Insane Asylum

Коридор за коридором, Чонгук бродил по странному... строению? Было непонятно, что этот лабиринт из бетонных стен из себя представляет. Дом какого-то чудака, который решил в своём жилище воплотить миф о Минотавре, сеть запутанных проходов больницы. Неизвестно. Ясен был лишь путь всё время вперёд, не оборачиваясь и не сворачивая. Увидев в конце очередного поворота спасительную дверь, Чонгук сначала даже не поверил своим глазам и грузно выдохнул. На ватных от счастья ногах парень дошёл до тёмной деревянной двери, обычной с виду, но от которой неприятно тянуло странным холодком, вызывающим еле ощутимые мурашки. Чонгук вошёл в комнату, маленький холл, точнее говоря. На мгновение парню показалось, что он оказался в прошлом веке в одном из старых американских театров. Вот только стены холла были закрыты тёмно-бордовыми обоями в викторианском стиле, в маленьких рамках висели не фотографии актёров, а непонятные рисунки: клавиши фортепьяно, а над ними надпись красивым почерком “dead face”, за стеклом второй рамки скрывался рецепт какого-то коктейля, состоящего из водки и апельсинового сока, а третий рисунок содержал в себе своего рода диаграмму, в каждой шестой которой находился неизвестный Чонгуку символ. Под рамками в углу маленького холла стоял большой цветок, загромождающий пространство. Он почти что закрыл своими листьями одинокий прожектор, выключенный из розетки, неподалёку. На маленькой же столешнице по другую сторону от двери стояла одна из таких программок, которые обычно выдают в театре перед началом представления. Чонгук взял её в руки и бегло пробежался по списку. Неизвестное действие должно было начаться со вступления Мистера Филина, далее выступление Леди Озера, странные знаки, шоу рыбы и попугая, самостоятельная сценка опять же Мистера Филина, а последним актом должно было стать загадочное ”Помни о сезонах”. Обескураженный Чонгук прошёл дальше в глубину холла и наткнулся на мини-бар. Бармен отрешённо протирал бокалы, за стойкой молодой человек, крепко держащий в руке пустой стакан, и не менее отрешённо глядящий в стену. Подойдя к бару, Чон уже было хотел спросить, что это за место, как его мысли прервал ленивый, но требовательный окрик бармена, повелевавший Чонгуку сделать напиток гостю. Как будто так и должно быть, парень взглянул на полку с алкоголем и взглядом споткнулся о схожий с холлом рисунок рецепта коктейля. Неумело смешав всё в шейкере, Чон протянул стакан с жидкостью гостю. Тот, не поменяв выражения лица, взял предложенный бокал и выпил содержимое залпом. Вдруг мужчина неестественно широко открыл рот, послышались харкающие звуки, и из недр глотки гостя показался наконечник крестовой отвёртки. Чонгук был в шоке, и только многозначительное хмыканье бармена побуждало достать злосчастную отвёртку. Инструмент вышел, на радость парня, легко, и мужчина, как ни в чем не бывало, продолжил тленно смотреть в бордовую стену. Чонгук же остался с абсолютно сухой отвёрткой в руках, непонимающий, что ему делать дальше. А на полный мольбы о помощи взгляд парня бармен ответил сухим: «Представление не начнётся без освещения», чем ещё больше озадачил Чона. На ватных ногах парень вернулся в холл в прожектору. Осмотрев тщательнее провода, он понял, в чём проблема: рамка, поддерживающая стекло, открутилась и теперь держалась на одном честном слове. Подкрутив нужные части, ещё раз осмотрев прожектор, Чонгук включил его в розетку. Яркая вспышка ударила в кроваво-красный занавес в самом конце одного сплошного холла, делая его ещё насыщеннее, и от этого начинали болеть глаза. Чонгук пошёл по направлению луча прожектора, идя мимо злополучного бара, к нескольким десяткам стульев, видимо, зрительному залу, от которого исходил гул аплодисментов, хотя на сидениях не было ни одной живой души... Как только Чон сел на один из стульев второго ряда, занавес спешно открыл “зрителям” сцену и первого выступающего. На полу из тёмного дерева, на фоне декораций, изображавших звёздное небо, стоял крепкий седой мужчина. Половину его угрюмого лица прятала маска филина, а на правом его плече сидел белый попугай. Непривычно землистый оттенок кожи мужчины настораживал, но спокойный и даже томный взгляд его чёрных глаз притягивал. Дождавшись, когда гвалт аплодисментов стихнет, мужчина заговорил на английском: – Welcome to the theatre of your mind. My name is Mr Owl. This evening I present to you six plays... about the past, the present and the future. It’s showtime!