Insane Asylum

Иногда непроизвольно начинаешь задумываться: а может всё происходит не просто так, и вся твоя жизнь – чей-то хитрый умысел? Тогда это бы многое объяснило, и то, почему родные Чимина умирали один за другим, и сколько ещё порезов появится на молочной коже, и какие ещё галлюцинации возникнут перед глазами цвета крепкого кофе. Просто кто-то решил сделать именно маленького и неприметного Чимина козлом отпущения, навесив на него все проблемы мира. Прогуливаясь по песчаному морскому пляжу, парень старался ни о чём не думать, а позволить бризу в перемешку с крохотными брызгами выдуть из головы всё ненужное, оставив только тело морской пене. Пак и сам не понял, как снова пришёл к морю, в который раз погрузившись в светлые воспоминания, Чимин будто отключился от внешнего мира и позволил ногам привести его в единственно верное место. В детстве он часто тут играл с братом, а родители сидели на полотенце рядышком, наблюдая за детьми. Хорошие были деньки, жаль, что их уже не вернуть... Снова вспомнив светлые и добрые лица родителей, в красных уголках глаз налились крохотные бисеринки слёз. В последние три месяца он слишком часто плакал, по поводу и без. С самого детства считаясь ранимым и плаксивым мальчиком, Чимина считали чрезвычайно инфантильным и избалованным ребёнком, но знали бы те люди, которые грубо шептались за его спиной, что у младшего Пака попросту тонкая душевная организация – как писали бы романтики, и склонность с заболеваниям психики – как констатировали бы врачи. Чимина очень часто называли девчонкой и отказывались с ним играть, иногда ополчались целыми группами, а один раз даже побили за то, что тот опять расплакался из-за ерунды. Но Чимину тогда не было больно от жестоких слов его сверстников, душа мальчика терзалась думами о судьбе того раздавленного жучка, новой царапины на пальце, опоздании за ним в школы мамы на две минуты, по сути, действительно мелочи. И если раньше тёплые слёзы стирались чуть шершавыми руками мамы, а чёрные густые волосы разметывались по пестрой юбке на коленях, то сейчас Чимина некому успокоить. Первым сдерживающим Пака над пропастью тросом оборвалась судьба бабушки, старенькая, но очень заботливая она пела мальчику колыбельные каждый раз, когда тот грустил или не мог уснуть из-за кошмаров. После её ухода Чимин плакал на протяжении нескольких дней, останавливаясь только когда истощенный детский организм отключался, и мальчик просто засыпал. Ещё одной опоры Пак лишился в десять лет, когда ему рассказали о смерти его любимой двоюродной сестры, которую погубила та же болезнь, что и бабушку. Тогда мальчик сопоставил несколько простых вещей и стал серьёзно опасаться за жизни своих самых близких, а на молочных бёдрах заалели порезы. Чимин просто не находил выход своим накопившимся эмоциям, сжигающим всю душу малыша, и самые непростые полгода прошли по царапинам, ссадинам и синякам, что не успевали заживать. От воспоминаний болит голова и перед глазами всё плывёт, а ещё давно обутые в кеды ноги, которыми Чимин зашёл в морскую воду, начали коченеть, но парень упорно воскрешает родных одного за другим, пытаясь выстроить логическую цепочку и понять: за что? – Сходил бы ты к врачу, Чимин, - печально говорит молодой мужчина, увидев помятого и промокшего брата в дверном проёме, - Не просто же так с тобой происходит такое. – Хён... - губы парня дрожали, а тело знобило, - Меня и т-так промотали по врачам все детство, вы-выясняя, почему я так часто плачу. – Но результатов-то не было. Ладно, иди скорее в тёплый душ, заболеешь ещё. – Я давно болею... - прошептал Чимин и, покорно свесив голову, побрёл в ванную. Долгое время Пак пребывает в странном состоянии: тело вяло слушается, скованное постоянной слабостью, эмоции будто выключили на две трети, предоставив полную свободу действий апатии, что Чимин мог часами, сгорбившись на потрепанном табурете, сидеть