Охотник на Ведьму

Ванда проснулась чуть свет. В окно через плохо закрытые ставни несмело заглядывали солнечные блики. В ногах спал охотник. Она прислушалась к его дыханию — тихому и размеренному — и, притянув к себе колени, обняла их. Первые несколько мгновений события вчерашнего дня казались дурным сном, но потом нахлынули, точно волна, вместе с сокрушительной головной болью. Ванда тихо вздохнула, сжала виски и попыталась поскорее выбросить из головы всю эту историю. Когда она пришла в деревню, ничто не предвещало беды. Заприметив на скамейке у крыльца женщину, ощипывающую тушку курицы, она подошла ближе и уже привычно спросила, не нуждается ли кто-то из местных в ее помощи. Узнав, что Ванда знахарка и травница, женщина тут же позвала сестру. Та вышла из дома, изможденная и заплаканная. На вид она была совсем молодой, но под ее глазами залегли тени, глубокие скорбные морщины пересекали красивое лицо, отчего она казалась гораздо старше. — Мария, расскажи ей про мальчишек, — велела ей сестра. Женщина судорожно, прерывисто вздохнула и зарыдала. Ванда чувствовала, как она страдает, и всей душой потянулась к ней, чтобы помочь. Она представила, как обнимает ее за плечи, окутывает спокойствием, согревает. И это помогло. Женщина заметно успокоилась, напряженные плечи расслабились, рыдания утихли. Она сглотнула и севшим, хриплым голосом произнесла: — Мои сыновья умирают. Сердце Ванды сжалось. Она трепетно относилась к жизни, особенно к детской, такой недолгой и чистой. Она считала, что самая большая несправедливость этого мира — это оборванные в самом начале пути жизни. — Как это случилось? — спросила она, взяв ладони скорбящей матери в свои руки. Мария проводила ее внутрь. Ванда скинула свои стоптанные пыльные полусапожки в сенях и босиком прошла по прохладному дощатому полу. В полумраке за загородкой, не достающей до потолка, на соломенном матрасе лежали два мальчика лет шести и четырех. Стоило лишь взглянуть на них, как в горле тут же встал комок и в районе груди защемило. Юные и невинные дети — Ванда не могла позволить им умереть. — Они заигрались и ушли в лес. Я искала их весь день, пока не нашла на поляне, где воронец цвел по весне. Ванда понимающе кивнула. Ягоды воронца — ландыша — выглядят аппетитно, но очень ядовиты, как и все остальные части растения. И если листья и цветы в малых дозах могут спасти жизнь, то ягоды вполне могут ее отнять. Ванда склонилась к младшего из мальчиков и приложила ладонь к его лбу — холодному, бледному, с выступившей испариной. Мальчик был очень слаб, его поминутно сковывало судорогой. Курчавые золотистые волосы слиплись от пота, потускнели и разметались по подушке. Ванда запустила в них пальцы и на секунду остановилась — за ее спиной стояла мать. Колдовать в ее присутствии было неосмотрительно. — Принеси теплой воды и пустую миску. Нужно очистить их желудки от ядовитых ягод. Мария поспешно вышла исполнять поручение, а Ванда приложила ладони к вискам мальчика и зашептала: — Мàthair-mhàth a bheir neart do phàiste. Ванда почувствовала силу. Она сочилась из недр земли, из самого сердца, где — Ванда была уверена — пылал огонь. Срывавшееся с кончиков пальцев алое свечение наполнило тело мальчика, подняло его над влажным от испарины матрасом. На бледных щеках появился румянец. Судороги отпустили. Дыхание пришло в норму. У Ванды помутилось перед глазами — она потратила слишком много энергии на то, чтобы поддержать жизнь в ослабевшем, почти неживом детском теле. Она крепко зажмурилась, глубоко вдохнула и выдохнула, приходя в себя. Стало немного лучше, но пальцы все еще подрагивали от истощения. Тем временем вернулась мать мальчиков с кувшином воды. Выудив из сумки склянку со странным сероватым порошком, Ванда отсыпала немного в плошку с теплой водой из кувшина и поднесла к губам старшего из ребят. Мальчик уже не мог пить. — Помоги мне, — попросила Ванда, передавая Марии лекарство. — Вливай. Ванда зажимала ребенку нос и держала его рот широко