Insane Asylum

Семья Мин всегда была вхожа в узкие круги корейской аристократии. Многочисленные закрытые приёмы, балы на старый европейский лад, благотворительные аукционы и торжественные вечера сверкали своей роскошью и пестрили отборной фальшью, приправленной нотками отлично скрываемого безразличия. Тщеславные и гордые, богатейшие люди Сеула уже и не знали, чем себя развлечь: вся эта роскошь и бесчисленные светские мероприятия приедались невероятно скоро и оставляли неприятное послевкусие. И только две чистые души, которых ещё не успела коснуться заплывшая жиром и всевозможными перстнями рука заносчивости и гордыни, оставались как будто вне всего этого испорченного деньгами круга лиц. Они родились от разных родителей, но с самой первой встречи поняли, что подарены друг другу судьбой, не иначе. Схожесть их нелёгких судеб наследников многомиллионных компаний, одинаковая искренность, с которой они наслаждались обществом друг друга и строили первые фундаменты своих мечт. Один мечтал играть на фортепьяно днями и ночами. Мальчика привлекали чарующие звуки инструмента, его мягкость и жесткость, заточённые в одном месте, то, что когда ты играл тихо, мелодия кралась из недр инструмента и нежно обволакивала слух, а потом в одно мгновение могла наброситься, как зверь на добычу. Наследник крупного бизнеса, будущее которого стать директором компании по производству лекарств было прозрачно, как стёклышко, отдавался полностью своей мечте: тратил карманные деньги на занятия по игре на инструменте, присматривал высшие учебные заведения, готовящие профессиональных музыкантов. А другой же хотел стать врачом, ещё, правда, не определился, каким, но мальчику определённо хотелось помогать людям справляться с их внутренними демонами. Он отчётливо понимал, что, родившись в семье известных музыкантов, обязательно должен пойти по стопам родителей, но душа к игре на различных музыкальных инструментах просто не лежала. Да, мальчику нравилось проводить дождливые дни, сидя в тёплой комнате за роялем, и играть сумбурные мелодии, которые, возможно, соединяться в полноценное произведение. Но сердце мальчика всё равно рвалось в совершенно другие степи. Удивительно было то, что наследники богатых родителей в тайне друг от друга мечтали поменяться судьбами: нарекаемый будущем корейской фармацевтики углубился бы в музыку, а урождённый пианист занимался бы любимой медициной. Но, увы, Юнги и Кихён должны были мириться со своими судьбами и продолжать жить дальше. А время шло, жизнь развела лучших друзей и оборвала между ними все связи, и парни просто надеялись, что у них получится победить родителей и устраивать свои судьбы самим. Очень надеялись. И у одного это действительно получилось. Поставив родителям ультиматум: либо музыканты навсегда теряют сына и единственного возможного продолжателя их дела, либо они дают возможность продвигаться в желаемой сфере. И, к сожалению, так повезло отнюдь не Юнги. Мин отчаянно боролся со своими одурманенными деньгами родителями, но сломить их волю своей так и не смог. Мечты остались мечтами, желанный инструмент пылился в магазине так и не купленный. На время Юнги даже позабыл о своей мечте и нескромных стремлениях. Упрямый по натуре, он углубился в ненавистную фармацевтику, не зная отдыха. Утром молодой человек был занят занятиями в учебном заведении, днём приходили несколько репетиторов, а вечер был временем домашней работы и самообучения. Юнги изматывал себя занятиями, чтобы не оставалось и свободной секундочки для мыслей, истязающих душу. От сильной усталости парню даже ничего не снилось, но это было к лучшему: никакого беспокойства со стороны несбывшихся мечт, тяжким балластом тянувших душу в пропасть. Всё повернули вспять кассеты, на которых были записаны детские игры Юнги и Кихёна. На экране компьютера рябью ходили кадры, что записали их родители в далёких девяностых годах. Мальчикам тогда было по шесть лет, несколько дружественных семей праздновали Рождество в одном из богатых особняков, построенных на европейский манер, большой