Либертанго

Кёнсу удовлетворенно вздыхает. Он долго думал над проектом, еще дольше согласовывал с владельцем и искал подрядчика, но, в конце концов, вдоль всех стен его квартиры проложены трубы с постоянно текущей водой. Счета в конце месяца не обрадуют, но Кёнсу готов отдать любые (почти любые) деньги за спокойствие, уединение и относительную тишину. Духи мертвых в его квартиру больше не сунутся. Осталось только сделать квартиру жилой. Пока отряд уборщиков выметает из его квартиры строительную пыль, чтобы отряд отделочников приступил к косметическому ремонту, Кёнсу выходит на улицу и почти сразу оказывается атакован какой-то девицей. Девица лапает его почем зря и что-то бормочет, Кёнсу переносит хватания стоически, не меняясь в лице, пока проходящая мимо старушка не поджимает неодобрительно губы. — Не знаю, кто вы и что вам нужно, — Кёнсу отцепляет девицу от себя, — но я неголосующий атеист, проблемы трансгендеров, медведей Арктики и голодающих детей меня тоже не интересуют. Найдите кого-нибудь еще. — Девица вцепляется ему в руку и стенает про последний шанс. — Увы, золотко, я гей. — При чем здесь?.. — взгляд девицы обретает осмысленность. — Придется вам заняться сексом без меня. — У меня муж есть! Был… — Захотел чего-то новенького. Погуляет и вернется. —Вы не понимаете… — Где уж мне. — Вы не понимаете, он исчез после брачной ночи, — Кёнсу едва сдерживается, чтобы не комментировать. — Я проснулась, а его нигде нет, он домой к родителям не приходил, и даже деньги остались нетронутыми. Деньги — это аргумент. Кёнсу всегда верил в их чудодейственную силу. — Кто вам про меня рассказал? — девица мнется. — Бросьте, мое имя на каждом углу не треплют. — Он попросил меня не говорить. Уже легче. В окружении Кёнсу не так много мужчин, которые знают, кто он и что он. Женщин, впрочем, тоже. — Ладно, выкладывайте. — Здесь? — девица озирается боязливо. — А кого вам стесняться? Поблизости ни одной души нет. — Давайте хотя бы в кафе. Кёнсу пожимает плечами. Если ей нужны лишние уши, ему плевать. На углу круглосуточная кофейня, пусть там и выкладывает. А Кёнсу бесплатно кофе попьет. Девица хватает его под руку и влечет в нужную сторону, запихивает в самый дальний угол и неодобрительно пыхтит, пока он делает заказ. Кёнсу с ангельской улыбкой сообщает ей, что это плата за потраченное время, а за поиски отдельная такса, и она ей не понравится. Неодобрение на ее лице сменяет мрачная решимость. — Его зовут Ким Сонук, — она открывает фотографию на телефоне. Ничем не примечательный очкастый кореец, в меру пухлощекий, в меру носатый, у Кёнсу такие вылетают из головы сразу, как взгляд отведет. — Мы поженились неделю назад, мы были очень счастливы, а потом он… исчез. — Ничто не предвещало? — Ничто, — девица всхлипывает, пока перед Кёнсу ставят кофе и творожные шарики. — И у нас была хорошая брачная ночь. Кёнсу закатывает глаза. — Заметьте, я вас об этом не спрашивал. Полиция? — Мы написали заявление, но… — она неопределенно машет рукой и вытаскивает бумажные салфетки. — Найдите его. — Золотко, вы вообще понимаете, к кому пришли? — судя по глазам, не очень. — Я ищу только мертвых. У вас есть хоть одна крошечная причина предполагать, что ваш муж мертв? — Но зачем ему исчезать? — Это ваш муж, не мой. — Вы мне поможете? — Оставьте мне номер. Я подумаю и решу, сколько вам придется мне заплатить, — девица часто кивает. — Кто ведет ваше дело? — Офицер Бён. Ну, вот все и прояснилось.