и смотреть в окно, не проронив ни единого слова. И вот сейчас, кое-как избавившись от мокрой и тяжелой одежды, парень еле забрался в душ и включил тёплую воду. Последние силы ушли на открытие крана, и сейчас Чимин просто стоял под струями воды и смотрел куда-то вглубь сиреневого кафеля. Рука сама потянулась к лезвиям, а боковое зрение уловило некое движение у входа в ванную. Яркая вспышка перед глазами, и Чимин уже сидит, забившись в угол ванны, старается сдержать раздирающую горло истерику, потому что у самой двери, полупрозрачная, но всё равно родная, стоит мама и с горечью смотрит на сына. Женщина мягко качает головой, указывая на лезвия, мол, не надо ранить себя ещё больше. Губы прошлись по нескольким маленьким слогам, вычерчивая «я люблю тебя», а из горла Чимина всё же вырывается крик отчаяния, смешанного с болью и смертельной тоской. Вот в двери влетает, растворяя в воздухе галлюцинацию, старший брат, он аккуратно достаёт Чимина из ванны и сжимает в кольце рук, пытаясь успокоить бессчётную истерику. Через час братья Пак молча сидят на кухне и потихоньку пьют ромашковый чай, потому что нервы уже ни к чёрту. – Сонхён, - хриплый от криков голос Чимина будто скребёт ногтями по деревянной поверхности стола, - почему ты продолжаешь жить со мной? Почему ты ещё не съехал, не завёл семью, детей, а продолжаешь возиться со мной? – А кто, если не я, будет возиться с тобой? - пробасил старший, взъерошив волосы брата, - Я тебе ещё с детства говорил, что буду защищать всю жизнь... – Но это неправильно! - резко перебивает Чимин, повысив голос, - Ты не должен гробить свою жизнь только из-за больного на голову брата! – Чимин, ты не больной, и я сделал выбор продолжать заботиться о тебе, потому что мы остались с тобой вдвоём против целого мира. – Я болен, Сонхён. Я знаю. Понимаю по этим гадким сожалеющим взглядам врачей, по которым меня водили. И сейчас в ванной я видел маму, она не дала мне порезаться снова. Покачала головой и сказала, что любит. И ты ещё говоришь, что я не болен? Сонхён молчал. Он тяжело смотрел прямо в глаза младшего брата, будто бы держал на своих плечах небеса вместо Атланта. Мужчина ещё долго хранил тишину, пока, наконец, не вздохнул и сказал: – Чимин, я нашёл хорошего специалиста, правда хорошего. Он отличается от тех шарлатанов, я гарантирую тебе. Завтра мы должны прийти к нему на приём, чтобы он мог осмотреть и поговорить с тобой. - старший Пак не мог понять нечитаемое выражение лица брата, поэтому продолжил, - Обещаю, это последний врач. Пожалуйста, не молчи. – Делай, что считаешь нужным. Я обязан тебе твоим личным счастьем. Частная клиника, в которой Чимин ещё не бывал, на удивление парня не встретила его отталкивающим холодом стен и неприятной атмосферой. Наоборот, здесь были милые бежевые стены, от которых стало даже теплее, удушающего запаха лекарств не было, а персонал улыбался не сквозь зубы, а действительно искренне. Врач тоже приятно удивил: обычно парня встречали старые, бурчащие себе под нос старики, от которых так и веяло неприязнью ко всему живому, а сейчас в большом кожаном кресле расслабленно сидел приятный мужчина средних лет, может, ровесник брата. Он улыбнулся пациенту крайне приветливо, как старому другу, и пригласил присесть в не менее удобное кресло напротив. – Пак Чимин, верно? Меня зовут Ли Минхо, психиатр, я хотел бы поговорить с тобой, не против? Парень покачал головой, завороженно глядя на доброжелательного мужчину. – Тебя что-нибудь беспокоит, Чимин? - то, как переливался бархатистый голос врача, его честные глаза, уверенная, но мягкая осанка – всё внушало доверие, и парень позволил себе расслабиться. – Да. Иногда мне становится всё безразлично, очень резко меняется настроение, в какие-то моменты мне хочется убить себя. Смысла жить я уже давно не вижу. – Когда у тебя началось это? – Это состояние... оно шло со мной с самого детства. Помню, всё