открытым, пока женщина неуклюже поила его лекарством. Мальчик захлебнулся, закашлялся, но жидкость все же попала в желудок. Ванда перевернула его набок, и его тут же вырвало в вовремя подставленный тазик. Та же процедура ждала и его младшего брата. Их мать не желала отходить ни на шаг, и Ванда не могла вновь прибегнуть к заклинаниям. После случившегося в Речном городе было опасно раскрывать свои умения посторонним людям. Но вскоре момент подвернулся. Как только Ванда осталась наедине с мальчиками, она приложила ладони к щекам старшего. В нем почти не осталось сил, его знобило, а руки и ноги сводило судорогой. — Ведьма! — услышала Ванда за спиной, едва закончив читать заклинание. Она обернулась. С перекошенным от злости и страха лицом, хватая ртом воздух, на нее таращилась женщина с ощипанной курицей. На крик прибежала мать мальчиков. Она с силой зажала рот сестре, пока та колотила ее птичьей тушей куда придется, и умоляюще посмотрела на Ванду. — Продолжай, прошу тебя, спаси их. Женщины спорили за печью, пока Ванда поила мальчиков лекарственными отварами и вполголоса шептала заклинания. Им становилось лучше буквально на глазах, и это доставляло ведьме несказанную радость и отвлекало от мрачных мыслях о последствиях. А последствия могли быть какими угодно. Ванда сталкивалась с разными людьми — одни доверяли магии, другие относились скептически, третьи боялись, и именно они и были опасны. Их отчаянная борьба с тем, что они понять не в состоянии, напоминала схватку раненого зверя с толпой шакалов. Будто трусливые животные, они набрасывались на нее, вынуждая бежать со всех ног и спасать свою жизнь. — Я всем расскажу! Крик вытянул Ванду из раздумий, разбудив чувство тревоги. Позади нее стояла сестра Марии — напуганная, озлобленная, будто перед ней вмиг разверзлась адская пропасть со всеми ее грешниками. — Позволь закончить, — тихо попросила Ванда. Она чувствовала, как спину сверлит едкий взгляд: она ощущала его, словно холодную сталь между ребер. Воздух вокруг как будто дрожал. — Ты навлечешь на нас всех беду! — В голосе женщины чувствовалось отчаяние и фанатичная вера в правдивость собственных слов. Ванда обернулась, и она попятилась, ее лицо исказил панический страх. Глаза ведьмы полыхали алым. Перед Вандой стоял выбор: остановить ее или продолжить, положившись на судьбу и позволив ей самой решить, каковы будут последствия. Что из этого правильно? Пожалуй, три жизни стоят больше ее одной, подумала она. Огонь в глазах потух, руки опустились. Женщина будто очнулась от оцепенения, моргнула пару раз, а потом выскочила из дома, как ошпаренная. *** В тот момент ей было действительно страшно. Вооруженная кто чем толпа окружила ее плотным кольцом. Ей было трудно вздохнуть и пошевелиться. Кто-то схватил ее за руку, выдернул из круга, что-то говорил, но она не видела, не смотрела, не слушала. Страх пробудил в ней воспоминания, разбередил старую рану. Ей не хотелось умирать, но и жить тоже не хотелось. Она желала лишь одного — чтобы время обернулось вспять, чтобы ничего этого не было — ни встречи с охотником, ни смерти матери, ни брата, загнанного, окруженного толпой рыцарей церкви Священного Пламени, пронзенного десятком стрел. Ванда хотела упасть на колени и закричать, как тогда, у тела брата, но последствия могли оказаться плачевными для всей деревни, в том числе и для спасенных ею мальчиков. И вдруг появился Бартон и вытащил ее из этого болота. Сильный, смелый и решительный, с одним луком против вооруженной толпы, он вдруг стал для нее огоньком маяка в непроглядной тьме охвативших ее отчаяния и страха. А теперь этот мужчина крепко спит у нее в ногах — растрепанный, уставший за бессонную ночь, что провел с ней, слушая ее рыдания и не отходя ни на шаг. Ванда склонилась, разглядывая его лицо. Несмотря на всю неприязнь, что она всячески ему выказывала, он отнесся к ней по-человечески, причем уже не в первый раз. Конечно, порой он вел себя просто невыносимо, но это вовсе не делало его