зал, где происходит всё действие украшен яркими гирляндами, мишурой, а у панорамного окна стоит высокая ёлка, наряженная слугами. В центре зала стоит величественный чёрный рояль, за ним сидит милый и немного застенчивый мальчик, которого из собравшегося около круга гостей просят сыграть и спеть что-нибудь. Мальчик что-то смущённо бубнит под нос, а его друг, стоящий совсем рядом, подбадривающе сжимает его плечо и наклоняется, чтобы посоветовать тому песню. Мальчик за роялем кивает другу и его тонкие пальчики забегали по клавишам, а по залу растеклась приятная мелодия в купе с мягким голосом маленького музыканта. Друг же его, что был чуть меньше, всё также стоял позади него, придерживая товарища за плечи, будто мысленно говоря ему, что он здесь и всегда готов поддержать. Умилённые и растроганные гости хлопали мальчику, хвалили его голос, а тот, залившись очаровательным румянцем, взял друга за руку и сказал, что никогда бы у него не получилось, если бы не друг. Юнги всегда готов был помогать Кихёну, что бы тот ни делал. Юнги всегда стоял в стороне, пока маленького Ю хвалили, а потом крепко обнимал смущенного и трясущегося от волнения товарища. Кихён всегда играл на рояле, а Юнги всегда стоял позади него сильной опорой. Просмотрев видеозапись, Мин почувствовал, как маленькая одинокая слезинка осторожно катится по его щеке. Парень не любил плакать, показывав тем самым свою слабость, но детские воспоминания о беззаботных и безусловно счастливых деньках одолевали Юнги, вспыхивая в памяти яркими огоньками, распространяя по телу трепетное тепло. Но как только в голове Мина прокрутился, возможно, один из счастливейших вечеров в его жизни, он вспомнил свою душевную тоску по самому прекрасному музыкальному инструменту. Пальцы начало покалывать в тех местах, что касались нежных клавиш, а ступни нервно дёрнулись так, как будто нажимали на педальки инструмента. На секунду парню показалось, что он увидел в углу своей комнаты заветный предмет, но очертания его были слишком туманны, чтобы быть реальностью. С того дня, когда к Юнги вернулись тяжёлые мысли о фортепьяно, он лишился сна. Днями и ночами он грезил наяву, что сидит на мягкой табуреточке перед обожаемым инструментом, а его длинные пальцы уже сами собой бегают по клавишам, извлекая из недр чарующие звуки, переливающиеся в пространстве. Отвлекаемый и всё больше погружающийся в грёзы Юнги стал хуже учиться, он не мог теперь больше концентрироваться на ненавистной фармацевтике и начал прогуливать уроки в колледже, а потом и занятия с репетиторами. Вместо учёбы Мин ходил в свою старую музыкальную школу, о которой забыл на долгие несколько лет, чтобы навёрстывать упущенное. Его навыки игры росли не по дням, а по часам, учителя поражались такому прирождённому таланту, а одноклассники уважительно кивали молодому мастеру своего дела. Казалось, в жизни Юнги всё наладилось: он почти полностью забросил ужасное семейное дело и стал, наконец, заниматься тем, к чему лежала его тонкая натура. Но родители, прознавшие от репетиторов и одногруппников по колледжу, что их сын забросил с концами фармацевтику, устроили Мину грандиозный скандал. По сути дела, они были правы, так как Юнги перечил их наказу не один раз, пропускал занятия и занимался тем, чем ему было запрещено. Но с другой, человеческой, стороны, чета Мин делала только хуже сыну и его ментальному здоровью, ограничивая его деятельность только одним семейным делом, не желая идти на компромисс, возможно, спасший бы ситуацию. Но на семейном совете было окончательно решено, что если уж Юнги ослушался один раз, то обязательно сделает это ещё, поэтому к нему будет приставлен охранник, следящий за его деятельностью вне дома. Это решение разбило Мина окончательно. Шону, как назвал себя большой охранник с лицом доброго медведя, был очень мил с молодым человеком, подвозил его до колледжа, водил обедать в самые разные ресторанчики, отвозил обратно домой и по нужным Мину делам, не связанными с занятиями в музыкальной школе. Мужчина по-своему, немного неуклюже, но