началось со смерти бабушки, я тогда выпал из жизни на какое-то время: ни ел, ни пил, просто плакал. Вообще, я всю жизнь рос очень ранимым, это беспокоило родителей, потому что надо мной издевались сверстники и не хотели дружить. – Значит, когда умерла твоя бабушка, ты почувствовал что-то неладное в себе. Возникали ли у тебя тогда суицидальные мысли, какие-нибудь размышления или видения? – Нет, ничего такого, - от первых горьких воспоминаний к горлу накатил ком, и говорить стало труднее, - мне просто было очень грустно. А вот когда умерла моя двоюродная сестра, я забеспокоился: вдруг все мои родные станут уходить один за другим, и я останусь один. Я стал ещё нервнее, чаще плакал и срывался на родителей и брата. А однажды, пока гулял в саду у нашего дома, увидел свою умершую сестрёнку, она играла в песочнице и задорно смеялась. Мне тогда показалось, что она была будто прозрачная, а как только малышка подняла на меня взгляд, я сильно испугался и убежал. Первая моя галлюцинация закончилась началом походов по врачам. – Ты рассказал родителям об этом, да? – Да. Папа сначала не поверил, но мама его вскоре убедила, и на следующий день мы поехали к первому врачу. Я не помню, что тот сказал, но тогда моя жизнь разделилась на «до» и «после». – Тебе стало хуже после случая с сестрёнкой? – Можно и так сказать. Через год умер мой дядя, за ним тетя и двоюродный брат. Наша семья умирала один за другим, и никто не мог сказать, почему так. Меня охватила паника, я стал ещё подозрительнее и нервнее, успеваемость в школе резко упала. Так продолжалось до прошедшего года. Из всей нашей большой семьи остались только родители и мы с братом. На некоторое время я перестал чувствовать хоть какие эмоции, будто впал в спячку, а потом... – Не спеши, Чимин, всё хорошо. - мужчина с сожалением посмотрел на пациента, придвинулся к нему поближе и взял маленькую ладонь в свою, большую и тёплую. – Год назад мама с папой умерли. Я не помню, что было в последующие пару месяцев, - по щекам Чимина покатились тонкие солёные ручейки, - но брат говорил, что меня было не узнать: я то бился в истериках, то лежал ни жив, ни мёртв, то кричал до срывов горла, то мог уставиться в угол, побледнев до смерти. Галлюцинации вернулись. А, ещё я пытался покончить с собой. - Чимин закатал рукава водолазки, обнажая исполосованные предплечья, на которых не осталось живого места. – И что было потом? Как ты чувствуешь себя в настоящий момент? – Вчера я сильно задумался, пока шёл из магазина. На меня накатили воспоминания о редких моментах счастья, когда родители были живы, а я не чувствовал себя таким раздавленным, и я внезапно пришёл к морю. Оно ассоциируется у меня с безмятежной детской радостью, на побережье было так хорошо... Когда я пришёл домой, брат отправил меня в душ, где я хотел нанести очередной порез, но снова увидел галлюцинацию. Это была мама, я впервые видел её, она будто останавливала меня. – Чимин, тебе нужно научиться жить настоящим, отпустив прошлое, отпустив своих ушедших родных. У тебя ведь остался брат, который не бросит тебя ни за что. – Мне кажется, я не смогу. Кажется, эта навязчивая мысль срослась с моим мозгом, впилась в черепную коробку. - Чимин уставился в бежевую стену, он снова потерял эмоции в туманном пространстве разума. – Знаешь, Чимин, - начал вдруг мужчина, тяжело перед этим вздохнув, - я уже больше десяти лет работаю с людьми, чьи хрупкие души надломились, а сознание стало настолько туманным, что они терялись и от этого паниковали, срывались, становились очень нервными и чувствительными. Другие психиатры, как ты, я уверен, успел заметить, стараются не говорить всей правды своим пациентам, скрывая от них диагноз в ложных попытках не ухудшить их состояние. Но душевнобольные люди очень чуткие, они чувствуют ложь острее, поэтому я стараюсь говорить своим пациентам только правду. Поговорив с тобой, Чимин, я будто