врагом. Бартон открыл глаза, и Ванда отпрянула. Ей стало неловко, и она отвернулась к стене. — Проснулась, — констатировал Клинт. — Ты пиналась полночи. Он потянулся, хрустя затекшими конечностями и спиной. Ванде стало еще более неловко. Они поели каши с молоком, которой их вновь великодушно накормили, потом поблагодарили хозяев, расплатились и как можно скорее покинули деревню. Бартон шел пешком, ведя под уздцы лошадь, Ванда ехала верхом, пока их не нагнала повозка. — Садитесь, — сказал извозчик, — все лучше, чем пешком. — Что правда, то правда, — согласился Бартон. Он привязал лошадь за узду к повозке и взглянул на Ванду. Повозка доходила ей почти до груди, и взобраться самой ей помогло бы только чудо. Бартон подхватил ее на руки, будто она ничего не весила, и усадил на край, после чего взобрался сам. Ванда смутилась: из-за своей слабости, из-за близости охотника, из-за того, что ему все время приходилось ей помогать. Она пробормотала «спасибо» и отвернулась, стараясь не встречаться с охотником взглядом. Солнце еще всходило, небо постепенно меняло цвет с розовато-золотистого на голубой. Становилось теплее. Позволив себе немного расслабиться, Ванда откинулась на сено и закрыла глаза. Повозка тронулась. Бартон смотрел на Ванду, трогательно подложившую ладонь под щеку. Телегу потряхивало, когда большие колеса запинались о камни, выбоины или бугорки, но, видимо, ведьме это ничуть не мешало. Клинт перелез через стожок свежего сена и уложенные поперек повозки мешки и сел рядом с извозчиком — пожилым улыбчивым мужчиной. Тот охотно протянул Бартону флягу с медовухой и, дождавшись, когда тот сделает глоток, спросил, улыбаясь: — Жена? Бартон почувствовал что-то странное. Отчего-то он не мог сказать правду, просто язык не повернулся. — Да, — сказал он, тут же придумав оправдания своему поступку, мол, так безопаснее для нее, для ее репутации. Что о ней подумают люди, что она будет чувствовать под их осуждающими взглядами? Нет, пусть уж лучше будет так. — Краси-и-и-ивая, — протянул мужичок. — Наверное, ты очень ее любишь, раз так бережешь. Бартон решил промолчать. Пусть его молчание скажет старику то, что он хочет услышать. Старик рассмеялся и глотнул медовухи из фляги. — Любить женщину не грех, — сказал он, и это прозвучало как начало очень длинной истории, которую Бартону, как ни странно, вдруг захотелось послушать. Он заинтересованно взглянул на попутчика, но тот махнул рукой: — Да кому нужно брюзжание старого дурака? — Все лучше, чем ехать молча, — тактично заметил Клинт. — Правда твоя… э-э-э, как там тебя? — Клинт. — Поди не с наших краев? И говор у тебя не нашенский. — С запада, — неопределенно ответил Бартон. Мужик кивнул и подогнал крепкую пятнистую кобылку. Та нисколько не ускорила шаг, но старик, казалось бы, не обратил внимания. Его взор был устремлен в прошлое. — Боги меня любят, — так начал он свое повествование. — И поэтому они наградили меня моей женой… Старик говорил долго, и Клинт его не перебивал. Во времена, когда старик был молод, Клинт еще ходил под стол пешком, но он помнил войну, на которой потерял родителей. Старику повезло больше, и он нашел на этой войне свою любовь. Его будущая жена — это первое, что он увидел, когда открыл глаза, очнувшись после тяжелого ранения. Именно она спасла ему жизнь, заштопала, как старый камзол, и ухаживала за ним, пока он не оклемался. Он влюбился в нее с первого взгляда, а она не верила, потому что ее профессия считалась — да и до сих пор считается — нечистой. Кто позарится на отверженную банщицу? — Все вы думаете, что влюблены, а как возвращаетесь к своей резне, тут же забываете, кто вас зашивал, — говорила она в ответ на его ухаживания. Но он решил во что бы то ни стало доказать свои чувства, и вернулся за ней, как только закончилась война. С тех пор прошло больше тридцати лет, на протяжении которых он доказывал свою любовь к жене едва ли не каждый день. Клинт слышал столько людских историй, все они были разными, но ни одна