Insane Asylum

– Чангюн-и, дорогой, – голос матери сегодня, в его день рождения, звучал подозрительно приторнее обычного, – Спустись, пожалуйста, в гостиную, мы с папой приготовили тебе сюрприз. Чангюн искренне не понимал, зачем его было отрывать от постели в такой прекрасный январский день. Положили бы свои подарки на стол или у кровати, как делали обычно, и ушли бы по своим делам. Почему же сегодня рутина двадцать шестого января нарушается? Но ничего с этим не поделаешь, поэтому парень встал с мягкой кровати, потянулся и побрёл прочь из комнаты. Проходя мимо зеркала, он на несколько мгновений остановился, посмотрел на своё жалкое и тощее отражение, мысленно сказал «ну, что, с девятнадцатилетием, старичок» и спустился на первый этаж. Родители сегодня были подозрительно взбудоражены. Обычно этих роботов было не пробить и на малейшую эмоцию, а сейчас на диване перед парнем сидят два сияющих взрослых человека, чьи оскалы не предвещают ничего хорошего. – Чангюн, – торжественно начал отец, – Ты уже стал совершеннолетним, не за горами уже и управление компанией, поэтому тебе нужно готовиться к этому не только морально и умственно, но и физически. – Так что на твой день рождения мы с папой дарим тебе путёвку в один замечательный оздоровительный лагерь. – закончила мать. – Он расположен в старом замке в самых альпийских горах. Сам понимаешь: свежий воздух, природа. Заодно языки подучишь. «Куда же их ещё учить. Благодаря вам я не знаю только языка племени Майя.» Кивнув в благодарность, Чангюн взял дорогой конверт из костлявых пальцев матери и повертел его в руках, рассматривая. На другой стороне и правда был нарисован красивый замок, вокруг него раскинулся пушистый лес, с одного бока замок обнимали величественные горы, а внизу подпись «Дэзеспуар».

прошёл месяц.

Где-то на периферии Чангюн понимал, что родители излишне радостно собирали его в «лагерь», но рациональная часть его лишь пыхтела, лениво говоря, что в интернете нет ничего криминального про этот лагерь. А точнее, в интернете не было ничего, никакой информации ни про оздоровительные лагеря в Альпах, ни про вообще что-то с названием Дэзеспуар. Буквально за два дня с момента, как младшему Иму подарили билет в один конец, молодого наследника собрали, не дав с собой и трети того, что обычно брал с собой Чангюн в поездки. И придавленная грузом безразличия интуиция смогла выбраться и нажать на кнопку «чрезвычайно тревожная ситуация» в голове парня только когда силуэт их поместья перестал быть виден из-за стены дождя. Тогда по коже пробежали мурашки, но скептически настроенный Им списал это на холод. В самолёте Чангюну удалось перекинуться парой слов со стюардессой, пока его провожатый не видел, и спросить, знает ли она что-нибудь про какой-то замок Дэзеспуар. Но девушка лишь украдкой глянула на спящего спутника Има, прикинулась непонимающей слова парня и, едва слышно бросив на ломаном английском «простите», убежала по своим делам. Вот с этого момента Чангюна начала вся складывающаяся ситуация напрягать, потому что стюардесса прекрасно говорила на французском с другими пассажирами. Ленивая и безразличная сторона перетянула сознание Чангюна на себя, и последние пять часов полёта парень преспокойно проспал. А снилось Иму то, что не покидает его сознания уже несколько лет. Ночь за ночью, сон за сном. Если бы парень не понимал, что весь этот кошмар является простым сном, возможно, плодом его юношеского воображения, то давно сошёл с ума. Каждый раз одно и то же. Один сценарий, который Чангюн знает наизусть, но всё равно каждый раз просыпается в холодном поту. Вот мышцы расслабились, и сознание потихоньку начинает погружаться в сон. Всё начинается с темноты. Необъятной, невесомой, а может, наоборот, многотонной. Сплошное чёрное ничего скрывает от Има всё, даже собственное тело, оставляя только глаза, которые что открытые, что закрытые – ничего не видят. Чангюн не знает до сих пор: двигается он в этом месиве или стоит прикованный невидимыми и неосязаемыми цепями, парит в воздухе или стоит на... В эти моменты абсолютного ничего, когда парень чувствует, что начинает