Нездоровая любовь

Настя, она будто помогала убивать все свободное время, в хорошем, разумеется, смысле; отвлекала от лишнего, зудящего беспокойства о насущном. Отчасти благодаря ей в этой четверти я умудрился вывести русский до четверки и удостоился скупой похвалы учительницы, мол, можешь же, но ленишься, говна кусок. Последние дни четверти мы с ней не виделись — у нее у самой по учебе много забот, да и чемоданы всякие собрать тоже времени надо, потому я сидел дома в ожидании праздника. Когда Женя позвонил, я сидел на кровати, закинув ногу на ногу, скучая и хандря. — Славчан, свободен? — А что? — Помнишь, где Тоха живет? — Какой из? — Ну, старший Тоха. — Да, вроде. — Давай к нам, отпразднуем наступающий. — Сколько в кассу? — Да пятисотки хватит, давай быстрей, можешь свою прихватить. Я не успел уточнить, что "своей" со мной не будет, но Женя уже бросил трубку. Что ж, я нашел себе планы на вечер, неплохо. Почистив зубы, я, как истинный мамин модник, пытался решить, что надеть. Джинсы с футболкой — как-то не в тему; хотя? Впрочем, это не светский прием, они вполне подойдут, главное куртку потеплее надеть — ехать до Тохиной съемной квартиры едва ли меньше часа. Найдя самые чистые и более или менее сочетающиеся вещи, я умылся и взлохматил волосы, пытаясь сделаться посимпатичнее. Постричься бы. У нас с мамой было негласное правило — просто указывать, что ты куда-то идешь и вернешься тогда-то, отсутствия беспокойства ради. — Йо, мам, я пойду, приду, наверное, поздно, не волнуйся! Мама кивнула и вернулась к разговору с Мироном, до этого уверенно жестикулировавшему руками в пространство. Моя куртка, а точнее пуховик, была, конечно, не из говна и палок, но все же не очень теплая. Мирон же вряд ли куда-то собирается, ему не нужно его классное пальто, поэтому он, наверное, не обидится. И, вообще, он первый начал мои вещи брать, сам виноват. Пальто же шикарное: самому Мирону великовато, а мне прямо как раз, да и теплое, раз из шерсти. Накинув капюшон толстовки вместо шапки и шарфа, я вышел из дома, бережно прикрыв дверь. По наступающему на пятки сумраку я пошел к остановке, поскольку других вариантов добраться попросту не было, извините, но в северной столице цены на такси — просто обдираловка. На столбе возле остановки висело расписание автобусов с нарисованным каким -то чудом членом — столб был ввысь метр два с половиной, не меньше. До приезда нужного мне номера оставалось около десяти минут и я присел на лавочку, так же изрисованную "ракетами". Когда прошло уже полчаса, а автобуса все не было, я успел пожалеть, что не остался дома, но на горизонте сверкнул светящийся номерок. Я быстро запрыгнул в салон, надеясь, что внутри потеплее, но нет — из обогрева тут только живая сила, читай дыхание. В салоне почти никого не было — час пик прошел практически час назад, да и маршрут не самый популярный, потому в салоне была лишь молодая женщина с ребенком в теплом комбинезоне, да спящая у окна бабка. Ребенку, видимо, одежда его не больно-то нравилась, он орал, оглушая меня, а мамаша орала на него. Идиллия.