безусловно мило заботился о Юнги, даже жалел его иногда и в тайне от четы Мин возил на коротенькие уроки фортепьяно к своей бабушке, так как местонахождения наследника строго отслеживалось. И Юнги был бесконечно благодарен своему охраннику. Но уроки со старенькой госпожой Сон были настолько редки, что Мин физически чувствовал, как сходил с ума. Он всё чаще стал раздражаться по пустякам, нервно топал ногами и всё время что-нибудь перебирал длинными пальцами, ссоры с родителями по поводу повторившейся неуспеваемости в колледже стали такими же обыденными, как приём пищи или занятия с репетиторами. А когда Юнги во время очередной словесной перепалки в буквальном смысле наорал на родителей и в порыве гнева раскидал все вещи на кухне, разбил любимую вазу матери и чуть не столкнул пришедшего на шум Шону с лестницы, чета Мин не на шутку испугалась своего сына, в которого словно вселился демон. После громкого инцидента родители Юнги долго не трогали его, не ругали за ужасные оценки и грубость по отношению к репетиторам, выжидая окончания бури внутри их сына. Но когда Мин начал устраивать погромы на нервной почве в колледже, чета Мин не нашла ничего лучшего, чем повысить контроль за сыном до максимального уровня. За Юнги теперь круглосуточно наблюдали многочисленные охранники во главе с Шону, не давая сделать и шага от строгого расписания, прописывавшего каждую секунду дня наследника. А в душе Мина играло фортепьяно, слезливой мелодией оплакивающее ментальное состояние молодого человека. Юнги буквально создал свой собственный культ инструмента, выстроил алтарь и ежедневно молился на него, в его храме фортепьяно играло обнадёживающие мотивы, беспристрастно вгоняя в смертельную тоску, грузно отталкиваясь эхом от высоких стен внутреннего храма Юнги. Постепенно вспыльчивость Мина сходила на нет, а через несколько месяцев её и вовсе не стало. Счастливая чета облегчённо выдохнула, думая, что самое сложное уже позади. Но как они тогда ошибались... Единственным, кто заметил под внешним спокойствием Юнги нервозную напряжённость, был Шону. Мужчина каждый день проводил с наследником по несколько часов, в отличии от родителей Мина, и видел, как подопечный незаметно перебирает в тонких пальцах то ручку, то лямку портфеля, то крутит серьгу в ухе. Полностью уходя в глубь себя и свой надёжный храм, Юнги обособлялся от мира, оставляя на поверхности чуть упавшую нервозность. Водная гладь океана Мин Юнги была спокойна, в то время как на глубине подводное течение мотало и швыряло водные массы из стороны в сторону. То было затишье перед бурей. В один из унылых дней, что повторялись уже на протяжении двух лет с момента установления тотального контроля за Мином, в который выпал выпускной из колледжа молодых фармацевтов, Шону особенно чувствовал себя, как на иголках, будто вот-вот должно было случиться что-то ужасное. Взглянув на подопечного, Сон не заподозрил ничего из ряда вон выходящего в поведении Юнги, мирно сидящего в зале. Буря разразилась, когда треклятые ведущие объявили одного из выпускников, собирающегося сыграть песню на фортепьяно. Глаза Юнги расширились и нервно уставились на сцену в ожидании. Два года не слышавший звуков родного инструмента Мин превратился в сплошной слух, впитывая каждую ноту, пусть и фальшивую, что вылетала из-под пальцев выпускника. Юнги начало мелко трясти: предмет его обожания, которому воздвигнут величественный храм в ранимой и тонкой душе парня, был сейчас максимально близко к Мину, но и одновременно настолько далеко, что сердце болезненно сжималось. А когда песня закончилась, и фортепьяно укатили обратно за кулисы, Юнги нервно дёрнулся и побежал вон из зала. Парню сейчас было максимально плохо, его разрывали противоречия, хотелось крушить и ломать всё на своём пути к инструменту, но дело привычки сковывало стальными цепями и не давало действовать. Внезапно Юнги почувствовал, как внутри него будто сначала образовалось нечто размером с маленькое зёрнышко, а потом оно взорвалось в душе Мина сверхновой, сжигая своим пламенем всё, кроме