скучать, до слуха доносятся противно отчётливые звуки. Они, кажется, рождаются от неведомого существа где-то совсем далеко, но и как будто сидят внутри голосовых связок Чангюна, работая ими против его воли. Существо, иначе это не назовёшь, сначала жалобно, словно брошенный щенок, скулит и просится в тёплое кольцо мягких рук, что точно, он уверен, не обидят. Незаметно скулёж искажается в хриплый стон умирающей от перерезанного горла жертвы. Кровь будто залилась в горло и, смешиваясь со слюной и стонами с хрипотцой, тухлыми фонтанами вырывалась наружу. Видимо, не получив должного к себе внимания, существо начинает злиться. Сжав своё порезанное горло, пропитанное кровью, словно сильно зажатая в руках половая тряпка, из которой сочится жидкость, чудовище страшно гортанно рычит, оглушая Чангюна. Перепуганный Им открывает глаза. Он больше не окружён чёрным полотном. Покрутив головой, парень обнаруживает себя сидящем в полутёмном зрительном зале огромного театра на старинный европейский манер. Свет от едва горящей хрустальной люстры путается в искрящихся шелком, бархатом и драгоценными камнями платьях дам, лениво отскакивает от роскошного внутреннего фасада, что когда-то щедро декорировали золотыми вензелями и расписными фресками. Сцену закрывал огромный занавес из богатого красного бархата. Пока Чангюн рассматривал внутреннее убранство театра, тяжелые шторы с неохотой стали расползаться в разные стороны, открывая взору совсем простенькую по сравнению с залом сцену. На полу из тёмных деревянных досок стоял маленький человек в чёрном смокинге. Его редкие чёрные волосы щедро смазаны гелем, а из-под густых бровей еле видны маленькие глазки-бусинки. «Артист» неподвижно стоял на сцене, бросая колкие взгляды то на одного, то на другого зрителя. И тут начинает играть музыка. Лёгкая, незамысловатая мелодия, будто исполненная музыкальной шкатулкой, появляется из неоткуда, ведь оркестровой ямы здесь и в помине не было, и распространяется как туман по всему залу. На Чангюна вдруг ложится сверху что-то невидимое, но ужасно тяжёлое, как будто это то чудовище, рычащее на Има. Помимо явно ощутимого давления парень буквально физически чувствует, как вопреки его воле в голову закрадываются мысли, что возникают у него в самые тяжёлые минуты жизни. Умри. Сделай это. Ты же всё равно никому не нужен. Ты боишься общества. А общество ненавидит тебя. Так зачем же тогда мучаться в этом гнилом мире? Чангюн потряс головой, пытаясь прийти в себя и избавиться от навязчивых идей, но благодаря давлению он не может сделать этого достаточно качественно. А стоило повернуть голову на сцену, парню захотелось родиться обратно. Старый кошмар закрутился в воронку, чёрную дыру, создавая новый, могущественнее прежнего. На сцене стоял прежний мужчина с редкими волосами в смокинге, на которого падал свет от взявшегося из воздуха прожектора, а за спиной его маленькая тень обычного человека, бурля и шипя, преобразовалась в огромную и объёмную, нависающую над сценой. Полупрозрачный монстр ничего не делал, как и тот, из чьей тени он образовался, но Иму всё равно казалось, что безглазое существо смотрит прямо на него, прямо в его душу. Вдруг человек на сцене вытянул вперёд руку, указывая куда-то в зал, а вслед за ним и тень. Чангюн вытянулся в кресле, как струна, напряжённо ожидая развитие доселе неизвестного ему сюжета. Открыв появившийся на полупрозрачной голове рот с месивом вместе клыков существо с оглушающим скрежетом-криком поднялось ввысь к люстре и, крикнув ещё громче, обрушилось на Чангюна. Парень вздрогнул и спешно открыл глаза. Он тяжело дышал, сердцебиение будто соревновалось в чечётке, за плечо Има тряс его провожатый. Прилетели. Дороги в Европе такие же ровные и прямые, как в Корее, удивительно. Об этом и думал Чангюн, когда чёрный Рено бесшумно вёз их по горному серпантину. Казалось бы, после не самого лучшего сна в самолёте, подозрений насчёт странного лагеря или пансионата, чёрт бы его знал, Има должно было волновать что угодно, но только не ровные европейские дороги, тишина которых забивалась мягкой ватой в уши и давала думать вдоволь. Рассматривая