Либертанго

Кёнсу редко жалуется на судьбу. Ну как редко — обычно он ее проклинает. К примеру, как можно не жаловаться на то, что родился медиумом? Не просто каким-то там слышащим таинственные голоса (хотя он бы и от этого с ума сошел, можете не сомневаться), нет, а лицезреющим чертовых духов во всем их великолепии, ничуть не отличающимися от живых. В детстве Кёнсу никак не мог понять, почему у него одна бабушка, когда ясно видел двух, тем более, что обе ругались и щедро раздавали подзатыльники. Когда ему было лет пять, мама и одна из бабушек достали старый фотоальбом и начали вздыхать по поводу второй бабушки. Кёнсу спросил, почему они думают, что бабушка умерла, вот же она, пыль вытирает. Мама и первая бабушка посмотрели на него как-то нехорошо, и Кёнсу на всю жизнь запомнил, что надо говорить только с теми, с кем говорят другие. Методика не всегда работала с живыми, но уж с мертвыми сбоя не давала. А потом Кёнсу посчастливилось найти в старом семейном хламе какие-то очень святые четки и мертвая бабушка больше не могла к нему прикоснуться. А вместе с ней и остальные духи, подзатыльники умела раздавать не только она. Оставались, правда, вполне живые одноклассники, но их, в отличие от призраков, можно было бить. Чем Кёнсу и занялся с превеликой радостью. Нет, Кёнсу на судьбу не жалуется, в конце концов, могло быть и хуже. Он мог сойти с ума, добрая мама могла сдать его в психушку (хотя пятилетний Кенсу зорко следил за провокациями и больше не прокалывался, мама держала бы его там просто для профилактики), его могли замучить призраки, в конце концов, есть множество куда более опасных вещей, с которыми можно родиться. Некоторые вот вообще ведьмы. Кёнсу даже выучился в университете на что-то респектабельное, чтобы не раздражать родителей. Те оценили, выделили содержание с условием близко не подходить к семейной компании и вообще держаться от семьи подальше, слухи о странном отпрыске бизнесу не помогали. Кёнсу не возражал, напротив, искренне радовался, что он четвертый ребенок в семье и может жить свободно. Правда, он одинок, но не жалеет, парни ему попадались какие-то странные. Да, Кёнсу еще и гей, по крайней мере, ему так кажется. Впрочем, какая разница, секс у него был года этак три назад. Кёнсу забыл бы, как выглядит член, если бы каждый день не держал в руках свой. В общем, Кёнсу счастлив. Иногда он помогает мертвым обрести покой, иногда примиряет с чьей-то смертью живых, но чаще старается не обращать на призраков внимания. Методика разговора с тем, с кем говорят другие, прекрасно работает. Есть, правда, некоторые проблемы: не отключишься, не заснешь спокойно, да и одному не остаться, но в целом Кёнсу смирился. Почти всегда смирился и почти всегда счастлив, надо признать. Поэтому Кёнсу второй час сидит в баре и крутит в руках бокал со специфическим тайским виски. Он раньше и ром пил, пока не понял, что ром отправит его к прабабушке куда раньше положенного. Вокруг темно, громко, накурено и обшарпано. Но хоть чисто. Кёнсу и в бар-то приходит потому, что мертвые здесь похожи на живых. — Привет, Кёнсу-я. — Не работаю. Кёнсу с досады опрокидывает бокал и жестом заказывает еще один. — Да ла-адно, — тянет Бэкхён. — Может, я просто рад тебя видеть. — Ты про меня вспоминаешь, только когда тебе что-нибудь нужно. Бэкхён приваливается к стойке спиной. — Хочешь, я заплачу? —Я могу купить твою жалкую жизнь и еще останется. — А я натурой, — Бэкхён рассеянно улыбается, пока Кёнсу пытается отдышаться. Виски стекает из уголка рта, Бэкхён стирает его большим пальцем. — Думаешь, я не знаю, что ты меня хочешь? — С чего вдруг такая щедрость? Бэкхён пожимает плечами. — Почему нет? — Потому что в последний раз ты сказал — дай подумать — что сдохнешь, а не дашь, даже если тебе лично Будда прикажет? — Передумал, — легкомысленно пожимает плечами Бэкхён. Кёнсу проглатывает нецензурный комментарий. Кого другого спросил бы, во что он вляпался, но Бэкхён на смех поднимет. — Сомневаюсь, что твоя недевственная задница того стоит. — Могу накинуть пробный минет. Это уже переходит все мыслимые пределы. Бэкхён, которого он знает, с легкостью раздает в челюсть, а не предложения отсосать. Кёнсу тянет его к себе за ворот. — Куда ты вляпался? — Да никуда, расслабься, все в порядке! — взгляд у Бэкхёна мутноватый. — Что за паника? — Я тебя давно знаю. — Не так уж и давно, — Бэкхён отворачивается, но вырваться не пытается. — Ладно, пойдем, — Кёнсу, не глядя, подсовывает деньги под бокал, берет Бэкхёна за руку и тащит за собой. — Куда? — Делать пробный минет. Может, я и не захочу тебе помогать. — Ладно, — Бэкхён расслабляется и идет покорно. — Только я глотать не очень умею. Кёнсу вталкивает его в туалет впереди себя и включает воду в раковине. Бэкхён облизывается и вытирает ладони о джинсы, неровно вздыхает, опускается на колени. Кёнсу ловит его где-то на полдороге, подхватывает под локоть и запихивает под проточную воду. Бэкхён несколько секунд не реагирует, потом воет и пытается вырваться. — Терпи, это для твоего же блага. — Пошел к черту! — Бэкхён, отплевываясь, вырывается, но Кёнсу держит крепко, за шею, еще и руку заламывает для надежности. — Убью! — Вас таких знаешь, сколько? — Кёнсу подставляет под кран затылок и шею. Бэкхён извивается, воет и затихает, когда Кёнсу высыпает ему на загривок два пакетика с солью. — Пшел вон, голодный ублюдок. Из Бэкхёна выпадает серенький сморщенный призрак, шипит что-то злобное, трет обожженную шею и исчезает. — Какого черта? — хрипит Бэкхён. Кёнсу отпускает, он выпрямляется и немедленно получает краном по затылку. — Какого, блядь!.. Кёнсу? — Я тебе говорил всегда на себе носить железо или серебро? — Ты здесь отку… — Бэкхён, наконец, выпрямляется. — Где я? — Ты в баре, куда я обычно хожу. Как ты здесь очутился, понятия не имею. — Я заснул, — Бэкхён ощупывает затылок, не находит там ни крови, ни шишки, и пробует вытереться бумажными полотенцами. — Проснулся в раковине, когда ты пытался меня утопить. — В тебя вселился призрак, такое редко, но бывает. — А чего он хотел? — Ничего не хотел, просто взял твое тело погонять. Задница не болит? — Пошел ты, — Бэкхён смотрит зло, но стоит ровно, видимо, Кёнсу был его первой жертвой. Кёнсу бросает в корзину использованную салфетку. — Я вел себя странно? — Обычно ты себя вел, ничем не примечательно, — Кёнсу не собирается рассказывать герою своих сексуальных фантазий, что он герой. — У меня глаз наметан. Ухо проколи и носи сережку. Кёнсу разворачивается, Бэкхён ловит его за руку в последний момент. — Я, ну, это… Спасибо, что ли. — Пожалуйста, — Кёнсу открывает дверь и оборачивается. — А ухо проколи.