***

Дойдя по скользским, явно не чищенным тротуарам до знакомого крыльца, я набрал номер на домофоне. — Эт кто? — Слава. — Кто? — От Жени. — А-а. Домофон пропиликал, и дверь пропустила меня в теплый подъезд, пахнущий кошачим ссаньем. Эх, любимый мой город Петербург! Лифт работал, но он был старого образца, и я зассал, что не влезу в него, поэтому выбрал спорт — поднялся на пятый этаж пешком по покоцанным ступеням. Дверь в квартиру была открыта. Я попал в знакомый коридор с потрепанными обоями в цветочек на стенах, где на полу уже валялась куча кроссовок разных стилей и размеров. Видимо, я пришел последним. Пройдя к гостиной-залу, я практически споткнулся о кошку, злобно пошипевшую на мою ногу. В комнате на диване и на полу около находилось уже человек семь, включая Женю с Тохой и несколько малознакомых мне девушек и парней. Что-то рассказывал лежащий на полу тощий короткостриженный пацан, одновременно размахивая рукой, в которой находился вейп. — О, Славчан, тебя только и ждем, давай. — Что давать? — Деньги. — А, да. Я достал из кармана помятую пятисотку и начал протягивать ее Женьку, но тот махнул рукой на лежавшего. — Стас тут главный посредник. Приподнявшись с пола, тот хрустнул пальцами и взял деньги. Когда он встал на ноги, оказалось, что он выше меня на добрую треть головы, вау. Я просто привык, что я самый дылда на любом событии, но вот как. Даже неплохо, так даже не чувствуешь себя Гуливером. — Ждите, детишки. - насмешливо проговорил Стас и пошел в коридор, оставив "детишек" в предвкушении дешевого алкоголя. Я решил не оставаться сычом во всей небольшой толпе и сумел стрельнуть пластиковый стаканчик, в котором на две трети остатки вина налиты. Последнюю бутылку берегли, потихоньку растягивая, смешно. Зебры во время засухи просто, а Стас — тучка с водой. Я захихикал со собственной же идиотской шутки, проскользнувшей в голове, похоже, даже такое алкогольное нечто на голодный желудок неплохо идет. Чем бы закусить? Было скучновато, и я пошел осматривать полузабытую квартиру. В комнате с большой кроватью, хозяйской, наверное, над самой кроватью висела картина со львами, дурацкая, но уютная такая. Хочется залезть на кровать и "Короля Льва" посмотреть, а не вот это вот все. Стас, кстати, приятный пацан, если так сказать можно. На внешность не смотря, он с первого впечатления чем-то притягивал, сразу понимаешь, кто в компании на одной волне с тобой. В одиночестве бродить оказалось унылее, вот это да. Я вернулся в зал, где слышались пьяные смешки. Из начала квартиры послышался хлопок двери и шебуршание пакетов. — Что, пиздюки, налетайте! Я ожидал, что это просто шутка, и мы как взрослые люди разольем по бокалам-стаканам всякое; но люди, кроме меня и Жени, едва ли не бросились на Стаса с пакетами. Тот начал ржать и отбиваться, выглядело со стороны крайне забавно: двухметровая шпала отпинывает полуторометровых школяров с недостатком алкоголя в крови. Вот насколько я… не очень воспитанный, но это дикость. Я вообще не собирался прямо убухиваться до бэдтрипа, просто выпью пару стаканов и буду тусить под новомодную музыку, приличные же ж люди. А кто-то, может быть хозяин квартиры, пил вино из коробки, пытаясь не облить пушистый ковер. Я дождался, когда закончится битва за напитки, и подошел к Стасу, подрабатывающему не только курьером, но и барменом. Тот задорно смешивал "отвертку", заливая в граненный стакан апельсиновый сок. Он протянул мне стакан и с важностью протянул: — Приятного алкоугара, Славка! — Не думаю, что до этого дойдет. Это же не вписка какая-нибудь. Стас громко засмеялся, его смех был похож на астматический кашель, но, видимо, это нормально. Приятный парень, ясно, что тоже осознает ситуацию. Откашлявшись-отсмеявшись, он закатил рукава и начал делать новый "коктейль". Руки у него были забиты тату, в полутьме особо не видно, но похоже на глаза. — Да уж, не вписон. Людей маловато. — А сколько людей должно быть для настоящей вписки, поясни? — Ну, как минимум человек пятнадцать. Истинная вписка — это когда ты можешь найти в толпе абсолютно незнакомого человека, типа, даже пяти рукопожатий не хватит; плюс один плюс одного друга девушки брата. Всекаешь? — Вот это условия. — Еще бы. Я глотнул "отвертки" и поморщился — она оказалась просто очень горьким апельсиновым соком. Не удивлен, но разочарован. С томатным повкуснее должно быть. Он заметил это