сосны и ели в окно, Чангюн увидел среди вечнозелёных и серых веток, ещё не покрывшихся листвой, шпили замка с конверта. Среди белого снега, что еще не успел растаять под февральским солнцем, выделялись чёрная, будто политая смолой, черепица, если таковую можно назвать черепицей, а тёмно-серые своды почти сливались с пока что бледной растительностью. – Живописно, – подумал Чангюн. – Безысходно, – мерзким шёпотом отозвался кто-то из глубин подсознания. Но вот машина ровно подвезла пассажиров к самому входу в замок. Массивные деревянные двери были чуть приоткрыты, и Иму вдруг подумалось, какие сквозняки гуляют по замку. Помогая водителю вытащить из багажника сумки, парень не заметил, как юрко ушмыгнул его провожатый и как из небольшого проёма дверей вышел невысокий человек. Подняв на человека в белом халате взгляд, Чангюн так и замер стоять с сумкой в руке наперевес. Он никогда не считал себя геем, даже не задумывался об этом, но этот молодой врач (или медбрат) сражал своей внутренней энергией, исходящей из него невидимыми цунами. Парень (а можно ли его так называть) призрачно улыбался одними уголками губ, что Чангюн поймал настойчивый флешбэк о недавнем просмотре картин Да Винчи. Что-то в этом молодом специалисте было такое, что притягивало парня к себе огромным магнитом, какие используют на стройках. Незнакомец парализовал взглядом, и Чангюну даже нравится такой плен. Но вот водитель вытащил целую одну дорожную сумку Има, а врач (или медбрат) тихонько усмехнулся ступору новоприбывшего. – Спасибо большое, Кристоф, – а голос у врача был ещё красивее, чем он сам, – можете ехать. Водитель поклонился и быстро уехал. А Чангюн наконец отмер. Он осмотрелся: вокруг раскинулся приятный маленький скверик, видимо, для прогулок, окружённый менее приятными холодными стенами замка, над массивными дверьми извивалась уже почти исчезнувшая надпись. «Дэзеспуар». – Почему отчаяние? – О, вы можете читать по-французски! – врач (пусть пока будет врачом), это очень видно, был приятно удивлён навыкам парня. – Не только читать, но и говорить. – что это, думал Чангюн, он красуется перед этим молодым специалистом? – Прекрасно, значит, Вы сможете найти общий язык со многими здесь. – по-лисьи улыбнулся врач. – Меня зовут Ю Кихён, Вы знаете, что это за место? – Когда мои родители со скоростью курьерского поезда собирали меня сюда, они отмахнулись оздоровительным лагерем. Но в интернете я ничего не смог найти про лагерь Дэзеспуар в Альпах. – Я понял Вас, – от чего-то врач стал совсем серьёзным и задумчивым, – но вынужден сказать, что это не лагерь. Дэзеспуар - это психиатрическая лечебница для особых пациентов. Чангюн сглотнул огромный ком, который, казалось, застрял в горле и мешал дышать. Перед глазами всё поплыло, а тело перестало слушаться. Последнее, что он успел увидеть, был врач, который с обеспокоенный видом успел его поймать. – Я понимаю, что это большой шок для Вас, господин Им, но, пожалуйста, не падайте духом и телом. Ободрительный тон врача (однозначно врача) отвлекал от дерьма, что сделали ему собственные родители. А окончательно отвлекшись от неприятных мыслей, Чангюн обнаружил себя в крепком кольце из рук молодого специалиста. Слишком близко. – Долго я был в отключке? – только и сумел выдавить из себя Им. – Меньше минуты. – снова усмехнулся врач. – Прекрасно, – Чангюн не без помощи поднялся, – господин Ю, если это лечебница, то вы же врач? – Что за вопросы, конечно, врач. Причём ваш лечащий. – А сколько вам лет? – врач (теперь двести процентов уверенности) недовольно сощурился, глядя на пациента сверху лестницы к дверям, – Не примите это за оскорбление, я не сомневаюсь в вашем профессионализме, просто вы очень молодо выглядите. – Мне тридцать три, господин Им. Пройдём в замок, уже скоро смеркается, а в горах с вечера очень холодно. Врач пропустил в узкий проём приоткрытых массивных дверей Има, и первое, что окутало нового пациента сбивавшей с ног волной, было отчаяние. Отчаяние сотен пациентов, которое скапливается под потолками чёрной сажей и отравляет воздух. Отсюда нет выхода, и одна только мысль об этом сдавила лёгкие