин скулил от неприятных ощущений, но его затыкал большой член отца. А когда Сонхёк посчитал, что достаточно тому привыкать, сейчас всё само по себе растянется, и вошёл в узкий проход почти на всю длину, Хосок вскрикнул от режущей боли и от этого чуть не прикусил член отца. За эту неосознанную выходку Шина чуть не задушили, пока сзади в него вбивался старший брат. По ночам Хосоку виделось, как единственные родные убивают в нём человека. Днём он страдал в школе от нападок одноклассников, ну а вечером его чуть ли на раздирали в прямом смысле слова. Шин больше не мог чувствовать. Никаких эмоций, только физические чувства и ощущения, когда ему раздирали задницу и рот в кровь. Последняя эмоция умерла в Хосоке, когда он нашёл в себе силы рассказать всё матери, а та лишь болезненно взглянула на подавленного сына, и было в этом взгляде столько скрываемой несколько лет правды, что Шин буквально почувствовал, как погибает морально. Мать всё знала... Люди, давшие Хосоку жизнь, язык не поворачивался назвать их родителями, убили в нём всё светлое, лишили счастливого детства, да и счастья в целом. Шин теперь напоминал самому себе бессердечную машину: полное отсутсвие сопереживания, искренности. Ничего. Только желание причинять боль другим. Хосок рос невероятно красивым молодым человеком: к своим шестнадцати годам он был самым высоким в классе, подтянутая фигура, шелковистые чёрные волосы, что всегда были идеально уложены, и не выражающие ничего глаза притягивали к себе толпы девчонок. Но знали бы они, что родственники надломили в Хосоке не только психику, но и ориентацию... Да, иногда у Шина случались помутнения разума, и он позорно кончал от того, как его трахал брат или надрачивал член отец. Но то всего лишь физиология, против которой не пойдёшь. Или не только она?.. К концу школы Шин совсем обособился от общества, живя в своём внутреннем мирке. Постепенно он начал ловить себя на мысли, что его злит его положение подстилки. Невероятно злит. То, что его телом пользовались на протяжении двенадцати лет, не давало покоя. Поэтому Хосок начал лелеять планы побега. С трудом дождавшись совершеннолетия, Шин собрал все вещи в ночь на свой девятнадцатый день рождения, взял паспорт и новый телефон с изменившимся номером, и ушёл навсегда из этого дома, из этого района, из этого города. Он не стал мстить, но это не значит, что он просто так всё простил и забыл. Нет. Злость, новое для Хосока чувство, бурлило в венах и невероятно возбуждало. Хотелось секса, жестоко оттрахать кого-нибудь, чтобы хоть на миг понять, что испытывали те подонки, когда вбивали его тело в скрипучую кровать. Сеул встретил своего нового жителя с распростёртыми руками и открытыми настежь дверьми увеселительных заведений. Прогуляв накопленные за несколько лет деньги, Хосок взялся за ум и нашёл себе работу: бармен в нескольких клубах. Работа была не пыльная, и занимала всего несколько часов вечером, а вот днём и ночью Шин был предоставлен полностью сам себе. Молодой человек нашёл один дешёвый бордель для геев, где и проводил почти каждую ночь, вымещая всю накопившуюся обиду и злобу на телах миловидных мальчиков. Мальчики эти с похотливыми стонами прогибали тонкие спины и просили, чтобы Хосок вбивался в них сильнее. И Шин не мог им отказать: зажав горло очередной шлюхи, парень рывком вошёл в неразработанную дырочку какого-то Чиёля, срывая с его пухлых губ громкие стоны наслаждения, смешанного с болью. Тогда Хосок улыбается своей новоприобретённой улыбкой, которой пугаются все вокруг, от счастья, что кому-то сейчас больно так же, как и было ему. Шин упивался страданиями других, пока это не переросло в манию и своеобразное хобби. Хосок трахал до крови, до кровоподтёков под кожей, до стёртых коленок и локтей. Трахал до изнеможения, а напоследок, как завершающий этюд, Шин сдавливал горло шлюхам, упиваясь оргазмом. Но однажды всё вышло из-под контроля. Испытав сильнейшую разрядку, Хосок не рассчитал силы и придушил одного паренька. Но молодому маньяку было всё равно на остывающий труп, на периферии сжимающий его член в себе. Всякое сострадание в Хосоке умерло много лет назад, поэтому он, кончив в последний раз во всё ещё широкий анальный проход, со свойственной ему бессердечностью выкинул тело мальчика в мусорные баки за борделем и скрылся. Войдя во вкус, Хосок продолжил ходить из одного борделя в другой и доводить себя до полуобморочного состояния после оргазма, всё так же сдавливая горло шлюхам. Шин чувствовал физически то помутнение рассудка, которое наступало, стоило тощим парням повилять своими костлявыми попками перед глазами Хосока. Тогда у молодого маньяка срывало все предохранители, и он набрасывался, как голодный зверь на жертву, разрывая узеньких мальчиков и выбивая искры из их накрашенных глаз. Паре парней удалось выжить после захвата Хосока, что удивляло и даже немного разочаровывало Шина. Неудачи только подстёгивали его желание губить людей. К своему двадцатому дню рождения на счету парня было уже полтора десятка жизней бедных шлюх, продавших свои тела и жизни сексуальному маньяку. Маньяку же на них было глубоко плевать. Плевать на отнятые жизни, плевать на преследование полиции. На