воздвигнутого кровью, потом и слезами храма. Всё внутри Юнги горело и не подлежало восстановлению, один алтарь, принадлежавший фортепьяно, остался в целости, охраняемый мощными сводами храма. Мин больше не мог существовать и минуты без своего обожаемого инструмента, в сознании будто сложилась карта, красной нитью готовая вести Юнги. И парень побежал, потому что чувствовал, что сгорит и сам, если помедлит ещё мгновение. Мин не чувствовал себя, пока бежал, но продолжал рваться к своей цели, пока не понял, что потерялся в неизвестной ему темноте. Вокруг было пусто, и только едва уловимая мелодия манила к себе. Кажется, Юнги потерял сознание, или же это его отключили от реальности специально, он не знал. Вдруг Мин услышал голоса, чужие, незнакомые ему. Кажется, они обсуждали Юнги. Но вот появился знакомый высокий голос, требовательно вещающий что-то. Наверно, мать. А вот и низкий, совершенно грубый голос попытался остановить порывы женского, но сам был заткнут третьим, тоже мужским, но ранее не слышимым. – Госпожа Мин, - проговорил незнакомый мужчина, - Я понимаю, что Вам хочется верить, что с вашим ребёнком не может случиться нечто подобное, но я настоятельно рекомендую Вам показать Юнги психиатру. – Мой сын здоров, я не собираюсь давать мозгоправам лезть в голову моего ребёнка, ему же сделают ещё хуже. - продолжала возмущаться женщина. – Господин Мин, обращаюсь теперь к Вам. Простой поход к специалисту ничего не сделает с Вашим сыном. Психиатр просто побеседует с Юнги, чтобы действительно понять, что с ним всё в порядке. – Мы подумаем над этим, спасибо. - отец Мина, судя по звукам, увёл сопротивляющуюся мать из кабинета. После этого диалога для Юнги всё снова стало туманным. Очнулся он в своей машине, лёжа на заднем сидении, на водительском же был Шону, постукивавший пальцем по рулю в такт музыке. Увидев, что подопечный проснулся, мужчина обернулся и подарил Юнги свою обычную тёплую улыбку. – Ну наконец-то, Юнги-я, ты проснулся! Провалялся без сознания шесть часов, напугал всех. – Куда мы едем? - спросонья Юнги не узнал свой хриплый голос. – Твой отец послал нас с тобой на обследование к психиатру. - мужчина в миг помрачнел. – Ему удалось уговорить мать? – Так ты всё слышал тогда? Вопрос был скорее риторическим, поэтому Юнги протёр глаза и откинул голову на сидение, рассматривая запутанные улицы. Частная больница была отвратительно стерильной, а запах лекарств в коридорах бил по обонянию, вызывая тошноту. Кабинет психиатра располагался на первом этаже, что сыграло на руку лени и слабости молодого человека. В огромном кожаном кресле развалился старый врач, изучающий пациента своими маленькими глазами, почти полностью скрывшимися за морщинами. Беседа прошла мирно, но Юнги не покидало стойкое ощущение, будто этот старикашка циркулярной пилой разрезал его череп и стал копошиться в мозгу Мина. – Ну, и что вы у меня нашли? - спросил Юнги к концу беседы. Психиатр тяжело вздохнул, ещё раз бегло просмотрел свои записи, а потом монотонно выдал: – В общем-то, ничего особого, бывает и пострашнее... Судя по вашим словам, ощущениям и поведению я могу с уверенностью в девяносто девять процентов сказать, что у вас такое психическое расстройство, как мания. – Мания, значит... Она лечится? - Мин не понимал своих чувств от такой новости. – Конечно, но в специально созданных для этого учреждениях. – Психушка. При мне можете говорить неформально, оставьте красивые слова моим родителям, я уверен, они с превеликим удовольствием вас выслушают. Юнги встал с неудобной кушетки, легко поклонился врачу и вышел вон из его противного кабинета. В коридоре верным псом дожидался его Шону. Он взволнованно вскочил с сидушки, стоило черноволосой макушке парня появится в дверях кабинета, и аккуратно подошёл к поникшему подопечному. Мужчина молчал, сейчас, как никогда, была ценна безмолвная поддержка. – Куда поедем? - Шону знал Юнги не один год, и когда подопечный был в подавленном состоянии, мужчина катал его по городу. – Видимо, в психушку. - Мин всё ещё витал в своих