Чангюна своей стальной хваткой. Им покорно шёл за своим врачом по ещё тёмным коридорам, пытался рассмотреть старинные барельефы на совсем не больничных стенах и даже почти свыкся с мыслью, что ему придётся жить здесь неопределённое время. Периодически на пути им встречались больные, бесцельно бродящие по коридорам, с опустошёнными взглядами, суетные медсёстры или же другие врачи, отличающиеся от господина Ю кардинально. Так думал Чангюн. Так думали все, на самом деле. От врача веяло чем-то светлым и надёжным, а ещё тёплым и мягким, несмотря на лёгкую внешнюю холодность, такому человеку не страшно было доверить своё ментальное здоровье. Так решил Чангюн. Зал сменялся залом, коридор – коридором, и Им уже потерял счёт времени, которое они ходят по громадным пространствам замка. Или же это Чангюн просто ушёл в себя, думая о чём-то своём, и совсем не замечал дороги, часов. Внутри парня, хотя внешне это было совершенно незаметно, бушевал ураган эмоций. Он был зол на родителей, он скучал по дому бабушки, он опасался неизвестности, он не понимал, почему он чувствует, что тот, за кем он сейчас идёт, не похож ни на кого, с кем Чангюну удалось встретиться за его жизнь. Но вот путники зашли в открытую галерею, окна которой выходили во внутренний дворик и сад. Лёгкий ветер огибал каменные колонны, проскакивал меж людьми и резвой спиралью уносился прочь. Смех его раздавался громким свистом из водосточных труб, что ловили проказника ненадолго, почти отовсюду, оглушая иногда Чангюна. Ветер, словно маленький ребёнок, так и норовил подбросить немного снега в воздух и отправить его прямо в лицо парня. И Им бы даже забыл обо всём и просто наслаждался невероятным видом, если бы прекрасный замок не оказался его темницей. За галереей оказалась самая спокойная часть замка. Здесь не было никого. Ни пугающе грозного персонала больницы, ни не менее пугающих пациентов, только убаюкивающая тишина, лёгкая атмосфера и еле слышимая музыка, кажется, фортепьяно. Не успел Чангюн вдоволь насладиться новой атмосферой, как перед ним будто материализовалась большая деревянная дверь, видно, что старая, с витиеватыми украшениями и небольшой обшарпанностью. Господин Ю вставил незамысловатый железный ключ в скважину, и через три оборота дверь с едва слышимым скрипом отворилась. Глазам Чангюна предстал большой, со вкусом обставленный кабинет в стиле девятнадцатого века, дубовый стол, на котором возвышались стопки бумаг и антикварная лампа, массивный шкаф с огромным количеством книг, пара кресел и небольшой диван. В комнату через окно за столом проникал свет редкого гостя – солнца – и струился яркими волнами, стараясь достать каждой частички кабинета. В лучах меланхолично плавали редкие пылинки, и Чангюн на секунду подумал, что переместился в любимую книгу. – Здесь очень уютно. – Им хотел сказать нечто большее, но получилось лишь это, – Очень отличается от привычных больничных кабинетов. – Ну, так мы и не в обычной больнице находимся, а в старинном замке, знававшем времена королей и королев да их двора. У нас рука не поднялась разрушить эту атмосферу. – тихим и спокойным голосом ответил врач. Чангюн ещё с минуту стоял на пороге и просто разглядывал книги со знакомыми французскими и немецкими словами на корешках, резьбу на дубовом столе и сказочный вид на горы из окна, пока его невесомо вывели из состояния оцепенения. – Присаживайся, куда хочешь. Мне сейчас нужно заполнить некоторые бумаги, а потом мы поговорим с тобой, хорошо? Им кивнул и, сев на кресло у книжного шкафа, спросил: – Можно я почитаю? – Ты знаешь французский? – удивлённо вскинул бровь господин Ю, – А, да, точно, знаешь. Бери, конечно, если тебе не скучно будет читать про медицину. И пока врач занимался своими делами, Чангюну предоставилась отличная возможность попрактиковаться в языках, читая иностранные книги с множеством научных терминов, которые и на родном-то языке трудно понять. Спустя восемьдесят три страницы «Этюдов по психотерапии» господин Ю закрыл толстую папку, нарушив трепетную тишину, и позвал Чангюна, чтобы тот оторвался на некоторое время от чтения. – Что ж, Чангюн, ты