* Всё вступление лицо мужчины не покидало выражение каменного спокойствия, и казалось, что все эмоции Мистера Филина хранятся в его попугае, который корчил то одну, то другую гримасу, кричал и взмахивал крыльями. Как только мужчина отошёл от микрофона времён середины прошлого века, невидимый Чонгуку зал взорвался аплодисментами. Занавес закрылся, чтобы открыться вновь и явить залу женщину азиатской внешности в красивом бирюзовом платье. Вдохнув побольше воздуха, женщина, казалось, сейчас будет петь, но, когда она открыла рот, Чонгук не услышал ни одного звука. Вдруг он почувствовал адскую головную боль, зарождавшуюся в самой глубине мозга. “Пение” Леди Озера продолжилось, а Чонгук так и остался сидеть в мёртвой тишине будто огорошенный частотами, что услышать человеку невозможно, но имеющими своё пагубное влияние. А боль в голове парня уже стала невыносимой. Попытавшись отвлечься от кошмара, Чонгук взглянул на сцену: с каждым ”повышением ноты”, когда голова Чона уже грозилась лопнуть, рот певицы расширялся всё больше и больше, пока на белоснежной коже горла не начала проявляться резаная рана и голова Леди Озера не слетела прочь. Как только упало тело, на его место будто поднялась тень певицы. Она была одета в такое же платье только чёрного, как бездна, цвета, сама она была намного бледнее, а глаза закрывались круглыми очками, в которых тень напомнила Чонгуку чумных докторов времён средневековья. Тень молчала. Зал тоже. И только бешено колотящееся в груди Чонгука сердце говорило о том, что время в зале не было заморожено. Послышался лязг механизмов, прямо над головой тени спустили четыре чаши из разных металлов, на одной из которых находилась дамская шляпка. А как только гробовая тишина восстановилась, тень заговорила: – Уравновесь сущность моих прошлых жизней. И Чонгук на уровне подсознания понял, что это адресовано ему: просьба, не подразумевающая отказа. Парень вышел из зала, а тень так и осталась на сцене, храня гордое молчание. Идя мимо барной стойки, на которой уже спал гость, Чонгук посмотрел на бармена в надежде, что тот снова окажет услугу или поможет с советом. И действительно, седой мужчина, оторвавшись от такого интересного занятия, как протирание стаканов, укоризненно посмотрел на парня, а потом, вздохнув, сказал ему пойти сыграть на рояле. Вот только Чонгук нигде не видел и намёка на музыкальный инструмент. Но стоило ему вернуться в холл, а затем пройти мимо цветка в противоположную от бара сторону, как парень оказался в маленькой комнатке с роялем и с такими же тёмно-бордовыми обоями в викторианском стиле, на которых висели шесть странных картин. Чонгук сел за рояль. Над клавишами было выгравировано откуда-то знакомое “dead face”, а парень вспомнил, что видел уже такое в рамке над прожектором. На своё счастье, Чонгук умел играть на рояле, поэтому пальцы сами забегали по монотонным клавишам, звуком вырисовывая странное словосочетание. Вдруг несколько клавиш впали внутрь инструмента, а из получившейся дыры вылезла женская рука. Она забегала по нескольким клавишам, выбивая из рояля пару коротких нот, и остановилась, ожидая, пока Чонгук повторит. И так несколько раз: рука с каждой удачной попыткой парня усложняла мелодию, но молодой человек с блеском повторял за ней ноту за нотой. Наконец, когда рука посчитала Чонгука достойным, она нырнула обратно в недра инструмента, но так же быстро вылезла обратно, сжимая в длинных пальцах аккуратный серебряный ключ. Опешивший Чон трясущимися руками взял свою награду, поблагодарил и спешно удалился из