мыслях, которые полностью были заняты думами о не очень светлом будущем в психиатрической лечебнице. – А если вернуться на землю? - тепло улыбнулся мужчина и дружественно похлопал Юнги по плечу. – Если на землю, то точно подальше отсюда. Но далеко уехать им не удалось. Чета Мин, позвонившая психиатру сразу после визита к нему Юнги, велела Шону везти их сына домой, предстоит серьёзный разговор. – Юнги, мальчик мой... - начала женщина, но её прервали. – Не утруждайся, мне не тринадцать лет, а в два раза больше. – Тем лучше. - вмешался отец, - Психиатр сказал нам твой диагноз, и мы приняли решение, от которого лучше будет, в первую очередь, тебе. – Да понял я, что сейчас придётся идти манатки собирать. - парень лениво расположился в кресле и сквозь чёлку смотрел на родителей, но за напускным спокойствием скрывался шквал эмоций, переживаний и опасений. – Это для твоего же блага, надеюсь, ты понимаешь это. - сказал, как отрезал, отец. – Для, кхм, вашего блага, - будто бы кашлянул Юнги, - Ценю вашу заботу о себе. Один вопрос: как сбагрите меня в психушку, где наследника ещё одного брать будете? Родители скептически молчали, словно таких мыслей у них и вправду не возникало. Мин же тяжело вздохнул, поднялся с кресла и вышел из комнаты для экстренных собраний компании. В коридоре, у Юнги дежавю, его преданно ждал Шону. Скорее всего он всё слышал, поэтому снова без слов подставил подопечному своё мощное плечо, на которое Мин безысходно упал. – Почему вроде бы не чужим людям на меня плевать с высокой колокольни, а ещё пару лет назад совершенно незнакомый человек, просто исполняющий свою работу, заботится обо мне лучше всех моих кровных родственников вместе взятых? - глухо проговорил Юнги в пиджак Шону. – Всё зависит от внутренней наполненности человека. – Согласен, мразь она во всех областях мразь. – Домой? - немного помолчав спросил Шону. – За вещами. *** Перелёты всегда давались Юнги особенно тяжело, молодой человек не мог спать, его сильно тошнило и закладывало уши. Заботливый, как папочка, Шону помогал подопечному перенести самый долгий перелёт в их жизнях. Одиннадцатичасовой полёт – это было слишком сложно перенести даже взрослому мужчине, не то, что юному парню. Начиная с самолёта, заканчивая тряской в машине, Юнги уже ненавидел Швейцарию. Он злился, его снова трясло в нервной лихорадке. Рядом не было фортепьяно, да ещё и этот дурацкий перелёт... – Какого чёрта им понадобилось строить эту чёртову психбольницу в чёртовых горах у чёрта на куличиках?! - Мин был в бешенстве, он, казалось, скоро будет метать молнии. – Не чертыхайся так сильно, мы почти приехали. - и мужчина бы усмехнулся такому поведению подопечного, если бы это не были их последние полчаса. Дэзеспуар открыл свои мощные ворота перед гостями, и чёрная машина плавно въехала во внутренний двор лечебницы. Пара санитаров уже стояла у дверей, готовая проводить нового пациента к его лечащему врачу. Юнги здесь уже не нравилось: унылые серые своды, давящие на сознание, белые стены, витающий в воздухе запах лекарств и застиранных простыней, палаты с решётками и мягкими стенами, люди с пустыми взглядами. Отсюда хотелось бежать без оглядки, но что-то и притягивало в этой мрачной атмосфере, что-то всё-таки распологало к себе и подталкивало смириться и остаться здесь. В отведённом под осмотр кабинете никого ещё не было, поэтому Юнги попытался хоть на секунду расслабиться. Он посмотрел в большое окно, из него был виден внутренний двор больницы: слегка припорошенные первым снегом деревья выглядели и то ярче бледных стен лечебницы. Автомобиль, на котором Шону привёз парня сюда, ещё стоял у расположившегося в центре двора фонтана, но вот из парадных дверей вышла массивная фигура. Мужчина поник и заметно осунулся, он медленно шёл к машине, опустив голову вниз. Расставание с подопечным, о котором он заботился, как о родном сыне, приносила только горькую печаль. Вдруг из коридора послышался топот бегущих по кафелю ног. Поступь направлявшегося определенно к кабинету была смутно знакома, и парень всеми