Нездоровая любовь

Будильник с дурацкой стандартной мелодией звонко отдавал по мозгам, отвыкшим от привычных семи часов сна. Поотдыхали и хватит, пора за напряжённую работу. Я протёр глаза, но сонно щипать их не переставало. Стало понятно: я забиваю на душ и завтрак, лучше полежу ещё полчасика, а потом перехвачу какого-нибудь борща из котов и палок в столовой. Обратно сон не шёл, поэтому я просто бездвижно палил в стену. Один раз Мирон спросил из-за двери, не опаздываю ли я. Нет, всё хорошо, завтракать не буду, нет, просто не хочу, все окей, да. Это лежание энергии не прибавило, я решил начать собирать учебники в рюкзак и отодвинул штору. Самый солнечный день в истории Санкт-Петербурга воткнулся вилками мне в глаза, аж замутило. Буду как долбоёб выглядеть с солнечными очками, но всяко лучше, чем я проблююсь от переизбытка витамина хуй-знает-какого. Как оказалось, у меня нет ни одной чистой рубашки, просто отпад. — Э-э, Мирон, у тебя не найдется рубашки? — А? Зачем? — Мои все грязные. — А налезет? — Я сверху толстовку надену, вообще насрать. Главное, чтобы воротник был виден. — Сейчас посмотрю. Я остался стоять на кухне в брюках и полосатых носках, сворованных, кстати, у него же. Мирон через две минуты притащил розовую рубашку, объяснив, что она ему великовата и должна подойти мне. Я благодарно кивнул и ушёл обратно. Рубашка более-менее подходила, разве что рукава коротковаты и в торсе тянет, но нормально, под толстовкой, опять же, никто ничего не видит. Посмотревшись в зеркало в коридоре, я понял, что выгляжу как икона, мать его, стиля: черный, белый, розовый; красота, да и только. До начала уроков оставалось минут семь — нормально, но лучше поторопиться. Натянув кроссы и накинув пуховик, я выскочил из дома, в этот раз не забыв шапку. Правда тоже Мироновскую — беленькую, но не думаю, что он шибко против.

***

Я прошёл в спортивный зал через младшую школу и уже двинул к раздевалке, как понял, что я забыл форму. Сука, ну за что? Как раз ко мне подходил наш физрук с хитрым лицом. — Что, Слав, как попрогуливал? — Я болел так-то. — Неужели? — Можете классной позвонить, она знает. — Ну-ну, верю. Сиди тогда на лавочке жопой ровно, надеюсь, в тебя не прилетит мяч. — Ну спасибо. Я присел на пустую лавочку, освобождённых кроме меня не было, и я заскучал. Я заметил, как из женской раздевалки выходит Настя; точно, у нас же по понедельникам и субботам с одиннадцатым совместная физкультура. Очень даже неплохо, учитывая то, что она была в спортивном топе, или как там эта хрень заместо лифчика зовётся, и выглядела очень даже ничего. Я ведь уже могу так о ней отзываться, мы же встречаемся, вроде как. Надо бы уточнить, а то странная ситуация получается. Но мне никто не может запретить на нее пялиться. Настя меня заметила и помахала мне рукой, я кивнул в ответ. Прозвенел звонок, подхрамывающий физрук построил оба класса в общую шеренгу и объяснил задание, наверняка очередное "бегайте короче хуй знает сколько кругов, а потом играйте в хуй знает что, а я на лавочку спать". Если стабильность — признак мастерства, то Павел "Павлуша" Петров — гений своего дела и непризнанный учитель года. Настя по пути подбежала ко мне и ехидно взъерошила мои волосы. Ну, а я не против. — Доброе утро. Как делишки? — Отлично, не так круто как ты. — Пощади меня, пикап-мастер, не при людях же. Давай сходим куда-нибудь после уроков? — Можно. Сколько у тебя сегодня? — Пять. У тебя? — Тоже. Ну что, пересечёмся в холле? — Не опаздывай. Она поцеловала меня в щёку и побежала дальше, а я остался сидеть с довольной лыбой на лице. Я, конечно, знал, что отношения всякие — клёво и классно, но мне было прям… слов таких нет, как клёво и классно, но клёвее и класснее. Стоит шоколадку подарить Саше, она же нас свела. Хотя она предпочтет Парламент. После мягкой физры был мой самый ненавистный урок — русский язык. Нет, сам предмет мне симпатизирует, я патриот, но вот преподаватель. Надеюсь, она поест говна когда-нибудь, как же она меня заебала! Из-за нее у меня тройка в году по русскому за последние два года! Саша советовала дать ей взятку. Ну, я так и поступил, но я же шутил! Она сводила меня к директору, я помял его диваны из кожи девственниц, выслушал нотации из разряда "ещё такой поступок ля-ля-ля-тополя и вы полетите отсюда, как голубок". Ух, какие они серьёзные паскуды. И вот он ко мне предвзято относится, потому что я в седьмом классе окно разбил. Но это же неспециально было, что сразу злиться на ребенка? Сволочи. — Достаем двойные листочки, - своим мерзким голосом завела она, брезгливо обводя класс взглядом, будто мы тут говно жрем, а не знания получать пришли. У-у. Тема была знакомая — её объясняла (во всяком случае пыталась) Настя. И у меня даже что-то отложилось в голове, вопросы были ни рыба, ни мясо, я даже сдал свой листок третьим, а не минус третьим, как обычно. Спасибо за знания.