прожил твою нелегкую жизнь и скрывать ничего не буду. - мужчина ещё раз заглянул парню в глаза, ища в них уверенность в дальнейшем. – Говорите, хуже, чем уже есть, точно не станет. - Пак старался изобразить на лице непоколебимость, но выдавал себя смертельной тоской на дне зрачков. – Всё, что ты мне рассказал про галлюцинации, резкие смены настроения, суицидальные наклонности, неконтролируемую агрессию и внезапную апатию – это симптомы такого заболевания психики, как депрессия. - мужчина внимательно наблюдал за реакцией пациента, - Депрессия не проходит единой волной, у неё, как и у любой болезни, есть стадии. - господин Ли снова замолчал, давая Паку время на переваривание новой информации, - И у тебя, Чимин, третья стадия депрессии, самая тяжёлая. Она требует лечения вне дома, надеюсь, ты понимаешь это. – Понимаю. И готов принять любую помощь, чтобы вылечиться, я должен брату его спокойную жизнь. - Чимин был серьёзен, ему не хотелось покидать зону комфорта, но с этим он уже ничего сделать не мог. Через две недели младшего Пака уже собирали в Швейцарию. Господин Ли порекомендовал лечебницу для душевнобольных в самых Альпах, где работал его младший брат, и направил под наблюдение именно к нему. Чимин просто наблюдал, как брат бегает из комнаты в комнаты, запихивая в маленький дорожный чемодан всё самое необходимое, но «самого необходимого» оказалось столько много, что Сонхёну пришлось усадить амёбообразного брата сверху на сумку, чтобы закрыть её. Денег у Паков хватало только на один билет, поэтому прощаться братьям пришлось в аэропорту. Чимин старался держаться из последних сил, чтобы не разрыдаться в объятиях Сонхёна, и чуть не сделал это, увидев вдалеке образ отца, немного грустного, но ободряюще кивающего. Девять часов перелёта и кардинальная смена часовых поясов изнурила Чимина, и до больницы он доехал спящим одним глазом. Когда такси въехало в массивные чугунные ворота и, обогнув фонтан и небольшой зелёный скверик, остановилось у больших деревянных дверей больницы, башни замка облизывали последние лучики уже скрывающегося за горами солнца. Чимин на мгновение залюбовался, но вежливое покашливание какого-то мужчины вывело парня из оцепенения. Перед Паком стоял высокий, худой человек в белом халате, на кармане которого висел бейджик с надписью на английском, а ниже и на корейском, языке. «Ли Минхёк. Психиатр» гласила надпись, и Чимин удивился, что его встречает не медсестра. – Добрый вечер, меня зовут Ли Минхёк, с сегодняшнего дня я твой лечащий врач. Надеюсь, мы сработаемся. - мужчина протянул Паку руку, и парень на секунду подумал, а не само ли солнце сейчас стоит перед ним, таким жизнерадостным врач казался. – Пак Чимин. Вы случайно не брат господина Ли Минхо? - налюбовавшись на психиатра, парень вспомнил, что сеульский специалист направил его на лечение к своему младшему брату. – Он самый. - снова улыбнулся мужчина, - Рад знакомству, Чимин, что ж, идём за мной, я покажу твою палату, обеденный зал, комнату досуга, сад, а потом мы с тобой пройдём ко мне в кабинет. Чимин не успевал за быстрой и крайне жизнерадостной речью врача, поэтому просто скромно поплёлся за ним следом. Вдруг к психиатру подлетела медсестра, она явно долго бежала, судя по её сбившемуся дыханию. Девушка немного отдышалась и потом с укором посмотрела на врача. – Господин Ли, вы снова встречаете пациента сами? - этот простой вопрос, заданный на немецком языке, показался Чимину грозным проклятием в адрес Ли. – Да, моя дорогая Элла, я всегда так делал, делаю и буду делать. - без единого намёка на акцент ответил медсестре психиатр, - А теперь мы пошли с Чимином на небольшую экскурсию по замку, приготовь за это время, пожалуйста, место в палате. И, развернувшись, на сто восемьдесят градусов, врач быстро зашагал по длинному коридору прочь от медсестры, потянув Пака за собой. – То-то я удивился, что вы меня