и протянул мне другой, розоватый с какими-то ягодами. Я доверился его вкусу и глотнул. Получше, все также горчит, но сладкое и бодрящее. — Это с чем? — Гранат. — В ашане продаются гранаты? Ни разу зимой не видел. — Плохо смотрел. Я повел плечами, а Стас надел очки, до этого лежащие на другом краю стола. Потрясающий человек. В соседней комнате раздались истеричные визги, и мы как-то одновременно пошли посмотреть, в чем дело. Визжали девушки, особенно громко визжала самая младшая, чье имя я не помню, но знаю, что ей лет пятнадцать едва исполнилось. — Да, на поцелуи! — Банально-о. — Ссышь, да?! Женя, который "ссал", пожал плечами и откинулся на спинку дивана. Тоха держал в руках пустую бутылку и недоумевающе смотрел на спорящих. — О, давайте к нам! — А что тут? — Догадайся с первого раза. Судя по голосу, Женя был в здравом уме, хоть и подвыпивший. Он похлопал рукой по дивану рядом с собой, и Стас, не задумываясь, пошел к нему. Я продолжал стоять. — Да что ты стоишь, будто мы тебя резать будем? Игра ведь даже не на желания. — А я предлагал! — Завали, это неинтересно! — Да что ты, а это значит интересно… Тоха шикнул на всех и сел на ковер возле дивана, положив бутыль посередине. Я все же решил тоже поиграть и сел рядом. Хозяин хаты раскрутил бутылку, и она показала на эту самую мелкую, красную, как помидор, но, кажется, начавшую краснеть сильнее. — Бля, а меня не посадят? У нас разница… э-э… семь лет? — Да кто ж узнает? — Ну ладно. Милая, будь добра, не подавай заяву, что я тебя развратил, окей? Милая быстро закивала, поправляя полупрозрачную блузку. Как же ты сюда попала-то, милая? А главное, зачем? Тохе опыта поцелуев явно не занимать, он аккуратно взял ее за лицо и коротко прикоснулся губами к губам. После он сел обратно и глотнул из горла. Если что, я буду носить ему передачки. Настала очередь крутить девчушки, ей выпала ее же сестра, с которой она весело чмокнулась в щеку. Я немного выпал из игры, в голову начал ударять алкоголь, и меня слабо клонило в сон. Ну уж нет, я не собираюсь оставаться ночевать, ну его нахер. Когда меня толкнули в плечо, горло бутылки указывало на меня. Я сглотнул и посмотрел наверх. — Что ж. Я выпал Стасу. В общем, ничего ужасного, будто такого раньше не было; суровые мужские поцелуи есть в опыте каждого парня старше двенадцати, если тот, конечно, не сидел дома всю жизнь. Стас приподнялся с дивана и наклонившись, прислонил свои ледяные ладони к моему лицу. Я малость дернулся вперед от констраста температур, и… Не то, что бы я прямо таки мастер и разбираюсь в поцелуях и всем таком, но это, блять, было удивительно прекрасно. Держал он крепко, и я сквозь алкоголь чувствовал, какие у него горячие губы, как меня кусают и что это потрясающе… приятно. Кровь прилинула к лицу. Время куда-то исчезло, я будто уже битую вечность в хватке, губа то ли треснута, то ли прокушена, ее щиплет. — Блять, Стас, хорош! Тоха оттягивает от меня Стаса, явно не желающего окончания. Я понимаю, что все это время меня действительно держали, и падаю спиной на ковер. Протираю губу ладонью — теперь ладонь в крови. — Пиздец тебе от твоего, ты нахуя его так! — Отъебись, Тох, не тебя же. — Извращуга ебучий! Странные и смутные ощущения. Я отполз к углу, где валялся пуфик, и оперся на него. Женя подскочил ко мне с пластиковым стаканчиком, я сумел его выторговать и не то чтобы зря - спустя пару десятков хрен-пойми-чего стало поспокойнее, но вот губу щипало, неприятно. На фоне люди продолжали играть, я пару раз замечал внимательный взгляд Стаса, но новый глоток смывал беспокойство. Спустя некоторое время я понял, что проиграл самому себе — меня неплохо так несет, последний недо-коктейль был лишним, меня приковало к стене. Я практически заснул, как ко мне подскочил Женя, явно более трезвый, чем я. Он легко покачал меня за плечо и спросил: — Ебана-а, ты как вообще? — Да нормально, дай мне просто отползти на что-нибудь мягкое. — Не думаю, что Тоха против, если ты поспишь у него. — Какой спать, я… Бляя-я, меня слишком сильно рубит, гранатовый микс был лишним. Губу щиплет, голова кружится. Я неторопливо встаю, опираясь на Женю, и иду по его направлению. Комнату особо не разглядеть, из источников света только луна, пробивающаяся сквозь шторы. Но кровать хорошая, мягонькая. — Бля, сорри, я… — Тц, тц, все окей. Тохе не впервой, ты просто еще к алкоголю не привык. Спи.