знаешь, почему тебя сюда привезли? – Нет, на самом деле. Родители подарили мне поездку в оздоровительный лагерь, так что я не знал, куда еду, вплоть до нашего с вами знакомства. – отчасти Им был зол на родителей, другая же его сторона сегодня не сможет уснуть от переживаний. – Сожалею, что так случилось, но может это обернулось к лучшему, потому что по данным, которые мне прислал твой врач из Сеула, у тебя дистимия, то есть хроническая депрессия. Болезнь не смертельная, но серьёзная, так что, если ты хочешь скорее покинуть больницу, то призываю тебя к сотрудничеству. – Я понял вас. – Замечательно. А теперь давай поговорим о тебе. Был ли ты когда-нибудь в таком состоянии, когда тебе ничего не хочется, ничего не нравится, всё плохо и безрадостно? И если да, то как давно. – Сколько себя помню, столько и хожу как в воду опущенный. Не знаю, у меня постоянно настроение либо ниже плинтуса, либо никакое. Ещё я очень редко могу наслаждаться чем-то, будь это отдых, любимое занятие или ещё что. – Так, значит ты давно живёшь в подавленном состоянии... А как обстоят дела в общении со сверстниками? – господин Ю стал совсем серьёзен. – Никак. Я не общался ни с кем, как и со мной никто не общался. Как-то раз меня назвали социофобом, придя домой, я проверил информацию, и оказалось, что у меня действительно социофобия. Я очень плохо схожусь с людьми. – Но со мной-то ты легко и спокойно разговариваешь. – улыбнулся врач. – Потому что мне, можно так сказать, жизненно необходимо с вами разговаривать, господин Ю. – обречённо вздохнул Чангюн, он и сам заметил, как легко ему в обществе врача. *** В приготовленной специально палате Им жил уже примерно месяц. Тихая и размеренная жизнь лечебницы ему очень понравилась. Особенно Чангюн полюбил ежедневные прогулки и беседы со ставшим ему другом Кихёном. Но не всему же быть хорошо: в хмурый мартовский день к больнице подъехал чёрный автомобиль, похожий на тот, в котором привезли Има. Из машины вышел невысокий и чуть полный, но очень шустрый мужчина, в котором парень узнал их семейного юриста. Это не к добру. – Добрый день, Чангюн! – громким вихрем юрист залетел в палату, а следом за ним и Кихён. – Здравствуйте, господин Ё. – с неохотой проговорил Им. – Чангюн, дорогой, я от твоих родителей с не очень хорошими вестями. – казалось, с каждым словом юриста менялось выражение его лица, – Как пришла бумага о твоём временном нахождении здесь, господин и госпожа Им пришли ко мне и изъявили желание составить кое-какой документ... – Ё Сану нервно теребил папку с бумагами, – В общем, они отказались от тебя, как от наследника имущества и компании, но в завещание тебя включили, правда, в третью очередь. Юрист затих, а Чангюн, с трудом понимая, что прямо сейчас произошло, не моргая смотрел в стену. От него только что отказались родные родители... Понятно теперь, зачем его сослали в такую даль. Перед глазами всё поплыло от застилавшей зрачки слёзной пеленой, все предметы палаты вдруг потеряли чёткие контуры, а слова юриста и Кихёна превратились в какофонию. Ю легонько тряс пациента за плечи, стараясь привести его в себя, чтобы неприятная процедура закончилась быстрее. Но Чангюн упорно держался за свой депрессивный транс, не желая покидать насиженного годами места самобичевания. Когда же врачу удалось достучаться до Има, тот дрожащей рукой подписал подсунутые юристом бумаги и свалился замертво на кровать. Не хотелось ничего и никого ни слышать, ни видеть, даже Кихёна, который за месяц стал Чангюну ближе родителей. Чангюн уснул беспокойным сном. В нём он как Рапунцель был заперт в башне из шипов, и каждый день к нему прилетали вороны, измазанные в крови и грязи, с лицами его родителей и очень долго каркали, летая по комнате. Крик ворон всё не покидал слух Чангюна, голова от него наливалась свинцом, а внутри грудной клетки будто что-то выедало его душу, причиняя боль плоти. Внезапно кошмар исчез яркой вспышкой. Боль утихла, уступая место безмятежной пустоте, а волос как будто невесомо касались. Чангюн не хотел просыпаться, а желал остаться в этой беззаботной неге навсегда, даже если для этого потребуется