***

— Саш, а что следующее? — Общество. — Заебок! А вот общество — классный урок, мой омут, в котором я не утону. Все там понятно и ясно, даже не понимаю людей, лажающих на этом предмете. Бонусом, наш учитель сам был рад посраться спора ради, называя срачи дискуссиями, а участников срачей — оппонентами. Человек в правом углу, представьтесь, вот это вот всё. Даже не помню, когда последний раз открывал учебник, он мне не сдался. Оценок у меня было предостаточно, поэтому я тихо полудремал на задней парте, игнорируя окружающий мир. Пару раз на меня цокали, типа, не спи; но, как говорит девочка из параллели, Ника, ху кейрс. Этим коротким сном я восполнил недостаток бодрости, а потому шёл на дальнейший урок вполне с приятным настроем. Следующей была математика, но не обычная, а сдвоенная. Прямо как я люблю, м-м. В другом конце класса свистнули о вероятной контрольной, поэтому я с усиленной напористостью штрудировал параграфы, пытаясь запомнить информацию, просирая перемену, а ведь мог и поесть сходить. Урок начался с повторения, и меня, к счастью, даже не спросили. Сегодня день обманов какой-то — слух о контрольной оказался слухом, ну спасибо. Я просидел-полулежал всё оставшиеся время, делая вид крайне умного человека, а на деле понимающего целых ничего. Одиноко как-то. После прозвеневшего звонка, я рысью добрался до раздевалки, мечтая о возвращении домой и сигаретах возле подъезда. Быстро накинув куртку, я практически вышел из здания, как меня остановила Настя. — Ничего не забыл? — она звучала строго, но улыбалась. Ну, вообще, забыл. Хотя забыть её трудно — она буквально выделялась из толпы, лавируя между девочек-полторашек. Мне нравятся высокие девушки, это как минимум удобно, да и погармоничнее смотрится. — Да, гулять, помню. Мне тут подождать? Кивнув, она пошла к раздевалке, оставив меня париться у входа. Мозги гудели от формул и размышлений, но Настя вернулась быстро, вымыв всё ненужное из головы.