встретили. - промямлил Чимин, - А кто тогда обычно принимает новеньких? – Медсёстры или медбратья, врачи же обычно с умным видом сидят по своим кабинетам и копаются в бумажках, а пациентов к ним потом приводят. Я же с такой системой категорически не согласен и считаю дурным тоном, поэтому встречаю своих пациентов лично. - за все эти два быстро произнесённых предложения на лице мужчины успел промелькнуть, кажется, весь спектр эмоций: безразличие, отвращение, злость и гордость. Несмотря на крайне весёлое расположение духа врача, атмосфера в лечебнице была под стать душевному состоянию Чимина. Старые своды замка вгоняли в меланхоличное состояние, местами одинокие коридоры казались бесконечными, а пациенты с пустыми взглядами пугали. Чимин шёл вдоль палат, успевая заглянуть в некоторые, и буквально видел, как сам так же сидит в смирительной рубашке на криво застеленной кровати и бездумно раскачивается вперёд-назад, глядя в окно с тяжелой решеткой. Через полчаса экскурсии по мрачному замку психиатр вёл своего нового пациента уже в его палату. Тишину вечерней лечебницы нарушали только их собственные шаги, да редкая болтовня пациентов. Но вдруг Чимин мельком услышал посторонний психбольнице звук, по мере продвижения к повороту за угол звук становится громче и приобретал очертания мелодии, сыгранной на фортепьяно. Чимин превратился в сплошной слух, стараясь уловить каждую ноту, выбегающую из-под пальцев явного профессионала. А когда Пак уже понимал, что мелодия доносится из одной из палат, когда проходил мимо, и в сгущающихся сумерках, окутывающих палату, увидел тонкую фигуру молодого человека, с особой любовью играющего на инструменте. Казалось, бедная истерзанная душа Чимина шла через весь ужас на протяжении долгих лет только для того, чтобы найти загадочного пианиста, чья мелодия ласковым котёнком забирается в самое сердце и мило урчит, согревая изнутри. – Это Юнги, - Ли заметил интерес Чимина, - он под наблюдением моего друга, лучшего в своём деле, как я считаю. Мин у нас уже года три, и, кажется, жить не может без своего инструмента, представляешь? Но Чимин уже не слышал вопроса. Имя «Юнги» казалось ему идеально подходящим для загадочного музыканта. С самого детства при упоминании слова психбольница в голове маленького Пака немым кино пролистывались мрачные, местами жуткие картинки, стилизованные под старые, которые показывали жизнь безнадёжных узников серых стен. Впечатлительный мальчик, казалось, мог даже почувствовать тот запах, что витает меж бесконечных коридоров: отчасти сырой, насыщенный ароматами самых разных медикаментов, запах страха и отчаяния с металлическим привкусом крови на нёбе. Оказавшись в самом страшном на момент детства месте, Чимин пересмотрел свои предубеждения на счёт психиатрических больниц. Да, коридоры здесь были такими же давяще белыми, но в воздухе витал коктейль из запахов хвои и мокрой листвы из окружающего замок леса, микстур и мазей, а разгуливающие из корпуса в корпус больные то не обращали на Чимина никакого внимания, то впивались в него безумными взглядами. Проходить мимо двадцатой палаты восточного крыла замка стало ежедневным ритуалом Пака. И на его удивление, каждый раз, каждый божий день, когда Чимин на цыпочках, боясь потревожить своего таинственного музыканта, нарочито медленно проходил мимо заветной двери, из глубины палаты доносились цепляющие душу на крючок мелодии, короткие мотивы, знаменитые отрывки. Одна часть Чимина толкала его, пинками пыталась впихнуть к незнакомцу и уже вживую послушать его игру, другая же, стальными цепями связывала решительность парня, приводя в свою защиту слишком банальные и глупые аргументы. Сам же Чимин не знал, какую из сторон слушать, поэтому выбрал свою тактику томления самого себя: останавливаться у палаты и слушать музыку, не входя внутрь. Идеально. И вот одним днём, когда лес, окружающий лечебницу уже вовсю собрался