***

Я проснулся от ощущения холодного на ребрах. — Только тихо, - на ухо дышало теплым, шепот не давал распознать голос. Холодные руки проскользнули под футболку, ведя по бокам. Я дернулся, пытаясь их скинуть. Руки стали держать крепче. — Не шуми ты, тихо. Кровать рядом прогнулась, в темноте ничего не видно. Я начал отпихивать его от себя, пытаясь привстать, но руки заломили над головой. — Не дергайся ты, блять, разбудишь всех. Не веди себя как телка, - это голос Стаса. — Ты чего блять творишь! - я оттолкнул его, пнув по животу или чему-то еще. Судя по глухому звуку, он упал на пол, тихо выругавшись. Меня затрясло. — Что за говно блять! — Что ты ломаешься? — Какое, нахуй, ломаюсь, ты охуел? Я тебе блять не телка! Он не отвечал. Луна вышла из-за облаков, и стало немного светлее — было видно, как он лежит на полу, держась за живот. — Так ты против был? — Как ты блять догадался? Говорить громким шепотом неудобно, связки заныли, и я замолчал. Вид у Стаса был… удивленный. Он действительно выглядел ошеломленным, типа, ему не дал себя облапать рандомный чувак, вот это да, ну что за говнище. — Оу. — Извините, нахуй, что въебал. Не особо люблю пидоров, особенно, когда они лезут. Стас привстал, потирая затылок ладонью. Лицо у него было виноватое. Он тихо прокашлялся и отвел взгляд в стену. — Мне показалось, что, ну, ты не против. После, ну, всего такого. Бля, сорри, мне жаль, я просто… — Понял уж. Ты нормальный вроде парень, только давай без такой хуйни, ась? Внимательней проверяй, что человек с твоей стороны, всекаешь? — Всекаю. Спокойной ночи? — Надеюсь, меня никто будить не будет. Он нервно хихикнул и так же тихо вышел, прикрыв дверь. Я бы еще порассуждал о только что произошедшей хуете, но градус все еще был в голове, и меня сильно тянуло в сон. Спокойной, нахуй, ночи.