***

— Так куда мы идём? — Ну, если ты, конечно, не против, то зайдем сначала ко мне? Переодеться из формы хочу, а ты чаю попьешь. — Очень даже не против. Она пихнула меня в бок и засмеялась. От солнечной погоды гололед на тротуарах подтаял, оставляя множество мокрой плитки и песка, скребущего под подошвой. Сам Питер был скорее поздне-мартовским, чем декабрьским. Будет отстойно, если на Новый Год опять не будет нормальных сугробов. Мы подошли к ее подъезду, как оказалось, она не так уж и далеко живет. Преодолев путь от крыльца до входной двери, я помялся на коврике: — Мне предстоит знакомство с твоими родителями, верно? — Да нет, конечно, что ты. Они на неделю уехали в Бор к друзьям — квартира в моем распоряжении. Могу тут, так сказать, дружеские посиделки устраивать. Догадываюсь, какие посиделки она имеет в виду. Это приглашение? — Ладненько, сумеешь себе чайник вскипятить? — Сумею. Кивнув, Настя пошла в, очевидно, свою комнату, а я побрел вперед, надеясь найти там кухню. Кухня нашлась, у плиты стоял электрический чайник, практически такой же, что и у нас. На столе была коробка с чайными пакетиками с французской надписью на крышке и голубями на бирке пакетиков. Сахара я не обнаружил, да и ладно. Вода вскипятилась, будто быстрее обычного. Я взял фиолетовую кружку из раковины, выглядевшую помытой, и пошел к Насте, уж больно долго меняющей наряд. Дверь была открыта и мне предстал вид очень неплохих таких женских грудей, я, конечно, сантиметровой лентой не мерил, но прямо таки отличная грудь. Она меня заметила и даже не пыталась прикрыться, а лишь расправила плечи, нагло ухмыляясь. — Хороший у вас чай. — Да, быстро заваривается. Насте явно не было неловко, в отличие от меня. Я не боялся видов обнажённых телес, но таких резких поворотов я не ожидал. Она надела на себя лифчик, ну или топик, ничего не понимаю в видах белья такого; и подошла к шкафу, ища что-то взглядом. — Мне надеть футболку или рубашку? — Так ты же в пальто? — Ну вот тебе что больше нравится? Когда ты вообще без всего, но это так, к слову. — Давай футболку. — Подождешь в коридоре пару минут? Я вернулся к двери и, взяв кружку из левой руки в правую, понял, что обжёг ладонь. Пока я тряс рукою в воздухе, пытаясь остудить ее, Настя вышла из спальни. Я бы не сказал, что она ужасная модница, но у нее был какой-то свой стиль и вкус, и, что ж, это притягивало. Мне всегда нравится такое, да я сам такой. Вот, Мирон, например, тоже ведь не модный пацан, а просто хорошо сочетает одежду, и в спортивках и маминой футболке выглядит, как будто идёт на подиум, и в этом что-то есть. Проводить параллели между Миром и Настей интересно, но не понятно зачем. Забавно, что она его явно выше. Мы вернулись на улицу к выжигающему сетчатку солнцу, радостно греющему макушку. Она предложила сходить в кафе неподалеку, название было незнакомым, но я доверился её вкусу. С собой у меня было пятьсот рублей с копейками, что таскаются на крайний случай. Под крайним случаем подразумевается недостаток никотина в лёгких, но мне, похоже что, придется бросать, если я хочу водить девочку на свидания, да и маловеротно, что от меня розами несёт. Привет, ЗОЖ! Настя успевала начирикать свои истории про подруг и родителей, про какую-то Лизу, засосавшую какого-то Даню, про ЕГЭ и про то, что химия — собачий кал; я даже заслушался, правда никак не вникал в суть, но не думаю, что я многое упустил. Настины волосы, такие белесые, будто светились от солнечных лучей, и вот эта вот вся библейская картина в грудь давила мягко. И вот как влюбленность чувствуется, хули, здравствуй, ждали. Даже думать не надо — улыбался счастливо непроизвольно. Настя остановилась шнурок завязать, а я притянул её к себе и обнял так, пролепетав что-то о красоте и солнце, и поцеловал. И губы у неё то ли помадой, то ли кремом каким помазаны — как пастилка медовая. И вообще, солнце и галки говорящие, атмосферу такую создают: либо вешайся, либо люби; ну и я второй вариант выбрал. Романтика — штука такая интересная, вроде бы блевать от нее тянет, когда мимо проходишь, а когда ты главный герой, то тебе хочется просто розовым обмазаться и лепестки цветов за собой оставлять. Купить цветов что ли?

***

Переложив куски поджаренного хлеба на тарелку, Мирон вздохнул. Когда он оставался один в квартире Машновых, на него накатывало необоснованное ощущение того, что он тут лишний. Он прекрасно осознавал, что это не так, но менее неприятным ощущение не становилось. Мирон прибирался на полках и шкафах, платя "арендную плату", оттирал окна от птичьего помета, и прижимал к ладони замороженные овощи, после того как подвинул нагретую сковороду рукой, задумавшись обо всяком. Клево, конечно, что у Славы теперь девушка есть, но от Мирона будто кусок мяса отрезали — беспокойно, неприятно. Дремучие родительские инстинкты шептали, что раз стемнело, то Славу уже на куски в подворотне распилили, а адекватный разум говорил, что Мирон долбоеб. Грустный долбоеб, если точнее быть. НОВОЕ СООБЩЕНИЕ: ЕВСТИГНЕЕВ "Какие планы на начало января?" Сообщения Мирон почему-то не любил, звонки как-то проще и правдивее, да и звонить просто так уже не принято, поэтому и посерьезнее будто. ВЫЗОВ — Никаких планов. — Вспомним молодость, затусим в 1703? — Этот бар все еще живой? — Поживее некоторых, я тебе скажу. Договариваемся на второе число? — Да, давай. Кто еще будет? — Дарио, Илья, Саша со своими, да и Олежка подкатит, если не в трипе будет. — Никто не против, если я с собой человека протащу? — Смотря какой человек. — Э-э, мелкий он, сын моей … девушки. — Я при детях не употребляю. — Ну, ему семнадцать, но он, вообще, адекватный паренек, ручаюсь. — Ух, во что же ты там влип. Тащи, если уж ручаешься.