маленькой комнаты. Растерянный парень вернулся в холл. То, что происходило сейчас, ему явно не нравилось, более того, это пугало. Чонгук хотел покинуть странный театр, он открыл дверь, из которой попал сюда, и обомлел: вместо тёмного коридора перед глазами парня предстал самый обычный туалет. Чон зашёл внутрь и взглянул на себя в зеркало. На парня смотрел он сам, только сильно уставший и измотанный. Вдруг изображение зеркала поплыло, размывая отражение Чонгука, пока не приобрело вид растасованного пазла. Парень боялся что-либо трогать в этом странном театре, но и смотреть на исковерканное отражение было жутко. Поняв, что искорёженное изображение можно двигать, Чон поправил своё отражение, но тут зеркало вспыхнуло, на одно мгновение вместо отражения парня в зеркале было чёрное существо с горящими белыми глазами, и тут зеркало разбилось. На деревянной поверхности за бывшим стеклом были начертаны четыре символа, которые Чонгук мельком видел на шкафу около рояля. Как только парень пришёл в себя и умылся, он почувствовал чудовищную слабость. Осев на пол, он оказался лицом к шкафчику под раковиной, дверцы которого были под замком. Внезапно кожу под одним из карманов Чона зажгло, и Гук достал из него полученный от женской руки ключ. По счастливой случайности он идеально подходил к замку на шкафчике, но стоило открыть его, как парень пожалел об этом. За одной створкой находилась маленькая ракушка, а вот за другой – человеческое сердце. Оно ещё кровоточило и издавало тошнотворный металлический запах, от которого Чонгука замутило. Уже было обнявшись с унитазом, парень услышал глухой детский плачь, будто бы шедший из-под воды. Думать о том, что могло скрываться в унитазе, Чонгуку очень не хотелось, но, вспомнив требование тени, молодой человек взялся за вантуз, который нашёл за шкафчиком, и через пару минут извлёк на свет младенца. Но ребёнок этот был скорее недоношенным эмбрионом, чем полноценным маленьким человеком. Малыш не дышал... Шокированный такими находками Чонгук ещё долго сидел на холодном кафеле, свыкаясь с мыслью, что ему придётся нести человеческое сердце, эмбриона и ракушку на чаши будто бы весов над жуткой тенью умершей озёрной певицы. Но железный и непоколебимый тон женщины пугал Чонгука ровно настолько, чтобы заставить его собраться с силами и принести находки к сцене. Увидев молодого человека в зале, тень будто улыбнулась одними краешками губ. Она пристально наблюдала из-под круглых очков за действиями Чонгука, а когда тот закончил и вернулся на своё место, открыла рот, из которого вырвался яркий луч, что потом преобразовался в увядший цветок, и скрылась за занавесом. Цветок оказался в руках Чонгука. Не в силах двигаться Чонгуку оставалось просто сидеть и смотреть на быстро сменяющих друг друга «артистов». Вот за Леди Озера на сцене материализовалась странная конструкция. Она напоминала Чонгуку подвешенные части пазла, которые меланхолично перемещались между собой, а потом, как только Чон начал мысленно складывать этот ребус, части пазла задвигались в точности как в мыслях парня. Сложившись в четыре неизвестных знака, сцену озарила тёмная вспышка. На мгновение всё обагрилось кровью, а потом вернулось в прежний вид. Занавес закрывается, а Чонгук ненадолго выдыхает. В промежуток между номерами парень задумывается: всё вокруг происходящее слишком фантастично и просто не может быть, но в то же время слишком реалистично и осязаемо для сна. И это пугает Чонгука. Как ему выбраться из этого места?.. А занавес снова со страшным скрипом открывается являя зрителю номер, прописанный в программке, как «рыба и попугай». Всё пространство сцены занимало запутанное переплетение железных труб, которые вели к валявшимся на полу рыбе, сковороде, горшку с землёй и попугаю. Такой набор удивил Чонгука, а пока он рассматривал конструкцию, цветок из его рук пропал и оказался в горшке. В следующее мгновение цветок распустился, а из его бутона высыпались семечки. По логике, думал Чон, семечки нужно высыпать по трубам попугаю. И