***

Тепло и тихо, шум воды. Я сижу на толстой и шершавой ветви дерева, а вокруг озеро и так тепло. Движение век, — и я уже в знакомом месте, мягкий диван и советское кино; на теле чужие руки, ледяные, да жгут. Дергаюсь, отодвинуться пытаюсь, но крепко держат, вверх идут под кофтой. Руки будто испачканные чернилами, не видно, но знакомое. Руки живот круговыми движениями гладят, и все так хорошо, пусть продолжают, не важно, что и холодные. Одна из рук к лицу моему подносится и прикасается к треснутой губе, очень нежно и щекотно от этого, а я и не против, я же не могу даже против быть, зачем? Когда рука, что на животе, ниже опускаться начинает, я дергаюсь и просыпаюсь. Одеяло спало на пол, и холодный воздух из открытой форточки холодил лицо. Кожа горела, я прислонил ладонь ко лбу — не температура. Что-то не так. Затекшие от неудобного лежания ноги ныли, покалывало ступни. Или ладони, или лоб мокрые от пота. Глаза щиплет, воздух сухой. Но не оно главное. От прилившей крови член горит, а в паху тянет нежно и тепло, но тело едва ли не в клубочек скрючивает. Грудь давит, будто положили что-то тяжелое, выдохнуть трудно. В глазах морок после сна, проморгаться не помогает, они слезятся. Это, это, оно плохо, нет, не хочу, мне не нравится, ну нет. Не должно быть такого, ну нет, нет. Мышцы или чего оно там продолжает тянуть, плакать хочется. Я не собираюсь это делать, в таком месте тем более, нет, но… Терпеть не получится, испорчу чужую кровать, и последствия не скрыть. В квартире же должна быть ванная, как без нее, да? Я ведь помню, что она в конце коридора, отлично, мозг, продолжай, молодец. Встаю с кровати, пошатываясь, ноги не держат от всех причин, но сойдет, сможем. Оглянувшись по сторонам, вижу: никого в коридоре не вырубило; хорошо. Мимо гостиной с открытыми дверьми проходя, вижу: спят крепко вроде все, девчонки на постеленном на полу, Женя со своей на диване, ногу свесив, дрыхнут. С балкона, что из кухни идет, шум слышится, но оно, наверное, птицы — утро же. На часы не смотрел, но чувствуется, хоть и темно так же. В ванную дверь старая и толстая, от влажности набухшая, внутри щеколда ржавая, но не сейчас на это жаловаться, скорее, скорее, тихо закрыть. В комнате прохладно и влажно, сама ванная похоже что блевотиной залита, но она и не нужна, плевать. Умываюсь ледяной водой, тихо из крана льющейся, получше. Джинсы больно расстегивать, пояс впился в бока, задевать все горящее — будто наждаком нарыв тереть. Прикусываю левую ладонь, эта боль немного отвлекает от другой. Ждать? Не прокатит, проверять даже не хочу, не тот, блять, случай. Яйца будто раскаленной мышеловкой жмет, хоть в снег иди садись — не поможет. Около крана стоит пластмасовый бутылек с жидким мылом, клубничка на нем нарисована, вот это нахуй ирония, - мысли комкаются и перескакивают на одно. Мыло скользкое, а это, в принципе, главное, пусть хоть с запахом ссанины будет, я тут не прихорашиваюсь. Мыло холодное, даже ладони остужает приятно, не говоря и о члене. С первого движения тело простегивает, губу на автомате закусываю, попадая на незажившию рану. Кровь вновь начинает понемного вытекать, стирать некогда. Ноги раздвигая, думаю, что это самый отвратительный момент за всю мою жизнь, который вспомнить только могу, но если пальцем случайно немного головку царапнуть — и думать невозможно, скулишь только в ладонь, кровь по ней размазывая, жалко-то как. Возбужденный мозг картинки подкидывает, на нахуй, тебе ведь так классно, да, Слав? Вот тебе, не благодари: руки будто и не твои, а те, что помельче, но крепче и мужественнее, с темными полосами татуировок и аккуратными ногтями; и держат они правильно, не торопясь никуда, ведь им некуда спешить — они здесь хозяева. И будто это не ты сам себе кусок ладони прокусываешь, стараясь не кричать, а тебя держат, чтобы не рыпался, ведь не ты тут главный, ты просто непослушный мальчик, тихо. Держите крепко, пожалуйста, и я буду вести себя лучше, главное держите, думаешь и все, пизда рулю: сгибаешься грудью к коленям дрожащим, руки обе трясет, бедра и ладони мокрые от всего - пота, семени. И все понятно сразу, вот, такие дела, и назад пути даже быть не могло, ты просто больной, Славонька, пытался опровергнуть, но не ты тут главный, помни, Слава, и плачь. И плачешь, скорее сопли по лицу размызывая, осознавая, в какого размера дыру попал. Лицу холодно.

***

Отвращение к самому себе преодолевая, лицо такой же холодной водой умываю; с этим поганым мылом руки мою, все следы стираю полотенцем, висевшим на трубе, уже грязным. Штаны застегивая, морщусь, неприятно-неприятно-неприятно. В коридоре все так же пусто, стоит идти домой. Голова гудит, алкоголь не до конца выветрился, но адреналин в крови гонит вперед. В коридоре пальто на полу валялось, на него что-то пролили, блять! Кроссовки по разным углам разбросаны, а телефона в кармане нет. Матерюсь под нос, иду на поиски, пол скрипит. На крохотной кухне свет горит, спотыкаюсь о свой же только что найденный кроссовок и падаю на человека, из кухни выходящего. Человеком оказывается Стас в пижамных штанах, с испуганными глазами и дрожащими руками. — Вот это совпадения, да? - голос у него, как и руки, дрожит истерично, в целом выглядит забавно, но не до этого сейчас. — Ты, блять, так даже не шути, - адреналин включает режим бей-беги, и грубится все самой, — Всеку ведь, сука. Я встаю, слыша быстрое лепетание "извини, мне так жаль", нахожу телефон, разрядившийся, конечно, на столе под салфетками и иду обратно. Шнурки трясущимися руками особо не позавязываешь, просто делаю узел. В тишине даже бесшумный хлопок двери грохотом кажется. Пути до остановки возле дома я абсолютно не помню, попросту кусок пути выпал и я очнулся выходящим из автобуса. Утренний мороз кожу щипал, мысли из головы вымораживая. Я чувствовал, что как только дойду до дома, отогреюсь и протрезвею, мне пиздец от самого себя, но оно все впереди. В груди давило. Поворачивая ключ в двери, я знал кого увижу первым.