силами пытался вспомнить, где мог слышать такую невесомую походку... – Юнги! В кабинет ворвался молодой человек, на нём был белый халат, классические брюки и чёрная рубашка. Тёмно-русые волосы растрепались от бега, а круглые очки чуть съехали на нос. Врач пытался отдышаться, пока удивлённо рассматривал своего нового пациента. Сам же Юнги, когда понял, кто перед ним стоит, чуть не сломал челюсть от удара её о пол. – Ю Кихён, чёрт тебя дери! – А ты всё такой же острый на язык, я смотрю. - усмехнулся врач. – Тебя как сюда вообще занесло? - глаза Юнги были всё ещё предельно расширены. – Это я как раз хотел у тебя спросить, что ты тут забыл, Юнги, сюда просто так не попадают. - посуровел Кихён и сел на кресло за свой стол. – Ну, раз уж сюда по приколу нельзя попасть, думаю, ты сам догадался, что я тут забыл. - нервный тик снова накрывал парня, но он всеми силами пытался казаться перед старым другом спокойным. – Не прячься в себя, я всё прекрасно вижу. - Юнги изогнул бровь, будто не понял, о чём таком толкует Ю, - Не притворяйся, ты сжал кулаки до побелевших костяшек, пытаясь скрыть нервную дрожь, но забыл про ступни, - Мин глянул на свои ноги и действительно обнаружил, как постукивает носками по полу, - А потом, ты всегда умел врать телом, но глаза тебя выдавали, выдают и будут выдавать, Мин Юнги, меня не обманешь. – Вот мерзавец, - шикнул парень, - Выучился на психиатра, и теперь строишь из себя крутого? - от такого наезда Кихён даже побледнел, - Ладно, ладно, иди сюда мелкий, я скучал. Врач встал с кресла, подошёл к другу и обнял его так крепко, как они не обнимались даже на прощание пятнадцать лет назад. От Кихёна веяло теплом и самыми радостными воспоминаниями из детства. Почувствовав, что с другом он может быть предельно честным, Юнги расслабился, снял с себя ментальную защиту, и теперь парень открыто трясся в руках Кихёна. – Не так я хотел, чтобы мы встретились. Рассказывай, что с тобой, а то я не успел прочитать твою медкарту, сразу сорвался из другой части замка встречать тебя. – Ну, буквально пару дней назад мне сказали, что у меня особо острая форма мании, я не сильно в этом разбираюсь, но похоже, что это серьёзно. – Как так получилось? – Долгая история, мой друг. Могу лишь сказать, что, если бы мои родители поступили так же, как и твои, мы бы с тобой сейчас не разговаривали. – Детская травма, я понял. - Кихён ещё больше помрачнел, но потом взял себя в руки и стал говорить с другом как специалист, - Так, буйным ты не являешься, никого не убил, слава Богу, были редкие припадки, но без них ни у кого не обходится с манией, поэтому я выпишу постановление о твоём поселении в обычном блоке. – А обычным блоком у вас тут называют эти мрачные белые коридоры с кучей дверей с окошками-решётками? – Поверь, ты ещё хорошо устроился, в подвальных катакомбах располагается блок особо буйных, эти “мрачные белые коридоры” – самое милое и позитивное место, по сравнению с ним. Проверять Юнги не хотелось, да и в палате, кстати, личной, было не так уж и плохо: спокойно бежевые стены, большое окно, правда, с решёткой, выходящее на внутренний двор, мягкая кровать и, самое главное, фортепьяно. У Мина подкосились ноги, когда врач открыл перед ним дверь, и взгляд парня упал на обожаемый инструмент. – Я всё-таки прочёл твоё дело, - с улыбкой отозвался в дверях Кихён, - Надеюсь, ты будешь чувствовать себя комфортно рядом с ним. Но Юнги его уже не слышал. Парень трепетно провёл рукой по крышке инструмента и открыл её, обнажая монохромные клавиши. Проверив самую верхнюю ноту, Мин сел за инструмент и пальцы сами пустились в пляс по клавишам, извлекая из глубин фортепьяно чарующие звуки. Центральное крыло Дэзеспуара теперь буквально существовало окутанным мягкой и грустной мелодией. Юнги разлучали с инструментом только на время принятия лекарств и приёма у Кихёна. Правда, второе проходило под мерную профессиональную игру на инструменте врача. И Юнги даже смирился и перестал замечать пустые или совсем безумные взгляды соседей, главное, что он не был больше одинок.