вдруг, как по команде, семена уже бежали в железной трубе прямо в глотку птицы. Попугай поморщился, помялся с лапы на лапу, а потом изверг из себя чёрное яйцо. Оно позже разбилось о поверхность сковороды, а появившийся из него червяк пошёл на корм рыбе. Не успел Чонгук удивиться такому странному представлению, как скрипучий занавес спешил скрыть происходящее на сцене. Следующим на деревянные половицы сцены вышел седой мужчина в чёрном фраке. Половину его головы до густых усов закрывала натуральная воронья маска, а в руках уверенно держалась трость. Чонгук узнал в Мистере Вóроне меланхоличного бармена и уже с нетерпением ждал, что же будет представлять он. Как только скрежет уезжающего занавеса умолк, его заменил скрип опускающихся трёх лампочек, все они были погашены. Ворон ещё с минуту хранил молчание и не двигался вообще, а потом поднял свободную от трости руку на уровень груди и показал пальцами цифру один. Повиновавшись, над головой бармена зажглась первая лампочка и так же быстро потухла. Ворон показал цифру два, и прямо над ним вспыхнула вторая лампочка. Цифра три – третья лампочка. И так продолжалось до того, как невидимый зал начал оглушать Чонгука аплодисментами. Ворон замер, ожидая, пока гвалт стихнет. Дождавшись тишины, он подпрыгнул, как это делают танцоры чечетки, и принялся стучать тростью по сцене. Стукнул раз, и зажглась первая лампочка, стукнул три раза – третья лампочка, два раза – вторая. Так продолжалось опять до того момента, как зал взорвался криками восхищения. Снова подождав, пока зал утихнет, бармен щелкнул пальцами, и глаза его вороньей маски задвигались в непроизвольном порядке. Но спустя пару секунд ворон показывал глазами на вторую лампочку, и она вспыхнула ярче, чем в предыдущие разы, ворон перевёл взгляд на первую лампочку, и она так же ослепила Чонгука всего на одно мгновение. Зал буквально завизжал, заверещал от восторга, в то время, как бедный парень едва не оглох. Но вот занавес перед Мистером Вороном закрылся, а сквозь толстую кроваво-красную материю послышался голос бармена: – Ты знаешь, что делать. Но Чонгук не знал. Перед ним в который раз раздвигаются два кроваво-красных полотна, и всё, о чем сейчас мог думать парень, была мольба. Хоть бы всё это оказалось сном. А на сцене оказалась красивая блондинка с фотографии убитого горем гостя за барной стойкой. Лицо девушки не выражало ничего, и казалось, что на деревянных досках стоит кукла, манекен, но не живой человек. Перед девушкой опустилась белая рамка, заключая блондинку в плен фотографии гостя, а сзади неё выкатилось такое же вишнёвое дерево и полная луна. Декорации хаотично двигались, девушка же стояла на месте, будто мёртвая. Чонгук поднялся с места, оставив девушку на сцене, и пошёл в бар за фотографией, потому что он уже не помнил всех деталей. А за стойкой уже стоял, как ни в чем не бывало, Ворон, снявший свою маску и меланхолично протиравший бокалы. Гость проснулся, но на все попытки Гука достучаться до него, отвечал одно и то же: «Я ничего не помню». Проследив за многозначительным взглядом бармена, Чон сделал мужчине ещё один коктейль с настоящей кровью. Снова выпив содержимое залпом, гость достал пистолет и выстрелил себе в висок. Чонгук, отвернувшийся от резкого звука, отшатнулся от стойки, как только повернулся обратно. Гость не поменялся в лице, он остался таким же невозмутимо спокойным; не изменилась и поза. Единственное, что теперь другое в мужчине – это сквозная и кровоточащая дыра в его голове. Тёмно-бордовые обои в викторианском стиле были запачканы кровью и кусками мозгов, на что бармен раздосадовано вздыхал. Чон достал фотографию из кармана пиджака гостя и побежал к сцене, чтобы поскорее закончить весь этот кошмар. Поправив рамку перед неподвижной девушкой, передвинув вишнёвое дерево в нужный край и подняв луну повыше, Гук отошёл в зрительный зал, из которого кто-то грустно вздыхал. В одно мгновение лицо блондинки исказилось и приняло гримасу страшной боли, она запрокинула голову назад, разрывая