***

Неделя пролетела незаметно быстро. Помню, видел где-то цитату, показавшуюся мне чересчур слащавой — "Влюбленные часов не наблюдают"; а теперь вот, осталось только заполнить стену нашими фотографиями и милыми фразочками. И, чего уж скрывать: с Настей было хорошо. Мало того, что она очень красивая, так и разговор с ней вести можно было не напряжённо. Меня даже не смущала разница в возрасте, ну вот серьезно, кому не насрать — всего полтора года. Когда мы болтались по району, она рассказывала обо всем своем окружении, о миллионе подруг и полумиллионе знакомых. Я тоже могу много чего о друзьях порассказывать, о Жене, например, но это совсем не в тему будет. Вряд ли девушек привлекают истории о бомжах и чучелах голубей. Меня посещали мысли о будущем, ведь время летит. Вот, сейчас встречаемся, а дальше что? Насте заканчивать одиннадцатый, потом поступление и учеба, мне то же самое, но на год длиннее; получить высшее, и вот она — свадьба со счастливой жизнью. Это все было таким неловко-смешным, обычно девушки расписывают отношения по пунктикам, а тут я уже свадьбу планирую, да букет невесты выбираю. Мы успели сходить в этот понтовый океанариум, где билеты стоят как все мои карманные, но оно того, пожалуй, стоило. В детстве я как-то увидел мельком тот ужастик, где акула человечьи ноги жрала, и у меня фобия даже появилась, хотя какие в России акулы. Но вот когда эта рыбина за стеклом плавает, все совсем иначе, даже красиво и завораживает, не думаешь о том, как эти рыбки могут твою руку откусить полностью. Целовались мы много, Настю было от меня не отцепить — обычно начинала она. В углу под лестницей в актовый зал, под старым дубом в парке, где начертаны ножиком сердцечки, в подъезде у лифта и у нее дома. К себе я был бы не прочь ее позвать, но как-то не решался, будто чувствовал, что это неподходящее место. Там ведь мама может быть или Мирон… Не хотелось бы повторить тот опыт эксгибиционизма. М-и-р-о-н. Всю эту неделю мы редко общались, перебрасываясь стандартными фразочками. Можно сказать, что я соскучился. Мне было приятно видеть в глазах матери радость за меня, наконец-то Слава сумел подружиться, да и сам Мирон хорошо ко мне относился, а ведь и не должен был. Будто родной отец, даже не по крови, а по духу. Ведь с ним, ну, интересно, он меня понимал как парень парня, заботился тоже по-отцовски. Воспоминания бегут, перемешиваясь. Мне же так нравилось, когда он мною командовал, да, немного не в том смысле, но сейчас это должно по другому работать. Да и эти заглядывания перед сном, разве не приятно, когда о тебе волнуются? Я скучал. Стоит извиниться за то, что я… Я не знаю за что, но надо. — Машнов, вы там уснули? - от голоса над ухом я вздрогнул. Это был наш физик, классный вообще учитель. — Я… просто задумался, извините. После уроков мы опять пошли погулять по району, на этот раз мы дошли до большой детской площадки с кучей качелей. Настя начала качаться, говоря что-то про предстоящий праздник и школу. И ведь да, скоро же Новый Год. Надо бы подарков купить, все такое. — … ну и вот, я говорю, сначала научись бантик на коробке завязывать, а потом про дизайн понтуйся. — А хочешь после Нового Года вместе, ну, отпраздновать? — Слав, я бы с радостью, но мы уже двадцать девятого уезжаем. Традиция — праздновать заграницей. Ясно. Я, получается, один? — Да ничего. Я проводил ее до подъезда и пошел домой, задания сами себя не напишут. Нет, я не один. У меня есть Женька, Андрей, да куча народу еще. Мама с Мироном, в конце-то концов. Этого мне более чем достаточно для праздника.