не походила на его собственную. Его жизнь не казалась ему очень-то интересной или насыщенной, скорее, она была тяжелой и местами мучительной. Он частенько завидовал тем, кто делился с ним своими историями, но ни разу не предпринял ни одной попытки сделать свою жизнь другой. Может быть, стоило сейчас? — Но есть и другая любовь, — после небольшой паузы сказал старик. — Расскажешь? — Клинт окинул его внимательным взглядом, предвкушая не менее захватывающий рассказ. И старик заговорил вновь. — Ну так слушай… Через несколько лет после окончания войны попутчик Бартона вернулся в родное село с женой. Дом, пустовавший долгое время, его дождался, а вот в соседнем недавно поселился мужик, которого он раньше не знал, — тот тоже пришел с войны, но повезло ему гораздо меньше: его родную деревню выжгли дотла, и ему пришлось долго скитаться в поисках нового дома. Звали его Фрэд. Вскоре они сдружились: во всем друг другу помогали, ходили в гости, вместе охотились или рыбачили. И вот однажды Фрэд перестал приходить по вечерам. День его не было, два. Тогда мужик послал жену к соседу. То, что она увидела, повергло ее в ужас: Фрэд, исхудавший, будто не ел неделю, разговаривал со скелетом, словно тот живой. На костях висели истлевшие тряпки, напоминающие платье. Фрэд, как безумный, истово объяснялся давно мертвой девице в любви, а потом вылупился на жену соседа, спрятал за своим изможденным телом скелет и, ругаясь, прогнал ее едва ли не взашей. Женщина вернулась домой и рассказала обо всем мужу. Но когда он пошел проверить, обнаружил только обезумевшего истощенного друга. Они оба пытались поставить Фрэда на ноги, но так продолжалось недолго — он будто бы иссох и через несколько дней умер. — Стало быть, дверь и окна в его доме заколотили, о скелете забыли, но из заброшенного дома до сих пор доносятся странные и жуткие голоса, — закончил свой рассказ старик. — А далеко ли ты живешь? — спросил Клинт. — Да к обеду будем на месте. А что? — Я могу помочь избавиться от духов в доме, — предложил Бартон. — Это моя работа. Старик понимающе кивнул, снова приложился к фляге и передал ее охотнику. — Не за бесплатно, конечно, — сказал он. — Вы и так нам помогли, — попытался отказаться Бартон. Почему-то он прикипел душой к этому старику и брать с него плату стало как-то неловко. — Ванде… моей жене тяжело путешествовать в седле, а с тобой мы преодолели порядочно. — Нет, и даже не вздумай спорить со стариком. В село они въехали, когда солнце высоко стояло над головой. Героиня рассказа старика и вправду оказалась очаровательной. Она радушно встретила гостей и накормила их. Ванда нашла с ней очень много общих интересов. После трапезы мужчины отправились осматривать заброшенный дом, а женщины остались убирать со стола. Всю дорогу Ванда не спала и слышала каждое слово. Нынче она жена, и для нее это ощущалось странно, пусть даже женаты они были только на словах. Но для чего? Она не видела прока в этой маленькой лжи, но Бартону все равно подыгрывала. Он ведь и правда заботился о ней, но ни о каких чувствах и речи быть не могло. Задумавшись об этом, Ванда почему-то поникла. Ее грусть не укрылась от взгляда хозяйки. — Давно вы так? — спросила она. — О чем вы? — спросила Ванда, подняв взгляд. Женщина подсела к ней и заключила ее ладони в свои руки. Они были рябыми и морщинистыми; сквозь истончившуюся потемневшую кожу четко проступали косточки и жилки. — Давно ли вы скитаетесь вдвоем? — уточнила свой вопрос она. — Нет, совсем нет, — ответила Ванда. Женщина покачала головой. — Я понимаю, что тебя тревожит, — сказала она, согревая ладони ведьмы. — Все мы через это проходим, через сомнения. Но уж если он взял тебя с собой, значит хочет видеть каждый день подле себя. Значит, ты ему дорога. И не смотри на меня удивленными глазищами, уж я-то знаю, о чем говорю. Ванда действительно растерялась. Все не так, эта женщина заблуждается. Это не может быть правдой, ведь она не знает, что на самом деле их с Бартоном совсем ничего