себе таким образом шею, и упала замертво. Зал снова гоготал, аплодисменты заглушали чонгуковы мысли. Пока шторы занавеса тянулись друг к другу, кровь девушки успела растечься практически по всей сцене, и полы кроваво-красного занавеса в итоге стали тёмно-багрового оттенка, искупавшись в крови. По всему залу распространялся тяжёлый металлический запах, и Чонгук уже чувствовал, как его снова начинало тошнить, но тут занавес спешно открылся, являя невидимым зрителям Мистера Филина. Вот только теперь на плече седого мужчины сидел скелет попугая, а на лице была другая маска – лица Чонгука. Парень не мог пошевелиться, его взгляд был прикован к сцене, а сердце бешено стучало в груди, грозясь проломить рёбра. Когда зал стих, Мистер Филин постучал по микрофону, проверив его, и заговорил на этот раз с самим Чонгуком и на его родном языке: – Ты готов к финальной пьесе? Твои воспоминания теперь принадлежат озеру. Извлекая их, ты повредишь душу. Перед тобой одна из шести ступеней колеса. За мужчиной на тросах спустилась декорация, она представляла собой зелёный луг, горы, озеро и мельницу с разноцветными лопастями на одном из холмов. Где-то в глубине сцены послышалось тиканье часов, времени было мало. Чонгук начал метаться, он не знал, в каком порядке нужно расположить лопасти мельницы, ему было страшно, как маленькому ребёнку, который никак не может проснуться. Парень бегал из одного помещения в другое, он смотрел на такие же разноцветные прожектора над сценой, на картину в холле, его уже не пугал странный гость, переместившийся в туалет, которого поглощало чёрное существо, что увидел Чонгук чуть ранее в зеркале. А часы тикали всё громче и громче, гвалт невидимых зрителей усиливался, давя на нервы парня, что ему пришлось наугад вращать лопасти мельницы, хоть бы оказалось верно. И тут, на удачу Чонгука, механизм внутри декорации щёлкнул, и она уехала на тросах вверх сцены, оставив осевшего на пол парня. На Чона смотрела пара внимательных глаз старика в маске его же лица. Мистер Филин терпеливо ждал, пока зритель придёт в себя и займёт своё место в зале, и после сказал: – Твой разум тянется к высшему состоянию сознания. Ты узнаёшь о своём прошлом и будущем... кем ты можешь стать. Продолжай своё путешествие. На сцену медленно выкатывался старый железный лифт. Мистер Филин следил взглядом за тем, как он приедет, и после перевёл взгляд на вновь опешившего Чонгука, приглашая того зайти. Чон, словно не руководя своим телом, встал с кресла, зашёл на сцену и остановился прямо перед открывшимися дверьми лифта. Что его ждёт дальше? Вернётся ли он домой? Неизвестно. Взглянув напоследок на седого мужчину, Чонгук зашёл внутрь. Вдруг перед сценой материализовалось то самое чёрное существо. Тело его будто бы было в телевизионных помехах, на долю секунды превращаясь в неизвестного парня. Он был ростом с Чонгука, имел русые волосы, но его лицо... одна половина словно была добрым ангелом и тепло улыбалась, а другая – демоном, оскалившимся перед своей жертвой. Но существо в миг стало сгустком чёрной материи. Оно не пыталось атаковать, просто наблюдало... Двери закрылись, лифт поехал вниз, а перед глазами Чонгука начало темнеть... *** – Ли Минхёк, если ты сейчас не возьмёшь трубку, я клянусь, никаких "интересных случаев" ты от меня больше не получишь! - ругается в монотонно гудящий телефон Кихён уже несколько минут, в то время, как его неторопливый или глухой, а то и всё сразу, коллега никак не доберётся до своего сотового. – Да-да, Кихён-и, слушаю тебя. - весело отзывается врач по ту сторону провода спустя шесть минут и сорок две секунды непосильных трудов дозвониться до него. – Надо же, только я начал тебя проклинать, ты сразу взял трубку. – Не злись, я с пациентами замешкался. У тебя есть что-то новенькое для меня? – Да. Вчера мальчишку привезли с биполярным... – Так-с, ты бы мне не звонил из-за простой биполярки, что-то интересное с ним? - и вот как узнать: врач куда-то торопится, что перебивает коллегу, или это его нетерпение