***

Негромко захлопнув дверь, я вошел в коридор. В квартире был дубак, даже холоднее, чем в подъезде. Я стянул с себя кроссы с курткой, а вот толстовку пока оставил. На кухне стабильно шебуршал чем-то Мирон. Я забежал к себе и закрыл открытое нараспашку окно, скинув снег на подоконнике обратно на улицу. Пройдя на кухню, я обнаружил полулежавшего на столе Мирона с крайне печальным выражением лица. Пахло горелым. — Э-эм, привет. — Ага. — Что произошло? Он махнул рукой в сторону плиты, на которой стояла сковорода с чем-то черным на поверхности. — Сырники сгорели. — Ты поэтому сидишь с лицом лягухи? — Должен был быть приятный обед. Я не сдержал фырканья и положил сковороду-ветерана в раковину. Мирон немного поменялся в лице, но всё ещё был расстроеным. Нашёл из-за чего печалиться — сырники, блин. Дубак стоял адский, я закрыл последнее окно и включил чайник. — Ты, случаем, не околел тут? — Мне нормально. — Не пи… ври, посинел аж. Чего ты так из-за обеда распереживался? Он повел плечами и отвел взгляд. Залив пакетики в чашках кипятком, я начал шарить по полкам в поисках сахара. — Мне с сахарозаменителем, пожалуйста. — У нас и такое есть? Мирон опять пожал плечами и повёл рукой куда-то в никуда. Обойдётся, горе-повар, сахарок вообще бодрит. Я бахнул в обе чашки по пару ложек сахара и, помешав, поставил одну перед Мироном. — Да пей ты, не выпендривайся. В морозилке наггетсы есть – их пожарим. — Полуфабрикаты – то ещё кушанье. — У-у, гурман нашелся. Я со скрипом пододвинул стул и сел напротив Мирона. Всегда спокойно-жизнерадостный, в таком подавленном состоянии он выглядит неуместно и неправильно, беспокоило это. Ну не мог же человек так расстраиваться из-за сгоревших сырников. — Миро-он? — Что? — Вы с мамой случаем не поссорились? И тут он ожил, начал лепетать про "да что ты как я нет", и в целом вернулся в свое обычное состояние. Он, запинаясь, начал говорить про сырники с маслом, что они все против него, а ведь могло вкусно получиться, а они будто назло, и все в этом духе. Выглядело это крайне очаровательно — мимика Мирона была такой яркой и искренней; я прыснул и наклонился его обнять. Он не возражал, успокоился и уткнулся мне в плечо шмыгающим от холода носом. Подержав его так немногим меньше минуты, я отодвинулся и, глотнув чая, начал: — В школе мне мозг насилуют, так и ты еще. Не парься ты так из-за сырников, еще наготовим. — Да они… обидно просто. А что в школе то? — Через пару дней полугодовые срезовые, да и клюют, типа, ЕГЭ скоро, кудах-тах, вот это вот все. Настя объясняет, но голова гудит уже от этих косинусов-анусов. — А как у вас… с Настей? Отношения? — Да клёво всё. Я хотел её в каникулы позвать гулять куда-нибудь, но они заграницу улетают, и я один. Ну, с вами, конечно, но ты понимаешь. Глаза у него загорелись. Похрустев костяшками и оперевшись локтем на стол, он нагнулся и ехидно улыбнулся: — У меня для тебя есть сюрприз. — Кино что ль? Шутейка была на единицу, но нас обоих залыбило, может, от дубака отделы мозга, отвечающие за юмор, отключились, откуда ж мне знать. — Не угадал. Знаешь, ты у нас уже взрослый парень, верно? — Э-э, это к чему? — Не против ли ты побыть моей компанией на суровой мужской… вечеринке? Чего? — Чего? — Ну, ты, я, и немного моих друзей посидим в теплой компании с небольшим количеством алкоголя. — Попойка? — Грубо звучит, но, пожалуй, оно. Ане главное так не говори, она уже знает, но все же поаккуратнее. — Я согласен. — Еще бы. Мирон едва ли не от счастья светился, впрочем, я тоже доволен был. Доволен — мягко сказано, извините, но вас часто приглашают на очень серьезные сборища? Это круто! Не, не так, пиздец нахуй круто! Извини, Насть, но я бы в любом случае выбрал это. Эдакая щенячья радость дрыгалась у меня в груди, мешая дышать. — Это здорово, Мирон. — Знал, что тебе понравится. Готовься морально — это тебе не тусовка с вином из Ашана. — Вино будет из Дикси? Мирон заржал, прикрывая рот ладонью и похлопал меня по плечу, мол, я ж шуткую, а меня застрясло от мелкого смеха. Хорошие новости.