наряжаться в белоснежную шубу, а господин Ли в связи с этим оставил Чимина у себя на приёме терапии на дополнительное время, просто поболтать, судьбе надоела унылая и вялотекущая обыденность. Задержавшись у психиатра, Пак возвращался в свою палату привычным длинным путём – через восточное крыло, но на час позже обычного. Проходя мимо двадцатой палаты, парень разочарованно вздохнул: из-за двери не было слышно ничего, ни даже самой тихой нотки. Абсолютная тишина, нарушаемая шелестом ветра, пролетающего сквозь голые ветки деревьев. Расстроившийся Чимин, что за полгода пребывания в Дэзеспуаре настолько привык к ежедневной терапии не только с врачом, но и с таинственным музыкантом, что впал в ступор. Он не знал, что ему делать прямо сейчас, войдя в зацикленное состояние, он находился в полусне, даже на некоторое время перестал видеть галлюцинации. А сейчас, когда цикл был нарушен, Чимин начал паниковать, но, чтобы его не поместили в крыло особо буйных, Пак изо всех сил старался себя контролировать, и от бессилия рухнул на пол под дверью двадцатой палаты. Сколько парень так пролежал? Пять минут? Семь? Может, двадцать три? Чимин не замечал времени, он смог перестать паниковать рядом с тем местом, что приносило ему душевный покой, просто наблюдая, как с тяжёлых туч крупными хлопьями срывался первый снег. К удаче парня, в восточном крыле сегодня было пустынно: ни меланхолично передвигающихся больных, ни быстро снующих медсестёр и санитаров, только он сам и притихший музыкант за дверью. Вдруг Чимин почувствовал, как за спиной пропала опора, а на него самого кто-то пристально смотрел. Привстав на колени, Пак взглянул наверх и увидел очень серьёзного молодого человека, который с некой озадаченностью смотрел на него в ответ. Так они и молчали, пока Чимин, поняв абсурдность всей ситуации, не поспешил ретироваться в своё крыло. Не оглядывавшись, парень побежал прочь от двадцатой палаты, спиной чувствуя удивлённый взгляд своего таинственного музыканта и мысленно давая самому себе подзатыльники. На неделю Чимин перестал ходить к себе в палату через восточное крыло, уходя от психиатра через внутренний дворик с прекрасным садом. После отведённого на терапии времени Пак пытался выведать у господина Ли что-нибудь про музыканта, но тот лишь пожимал плечами, мол, не мой пациент, много я о нём не знаю. После этого и без того узкие глаза врача сужались ещё больше, и психиатр вгонял пациента в краску своими, по сути, правдивыми предположениями, а однажды даже, перестаравшись, довёл Чимина до истерики. За информацией Ли отправлял незадачливого фаната к своему другу-лечащему-врачу-твоего-музыканта в свободное от процедур и терапий время. Найти вездесущего «господина» Ю, так называли всего двух врачей во всей лечебнице, оказалось ещё труднее, чем переговорить господина Ли, что, в принципе, невозможно. Самый квалифицированный психиатр был если не активнее своего друга и коллеги, то точно не уступал ему, потому что Ю Кихён проводил осмотры и терапии своих пациентов непосредственно в их же палатах или в специально отведённых под это кабинетах, в общем, бегал по всей психиатрической больнице. На второй день поисков врача удача улыбнулась Чимину во все тридцать два: уже отчаявшись кого-либо встретить на своём пути, Пак шёл по галлерее, выходящей прямо во внутренний сад, а навстречу ему вывернули из-за угла господин Ю и музыкант собственными персонами. С одной стороны, Чимин был бесконечно рад, ведь вот врач, которого он так долго искал и который сможет рассказать про объект его воздыханий. Но с другой стороны, этот объект шёл прямо на него, вгоняя в краску от воспоминаний о недавнем нелепом случае. Психиатр и пациент шли, о чём-то тихо разговаривая. Издалека они казались очень старыми приятелями, поэтому Чимину стало как-то совестно прерывать их, но судьба снова делает по-своему. Господин Ю резко останавливается, глянув