не связывает. Они просто попутчики. Он ей даже не нравится! А Бартон тем временем осматривал дом. Вместе со стариком они сорвали доски с двери, но внутрь вошел только он один. Пахло пылью; толстым слоем она покрывала пол и мебель, кружилась в лучах солнца, пробивавшегося сквозь щели в досках на окнах. Половицы скрипели под сапогами Клинта, пока он обходил и окуривал каждый уголок тлеющим пучком лаванды. От ее запаха ему захотелось спать, но он терпел — знал, что эта трава поможет ослабить злой дух, пока сам он будет ворошить кости. Судя по рассказу старика, Фрэд накликал навь. Найдя кости в девичьем платье, он, вероятно, сильно опечалился смерти юного создания, а навьи только это и было нужно. Что ж, Фрэду теперь не помочь, не стоит думать о мертвых — время позаботиться о живых. Фрэд ошибся и сделал все то, что делать категорически нельзя. Вместо того, чтобы похоронить найденные кости, он притащил их домой — просто идиотский поступок. И смерть идиотская. А Бартону теперь исправлять ошибки дурака. Впрочем, если посудить, вся его жизнь была работой над ошибками тех, кто не смог подумать головой достаточно тщательно, чтобы не наворотить дел. Дом окутала лавандовая дымка. Пора было действовать. Бартон с силой дернул кольцо на крышке подпола. Внизу царила кромешная тьма, и прежде чем спуститься, Клинт зажег лампу. Внизу оказалось еще более пыльно, чем наверху. Спускаясь, он задел лицом паутину, пошатнулся и чуть не упал со скрипучей лесенки. Оказавшись на твердом полу, Бартон осмотрелся, подняв над головой лампу. Ее судорожно дрожащий огонек осветил пустое пространство и несколько холщовых мешков давно сгнившей картошки. Но в дальнем углу было что-то еще. Охотник подошел ближе. Там, на ложе из соломы и истлевших тряпок, лежала белокожая полуголая девица. Тощая, с ореолом спутанных черных волос вокруг осунувшегося лица без единой кровинки. Она выглядела так, будто только-только скончалась от тяжелой болезни, но Бартон знал, что это было не так. Дом не открывался со смерти его хозяина, просидеть столько лет в пустом подвале она не могла — давно бы померла, а он бы нашел ее кости, обтянутые высохшей кожей. Это было совсем не то, что ожидал увидеть Бартон. Внезапно девица распахнула глазищи — черные с красным мерцающим отливом — и раззявила зубастую пасть. Охотник от неожиданности уронил лампу. Ее маленький огонек заметался и потух. Повеяло холодом. Бартон рванул к квадратику света, чтобы не быть растерзанным в кромешной тьме сырого подвала. Позади него было смертельно тихо, навь не издавала ни звука. Он поднялся по шаткой лесенке, вывалился на пол и откатился в сторону. Тварь выскочила вслед за ним, набросилась на него, но Клинт вынул из сапога стальной нож и метнул его в навь. Лезвие вонзилось точно в глаз, зашипело, девица страшно закричала, забулькала, завизжала. Бартон поднялся на ноги, схватил ее за паклю, некогда бывшую волосами, и поволок, стонущую и брыкающуюся, за собой за дверь. Старик уже вырыл яму за домом. Охотник придавил девицу к земле, пока не оклемалась, и надсек ей жилы на ногах и руках — это нужно было сделать еще тогда, когда она умерла. Старик смотрел на это с отвращением. Так было всегда — никому не нравилось смотреть на Бартона в деле, потому как дело его было грязным. Он давно привык, что люди боялись тех, кто мог хладнокровно убить, пусть даже и нечисть, и при этом не моргнуть и глазом. Клинт вынул свой нож из глазницы навьи, скинул труп в яму, плюнул на него и начал засыпать землей, бормоча под нос заговор. Когда все закончилось, старик тотчас вернулся домой, а вот Бартон уходить не спешил. Он жевал травинку, смотрел вдаль за горизонт. Ее шаги он услышал, но ждал, когда она сама себя проявит. — Ты в порядке? — спросила Ванда. — Старик не хочет об этом говорить. — Порядок, — кивнул, оборачиваясь, Клинт. Ванда, кутаясь в шаль, опустила взгляд под ноги. Бартон погладил ее плечо. Она не отстранилась, и он подумал, что это, должно быть, означало перемирие.