допросе Хосок перенимал всю инициативу у следователей и в открытую насмехался над ними, придумывая новые и новые небылицы, которым верили тупые полицейские. Врачей же обмануть не удалось. Профессионалы своего дела ни в какую не поддавались на провокации и насмешки со стороны подозреваемого в двадцати особо тяжких убийствах. Врачи хладнокровно изучали состояние психики Шина и только подтверждали догадки друг друга, переговариваясь о том, какой точный диагноз поставить парню. Психопатия. Синдром, появляющийся ещё в детстве на почве глубокой моральной травмы. Характерными его чертами являются бессердечие и отсутсвие сострадания ко всему живому, неспособность к раскаянию, лживость, склонность к садизму. На суде Хосок даже не дрогнул, когда оглашали его приговор. В конце концов, могло быть и что похуже пожизненного заточения в психиатрической лечебнице на краю мира... *** К Че Хёнвону, самому прелестному и чистому созданию, что он когда-либо видел, Хосок прибыл закованным в наручники, что гремели толстыми, длинными цепями не только на руках, но и на щиколотках. Да уж, не очень хорошее знакомство вышло. – Меня зовут Че Хёнвон, с сегодняшнего дня я ваш лечащий врач. Сейчас мне нужно с вами поговорить, чтобы самому убедиться в диагнозе и назначить лечение с местом вашего обитания. Надеюсь на взаимопонимание. Хосок и раньше слышал низкие и глубокие голоса, но такого, как у этого молодого врача, не было ни у кого. Он переливался, как бархатные раскаты грома, стройная фигура напоминала молодое высокое дерево, а выразительные кофейные глаза смотрели слишком профессионально изучающе. Как на вещь. Потерявшись в симпатичном враче, Хосок упустил суть вопроса, и хотел было переспросить, но Хёнвон, будто прочитав мысли нового пациента, сам повторил. – Шин Хосок... – Просто Вонхо. – Хорошо. Вонхо, вы знаете свой диагноз? – Психопатия вроде, легко было запомнить. - как можно естественнее пожал плечами Хосок. – Что ж, вы когда-нибудь чувствовали себя странно? Будто ваши эмоции разом отключили. – Да, было такое. - игривый настрой Шина в миг пропал, стоило врачу затронуть животрепещущую тему, - Когда меня впервые изнасиловал отец, я начал по-иному себя ощущать. Вы очень точно описали это: все чувства словно рубильником выключили. Внутри была мрачная пустота. – Сколько вам было тогда? – Семь лет. Хёнвон непроизвольно вздрогнул, он никогда не сопереживал своим пациентам, не чувствовал всю боль их историй, но этот Шин Хосок, маленький, наверняка замкнутый в себе, мальчик, которого сделали монстром, тронул сдержанного врача почти до слёз. Че рвано выдохнул, пряча навернувшиеся бисеринки слёз за отросшей чёлкой, но ему нужно было собраться и продолжить делать свою работу. В конце концов, это просто очередной пациент с нарушенной в последствии детской травмы психикой. – Вам нехорошо? - глухо спросил Хосок, будто тоже держа ком в горле от накативших воспоминаний. – Всё в порядке, спасибо. Какие-нибудь ещё изменения наблюдались вами в вашем самочувствии? – Да. Когда я стал совершеннолетним, я уехал из родного города. В другом месте, на свободе меня увлекли бордели. Наверно, это у вас будет называться каким-нибудь последствием детской травмы. Но да, моя ориентация стала такой же голубой, как небо в ясную погоду, а тот факт, что двенадцать лет в меня пихались два толстых члена, сделал меня доминантом со шлюхами. Дальше историю вы знаете из моего дела. Хосок был на удивление спокоен, и только Че видел, как в глазах его нового пациента хлещется болезненная похоть, гниющая страсть, порождаемая тяжёлой болезнью психики. За Шина болела душа, и это не нравилось молодому врачу... – Вопросов больше не будет? - уверенность пациента испарилась, оставляя на любование забитого монстра. – Нет. Вас отведут в специальную палату, где вы сможете отдохнуть, пока я составлю программу вашего лечения. - так же глухо отозвался врач. Хосока быстро увели санитары, а Хёнвон так и остался сидеть в своём больше ни капли не удобном кресле и пробовать на вкус имя нового пациента. Его история пугала и шокировала. Ещё никогда за пять лет своей практики с особо тяжёлыми больными Че не видел столько осознанности своих действий и причин, подтолкнувших к их совершению. Психопатии свойственна бессердечность. Она у Хосока выплёвывалась из каждого слова, описывавшего злоключения и истязания жертв сексуального психопата. Но как только разговор заходил о прошлом, слепившем из грязного ила монстра без совести и сострадания, с глубин прогнившей души приливом накатывало солёное море из пролитых маленьким мальчиком слёз. Кажется, когда к человеку, пусть и самому гадкому негодяю, расположена душа, хочется вытащить его из самой адской клоаки. Кажется, так люди описывают чувство влюблённости... Всю ночь Шин пролежал, глядя из решётчатого окна на сегодня по-особому яркую луну. В голове его вихрем проносились воспоминания о сегодняшнем дне: нелёгкая дорога в лечебницу, жутко белые коридоры и самый прекрасный доктор, которого он только видел. Хосок сумел разглядеть за внешней холодностью теплоту души, но как же невыносимо было осознавать, что больное сознание гадко шепчет на ухо желание сломать этого чистого Че Хёнвона...