бьёт ключом? – Теперь не скажу, сам узнаешь, как придёшь. - ворчит Кихён в ответ, - Будешь знать, как перебивать своих благодетелей. - и вешает трубку. А в другом конце замка утробно прорычал психиатр Ли Минхёк, который просто ненавидел вылазить из своего родного западного крыла в неприятную и унылую атмосферу крыла восточного. Тем более, чтобы пройти к Кихёну, нужно было выходить на улицу и топать через уже заснеженный сквер внутреннего двора по лютому холоду. Взвыв от отчаяния, Ли с неохотой встал из-за своего стола, очень медленно вделся в своё пальто и с наикислейшей миной вышел из кабинета. Весь путь врача прошёл в полной тишине, нарушаемой лишь мерным шелестом голых веток, с которых наглый ветер сдул тёплую снежную шубу. Телефон, на который обычно приходили электронные варианты медицинских карточек пациентов, тоже молчал, потому что Ю Кихён будто не из нашего времени. Мужчина заполняет документы вручную, в его кабинете стоят несколько огромных шкафов со всеми карточками его пациентов в рукописных вариантах, а средством связи и попутно единственным более менее современным устройством в экипировке Кихёна является старенький кнопочный телефончик. Порой Ли кажется, что небольшой по площади скверик для прогулок больных на охраняемой территории лечебницы увеличивается в размерах, когда через него нужно побыстрее пройти. Промозглый зимний ветер давно уже хозяйничал под лёгким пальто, а лакированные туфли полностью утонули в снегу, что с утра успело намести по щиколотку. Знатно обматерив всё мироздание в мыслях, Минхёк достиг злосчастного крыла. Восточное было самым мрачным по сравнению с другими. Здесь содержатся больные депрессией, биполярным расстройством, есть несколько шизофреников. И все эти люди, чьи сердца и разумы толстыми корнями оплело отчаяние и безысходность, меланхолично бродят по коридорам, смотря в пустоту, или лежат, точно мёртвые, в палатах. Поёжившись, врач поспешил пройти жилой отсек. Дверь в кабинет из тёмного дерева, название которого Минхёк позабыл уже давно, была приоткрыта, и Ли юркнул в узкий проход прямо в тёплый и уютный кабинет друга. Кихён сидел, как обычно, сгорбившись, над бумагами, не замечая ещё одного человека на своей территории. Но стоило неповоротливому гостю задеть старинную лампу у одного из массивных шкафов, как Ю тут же поднял голову от бумаг и удивлённо уставился на коллегу. – Вот тебе на, так звал, а уже забыл. - в шутку издевается Минхёк. – Ой, перестань. - скривился Ю и встал из-за стола с новой медкартой в руках, - Пошли, сразу покажу тебе новенького, карту по пути прочтёшь. Мужчины быстрым шагом мерили просторные и длинные коридоры лечебницы, ловко проскальзывая мимо медленных больных. Казалось, в лабиринтах высоких стен, украшенных каменными изразцами, можно легко потеряться, но людям, что годами находятся в Дэзеспуаре, каждый камушек замка стал родным и знакомым. Вот и наши врачи синхронно лавируют меж сонных медсестёр в многочисленных коридорах и закоулках. Дойдя до палаты со стеклянным окошком, через которое можно было видеть всё, что находится внутри, Минхёк резко остановился и с непониманием уставился на своего коллегу. – Подожди. Это он без сознания или в коме? Кихён, поняв, к чему клонит врач, тяжело вздохнул. – В коме. Нам его привезли буквально пару часов назад. Я сам протестовал, потому что летаргические сны, в общем-то, их специализация, то есть, обычных больниц. Но они раздражённо и молча сунули мне его карточку под нос и ушли. У мальчика биполярное расстройство, в связи с чем и развился кататонический синдром. А это уже наша сфера, так что ничего не поделаешь. Ли ещё долго молчал, в упор глядя на молодого паренька, будто бы просто спящего на кушетке. – Но у нас же нет оборудования для поддержания жизнедеятельности, в случае чего. - Минхёк до последнего пытался избавиться от проблемного пациента. – Теперь есть, - Кихён вздохнул ещё тяжелее, - Они привезли его вместе с мальчишкой. – Ну, что ж, Чон Чонгук, тогда добро пожаловать в Дэзеспуар.