***

Дверь коротко скрипнула, впуская меня в квартиру. В коридоре никого не было, но с кухни донеслись шаги. Я только успел прикрыть дверь и стащить с головы капюшон, как в коридор вошел Мирон, явно недавно проснувшийся — помявшиеся волосы и красный след от простыни на предплечье. — Доброе утро? — Аня сказала, что вернешься поздно, а не утром. — Я просто переборщил и заснул, не хотелось ехать в таком состоянии. Ничего страшного. — Предупреждай о таком, хорошо? Если ты попросишь, я буду отписываться тебе о каждом своем шаге от дома. — Телефон разрядился просто. — Обещай предупреждать. — Обещаю. От этого тона, заботливого и приятного, но крепкого, внутри что-то горячо дергалось, то, чего я не хочу знать. Мирон кивнул аккуратно и обратно на кухню пошел, а я начал развязывать шнурки, затянувшиеся крепким узлом. Пошатывало. Когда обувь была побеждена, а пальто потрепанное повешено на крючок, я, мельком посмотрев в зеркало, висящее у шкафа, увидел, что лицо с шеей у меня красные от холода и… не от него тоже. Головокружение, преследовавшее с самого утра, усилилось, я дошел до собственной комнаты, придерживаясь за стенку. Кровать встретила меня холодным обьятьем подушки и скрипом, после этого долгого пути домой спать хотелось неимоверно, плевать на все: на уличную одежду, на чистоту рук, на увеличивающееся потягивание в паху. Проблемы пусть останутся на меня протрезвевшего, а пока сон.

***

Обеспокоенно мешая кофе в чашке, Мирон решал, идти проверять Славу или нет. Не дело это — оставлять полутрезвого подростка в подобном состоянии; но ему казалось, что он порою перебарщивал с заботой, выплескивая накопившееся за годы желание опекать на одного Славу. Но волнение победило, Мирон покрепче сжал свой неразбавленный кофе и пошел к двери в комнату, решив предложить попить, ну или дать тазик, как дело пойдет. — Слав? Можно войти? Ответа не последовало, Мирон постучал еще раз, но ничего нового. Поняв, что тот, видимо, заснул или просто не может говорить, мужчина зашел в комнату. Славу действительно сморило — он успел только прилечь на кровать, прямо в уличной одежде, разве что куртку снял. Стоит помочь? Поставив чашку с горячим на стол, Мирон не спеша, стараясь не разбудить, стянул со спящего чересчур теплую толстовку, наверняка не слишком чистую. Постояв полминуты, он решил, что ничего страшного в том, что он снимет со Славы джинсы, нет. В такой одежде очень неудобно спать, не ему ли не знать. Подросток был теплый как печка, ну или руки Мирона слишком холодные, в любом случае ощущения контрастные и непонятные. Ноги у Славы красивые и интересные, голень вся поджарая, да в синяках — спотыкается Славка часто, на одной мироновой памяти он отбивал углами лодыжку добрый десяток раз. Колени по-мальчишески острые, как напоминание, что перед ним ребенок. Стирается грань между попыткой снять узкие джинсы и заботливым поглаживанием внешней стороны бедра, на ощупь приятного, с волосами более мягкими, чем на голени, да и кожа совсем иная: девичья будто, с ассиметричной россыпью родинок. Хоть сейчас этюдник доставай, пока момент не ушел. Мирон не замечает, как руки, уже согревшиеся, футболку приподнимают. Хоть и Слава не самого тощего сложения, ребра проглядеть можно и нужно, свет солнца, в кои то веки появившегося, из окна падает правильно, будто подсказывая. А на втором-третьем снизу ребре синяк, даже не он, а будто след от ногтя царапнувшего, незаживший совсем. И от этой бордоватой полосочки в груди огонь загорается. Кто... Кто посмел? как? Нет, так нельзя. Огонь до разума почти доходит, но нет — разум на то и разум, понятно ему: привет, у Славы девочка есть, не забывай, сам видел, чем мальчики с девочками занимаются. Да и с чего ты у нас такой заботливый, горе-отец, не твое вообще сраное дело, руки убери. И Мирон руки убирает, понимая, что далековато зашел, и вправду с заботой перебарщивает, лучше стоит завтрак приготовить, да и Аня скоро проснется, а он тут… Сложна родительская участь. Стакан с водой и пачка активированного угля с аспирином на свету как натюрморт выглядят - "Утренняя забота".