умереть. – Чангюн, просыпайся, – кто-то тихо прошепелявил прямо над ухом, – Мне ещё обход делать, а тебе нужно поесть. Им с трудом разлепил глаза и недоуменно уставился на врача, сидящего совсем рядом с ним на его же кровати. Кихён (это оказался не сон) заботливо гладил парня по голове и мило так улыбался. – Почему вы улыбаетесь? – Потому что стоило мне начать гладить тебя по волосам, ты сразу перестал мучаться от кошмара. Какой я после этого психотерапевт, если мои слова не успокаивают так же моих пациентов? – усмехнулся врач. – Хотел бы я сейчас улыбнуться вам в ответ. Но Чангюн не мог. Он чувствовал в себе саднящую пустоту, словно у него в одну секунду вынули все внутренности, оставив кровоточащую оболочку из сожаления. К сожалению, Кихён быстро ушёл, труба зовёт, как он сказал на прощание. Иму быстро стало скучно в четырёх стенах палаты и он с неохотой вышел в пустынный коридор. Заходящее солнце игралось своими лучами с лохматыми волосами Чангюна, пытаясь приободрить его, даже утренние тучи расступились, являя сказочной красноты закат. Но ничего из этого не радовало парня после шокирующей новости. Пройдя по закрытой от холодного горного ветра галерее, Чангюн завернул в крыло, где жил Юнги. Он каждый день играет на своём фортепьяно, привнося живительное разнообразие и эстетическое удовольствие в монотонное существование здешних обитателей. Но сейчас из палаты доносилась лишь угнетённая тишина, что подстегнуло Чангюна на ещё более дальнее путешествие по замку. Этажом ниже спесь Има поутихла, и он насторожился: на двух этажах, что уже прошёл парень, было мертвецки тихо, и только начавшийся внезапно ливень стучал в окна. Закрытые на ключи палаты, выключенный свет почти по всему пространству и ни одной души уже пугали Чангюна. Тени из кошмаров, казалось, следовали за парнем по пятам, шаг за шагом отдавался эхом от каменных сводов. Вдруг Им услышал чьё-то хриплое дыхание и тяжёлую поступь за углом. Мужчина тихо всхлипывал, а потом сразу же стонал будто от страшной боли, не переставая звать кого-то по имени. Чангюна в миг парализовало от страха. Ставшие ватными ноги отказывались идти, и Им грузно опустился на пол. За углом мужчина остановился и притих, словно дикий зверь, услышавший жертву и готовившийся напасть. Пациент ещё несколько мгновений, показавшихся Чангюну вечностями, неподвижно стоял, выдавая себя только тяжелым дыханием, а потом, что-то грозно прорычав, бросился с непонятными криками вперёд по коридору к тому месту, где сидел Им. Чангюн уже отсчитывал последние секунды своей жизни, но шум мужчины за углом резко сменился поверженным всхлипом и парой облегченных вздохов. Перед парнем кто-то сел, вызвав у того испуганный вскрик. Вместо ожидаемого маньяка или ещё кого похуже рядом с парнем присел господин Ю, которому, видимо, от бессилия с трудом давалось улыбнуться напуганному Иму. Но и эта измученная улыбка показалась парню лучиком света в тёмном страхе, и в порыве бушующих эмоций Чангюн бросился к Кихёну, сильно сжав его руками, боясь, что тот исчезнет. Но Кихён никуда не собирался исчезать, он обнял испуганного мальчишку, к которому сильно успел привязаться, руками и невесомо коснулся губами его волос, успокаивая. Через несколько часов Чангюн уже спокойно попивал горячий чай, сидя в комнате врача, у камина на тёплой шкуре огромного медведя во всё тех же объятиях Кихёна. – Что это было? – первое, что сумел произнести Им за прошедшее время. – Пациент с нижнего уровня. Его вели на процедуры, а он сумел вырваться и побегать некоторое время по лечебнице. Мы экстренно закрыли всех по палатам, чтобы не затруднять поиск и поимку. – Тогда почему меня не закрыли? – сейчас Чангюн мог говорить только простыми и маленькими фразами. – Я надеялся, мы сможем поймать его до того, как он поднимется на ваш этаж. Но я даже не предполагал, что ты выйдешь. – Извините, господин Ю, я доставил вам ещё большие хлопоты. – Кихён. Зови меня Кихён. В этот непростой день, девятого апреля, частичка Чангюна умерла вместе с памятью и любовью к родителям. Но в этот же день робким светом рассветного солнца заискрилась одна на двоих новая душа.