***

Кёнсу поджидает Бэкхёна возле его жилого комплекса. Вместе с Кёнсу неизвестно чего ждут два сухоньких старичка и одна старушка, босые, полупрозрачные, в старинной одежде. Они стоят и молчат, Кёнсу тоже молчит, ничем не выдавая того, что их видит, сжимая четки в кармане. Он так и не выяснил, чьи они. Бэкхён появляется, когда к фонарям слетаются мотыльки. — За процент работаете, офицер Бён? Бэкхён чертыхается. — Не мог позвонить? — По телефону ты можешь соврать, — Бэкхён ворчит, что было-то всего один раз. — Ким Сонук. У вас что-то было? — Кто… А, — Бэкхён вспоминает. — Почему сразу было? Что за вопросы вообще? Я так решу, что тебе нравлюсь. — Ежедневно дрочу, представляя тебя на коленях, — говорит Кёнсу, не меняясь в лице. — Ты прислал ко мне его жену. Ты не посылаешь, если близко с умершими не знаком. — Мы вместе учились в начальной школе, — Бэкхён устало трет лицо. — Он приглашал меня на свадьбу, а потом его родители позвонили моим родителям. — Почему ты? — спрашивает Кёнсу. — Есть причины думать, что его убили? Мы не в Америке, шансов убиться самому значительно больше, чем от чьей-то руки. — Нет, он и с криминалом не был связан, и долги у него обычные, смог бы выплатить. Странно это все. — Ты сколько ведешь дело, два дня? Три? И за три уже успел догадаться? — Кёнсу, тебе трудно что ли? Поищи, поспрашивай, может, кто-то что-то слышал или знает. — Они трупы, — Кёнсу ненавидит объяснять очевидное. — Они мертвы. Им плевать на других, их собственные могилы заботят. — Бэкхён морщится. — Ты мог просто отвезти меня к ним домой, я бы тебе сразу сказал. — Ты бы не согласился, — Бэкхён качает головой, — никогда ни на что не соглашаешься. Ты и твой мерзкий характер. — Уж какой есть. Бэкхён зевает и внезапно заключает его в объятья. — Тебе просто не хватает обычного человеческого тепла, — отпускает, правда, почти сразу. — Заведи кого-нибудь, чтобы тебя любил. — Кёнсу красноречиво фыркает и закатывает глаза. — Езжай домой, ешь, спи, предавайся праздности и разврату. — У меня ремонт, — говорит Кёнсу, сам не зная зачем. — Переезжай ко мне, — Бэкхён зевает еще раз. — Пока не закончится. — У тебя на ужин есть что-нибудь? — Не знаю, — Бэкхён делает знак следовать за ним. — Пойдем, проверим. В крайнем случае, приготовишь. Только у меня матрас один и одеяло, придется спать вместе. — Даже не знаю, смогу ли я держать себя в руках, — Кёнсу идет следом и останавливается у нужной двери. — Не сдерживайся, — хихикает Бэкхён. — Тебе понравится снизу. Квартира у Бэкхёна маленькая, тесная и с адским бардаком. Не то чтобы Кёнсу, впрочем, этого раньше не знал. И на постели его спал, было дело. Кёнсу отправляет Бэкхёна в душ и заглядывает в холодильник — подсохший рис, яйца и ветчина неопределенной свежести, пиво, макколи и гранатовый сок. Зачем Бэкхёну гранатовый сок, он предпочитает не думать. Кёнсу разогревает на сковородке масло, моет ветчину просто на всякий случай и режет маленькими кубиками. Когда посвежевший Бэкхён выходит из душа, Кёнсу раскладывает рис по тарелкам. — У меня это было? — Бэкхён берет свою тарелку и палочки. — Я думал, ты доставку закажешь. — Спасибо, Кёнсу, ты очень вкусно готовишь, Кёнсу, — он садится рядом. — Не злись, — Бэкхён треплет его по волосам, пропускает пряди между пальцами несколько раз. Мурашки бегут как приятно. — Спасибо, Кёнсу. — Посуду помоешь. Бэкхён согласно мычит. После ужина Кёнсу идет в душ. После Бэкхёна тут странно и немного не по себе, Кёнсу представляет, как он стоял, подставив под воду затылок и плечи, как вода сбегала по его подтянутому телу. Может, Бэкхён тут снимает утреннее напряжение на скорую руку, даже наверняка. Может, они даже поместятся тут вдвоем, когда Бэкхён на коленях будет проделывать все то, на что Кёнсу дрочит. Фантазия о сексе с Бэкхёном какая-то подростковая: жить не мешает, но в голове все время присутствует, Кёнсу по три-четыре раза в день представляет, как могло бы быть. Бэкхён в его голове тот еще секс-символ — взлохмаченные волосы, взгляд с поволокой, блестящее от пота тело и алые опухшие губы. Ниже пояса Кёнсу строго-настрого запрещает себе его представлять, если только в душе, как сейчас. Обнаженный Бэкхён соблазнительный, зовущий и жадный, Кёнсу пары минут хватает, чтобы кончить, представляя его под собой или, как сейчас, ловящим капли на язык. Бэкхёну пойдет, он уверен. Кёнсу вытирается полотенцем Бэкхёна и развешивает его на сушилке. Посуда уже вымыта, сам Бэкхён лежит в постели, и надо же, он не соврал. Спать им действительно придется под одним одеялом. — Я люблю во сне обниматься, — предупреждает Бэкхён. — Имей в виду. — Да плевать, — Кёнсу забирается под одеяло и пристраивается рядом. — Переживу. Я надеюсь, ты голым не спишь? — Ради тебя оделся, — фыркает Бэкхён. — Спокойной ночи. Четки Кёнсу кладет у изголовья. Бэкхён засыпает почти сразу, а Кёнсу лежит, разглядывая потолок. У них странные отношения. Бэкхён не воспринимает всерьез его подкаты, а Кёнсу попытки дружить — Бэкхён в курсе, что ему одному больше нравится, а Кёнсу знает, что друзей у Бэкхёна достаточно, а тяги к благотворительности нет вовсе. Кёнсу не знает о Бэкхёне почти ничего, Бэкхён о нем и того меньше, они не вполне доверяют друг другу, у них нет общих интересов, они из разных социальных слоев, если бы не случай, они бы не встретились. Бэкхён вздыхает и поворачивается на бок, закидывая на него руку. Кёнсу переносит посягательства стоически, радуясь, что перед сном подрочил. Сопящий ему в шею Бэкхён вызывает желание лечь сверху и брать его медленно-медленно, нежно и очень долго, желательно, до рассвета, чтобы в утренних сумерках увидеть его изменившееся от оргазма лицо. Кёнсу привычно вытесняет мысли на задворки и краем глаза замечает движение. Возле кровати стоит окровавленный Ким Сонук, сжимает собственное горло и силится что-то сказать. — Я не слышу, — говорит Кёнсу. — Ты больше не разговариваешь. Сонук шипит и тычет в Бэкхёна перебитыми пальцами.