на наручные часы, бегло прощается с пациентом и быстро сворачивает в запутанные коридоры лечебницы, оставляя галлерею двум одиночествам. Чимин, не найдя ничего лучше, чем просто пройти мимо, даже не посмотрел в сторону музыканта, но его внезапно схватили за локоть: – Подожди. - всего одно слово глубоким и низким голосом, а Чимин чуть не растёкся лужицей у ног молодого человека, - Что ты делал у моей палаты? – Правда? - Мин кивнул, - Я каждый день прохожу мимо твоей палаты и слушаю, как ты играешь, это невероятно красиво. Чимин вспомнил нежные мелодии, и его губы растеклись в блаженной улыбке, а взгляд стал совсем влюблённым. Пак наблюдал за музыкантом сквозь пелену призрачных галлюцинаций и даже не сразу заметил, что его повели в сторону большого зала, где санитары уже начали ставить рождественскую ёлку. А Юнги шёл молча, он наконец нашёл того, кто наверняка сможет понять его манию и страсть, оценить творческие порывы, выплёскивающиеся на свет с помощью музыкального инструмента. Мин подвёл паренька к величественному чёрному роялю, который ему когда-то специально заказал Кихён, усадил на мягкую скамеечку и сам сел рядом за инструмент. Открыв крышку, Юнги начал скользить длинными пальцами по монохромным клавишам, аккуратно создавая нежную мелодию. Чимин впервые слышал и видел играющего парня так близко и хорошо, его окутало ещё неизвестное чувство. Оно было похоже на мягкий плед, которым тебя укрывает кто-то очень близкий сердцу, и от этого становилось ещё теплее. В целом зале они были только вдвоём, окружённые музыкой, что отражалась от высоких стен. Атмосфера уюта, созданная в казалось бы самом неподходящем для этого слова месте, немного усыпляла, щедро одаривая теплом, которое Чимин испытывает впервые в жизни. – Сколько тебе лет? - внезапный вопрос заданный приятным низким голосом идеально вписался в общую мелодию. – Двадцать пять, - тихонько ответил Чимин, боясь разрушить хрупкое настроение. Не прекращая играть, Юнги удивлённо уставился на сидевшего к нему вплотную из-за размеров скамьи парня; Чимин повернулся в ответ, и их лица оказались в смущающей близости. – Я думал, тебе максимум восемнадцать, поэтому очень удивился, что такой юный паренёк оказался в таком месте. – Судьба иногда не смотрит на возраст, когда одаривает проблемами. Юнги нахмурился, он о чём-то очень сосредоточенно думал, что даже начал играть более тревожную песню. Вместе с мелодией сменилась и атмосфера. Теперь воспалённое сознание Чимина вырисовывало на светлых стенах ползающие тени с корявыми конечностями, что так и норовили схватить и утащить, даже освещение в зале будто бы притушили, а в тёмных углах из мрачной дымки словно материализовались хитрые создания, сверкающие во мгле глазами-фонариками. Но ничто не могло напугать Чимина, его истерзанная долгими годами душа наконец нашла своё исцеление, своё лекарство. Музыка Юнги, что лилась из самого сердца, бальзамом обволакивала кровоточащие раны. Через месяц трепетного молчания, тепла от тел и музыки на двоих Юнги вдруг заговорил. – Я всё думал над твоими словами, даже вытерпел нескончаемый поток болтовни господина Ли, в котором только одна треть была нужной информацией о тебе, и понял: мне тридцать четыре, всю свою жизнь меня ограничивали во всём, и это было не самым страшным, страшнее вещи творились даже с тобой, не то, что с остальным населением мира. Я сам загнал себя в состояние, из которого не могу найти выхода больше пятнадцати лет, поэтому позволь мне искупить свои ошибки, позволь помочь тебе. Чимин долго переваривал эти два длинных предложения. Он почти год пребывал в невесомом состоянии, ощущая, что из всех чувств у него осталась только первая трепетная влюблённость в таинственного музыканта и редкие срывы на почве тяжелой болезни психики. Да даже галлюцинации стали намного реже беспокоить ранимого Чимина. Может, он ещё сможет обрести покой?