Однако здравствуйте!

— У него садистские наклонности, он абсолютный зануда, а еще… — Тако-о-ой красавчик, — закончила за меня Лера, с щелчком закрывая помаду и отрываясь от зеркала. — Именно, — на автомате согласилась я, а потом, опомнившись, нахмурилась и переспросила: — Постой, что? Нет. Вернее, да. Но это неважно. — Ну да, конечно, — Лера снисходительно улыбнулась, убирая в сумку косметику, а я поморщилась. У нас с Золотаревой с самого первого класса что-то не заладилось. Причем я даже не могла сказать почему. Она не была стервой или выскочкой, даже наоборот — вполне себе нормальная девчонка. Только вот улыбалась она абсолютно все время. Всегда. Вымученно, фальшиво или весело — и отличить невозможно. Вот это в ней меня настораживало, не давало сблизиться. Глаза — пустые и всегда улыбка, как будто приклеенная на скотч. Как у барби, которым я детстве только и делала, что головы отрывала. Может в этом все и дело было. Подсознание, Фрейд, все дела. Кто знает, кто знает. — Если ты втюрилась по уши в препода, это не значит что Соня тоже, — не отрываясь от экрана телефона протянула Ника, выдувая ядовито розовый пузырь из жвачки, которую непрестанно жевала. — Ты еще скажи, что сама не заглядывалась на него, — фыркнула Лера и не дожидаясь ответа ушла из туалета, оставив нас с Никой наедине. Я скрестила руки на груди. Нет, разумеется, этот… математик, имя которого почему-то даже в мыслях произносить не хотелось, достаточно привлекательный. Вру. Красивый. Очень даже. Но одна только мысль о нем, как о парне вызывала жуткое, всепоглощающее смущение. Боже, надеюсь я хоть не покраснела, а то ведь Вероника все поймет не так. Я как представила себе перманентные подмигивания Ники и двусмысленные взгляды, которыми подруга уж точно обеспечит меня, если надумает что-то себе, так сразу дурно стало. Благо, она все еще увлеченно читала что-то в телефоне, так что румянец сошел с моих щек, не привлекая к себе ненужного внимания. — А Золотарева права, согласись, — вдруг сказала Ника, убирая телефон в карман. — В том, что ты заглядывалась на математика? — приподняв брови уточнила я с опаской. — Да нет, хотя и в этом тоже, — отмахнулась Ника. — В том, что он реально как с обложки сошел. Ты вообще его задницу видела? — в ее голосе появились мечтательные нотки, а меня пробрал нервный смех. — Не эту часть его тела я оценила по достоинству, — вырвалось у меня и уж тогда смеялись в голос мы обе. — Засчитано, Воскресенская, — произнесла Ника, выходя в коридор, то и дело срываясь на смешки. Я пожала плечами, не в силах сдержать широкую улыбку. Сколько я уже замечала за собой эту феноменальную способность ляпать самую разную чушь, не задумываясь, которую Воробьева находит очень забавной. Ника называла ее врожденными чувством юмора. Я же говорила, что это словесное недержание. — У нас еще 10 минут, а я жутко хочу курить, — поморщилась Ника и быстро чмокнув меня в щеку, умчалась, бросив напоследок: «не скучай». Я только головой покачала, цокнув языком. Я всегда была не в восторге от этой привычки Воробьевой, но разве ее переубедишь… Вздохнула, собравшись уже идти в кабинет литературы, как вдруг поняла одну очень важную вещь. Телефон ведь я забыла у математика… Захотелось взвыть просто от собственной невезучести вкупе с забывчивостью и умением попадать в самое что ни на есть дерьмо. Мухой я что ли в прошлой жизни была? Настучать бы себе по голове и мозги вправить раз и навсегда, хотя, сама ведь понимаю, что, не будь я такой «любимицей» фортуны, было бы скучно. Оптимизм еще никому не мешал. Кинув горестно-отчаянный взгляд на дверь кабинета, в который еще никогда так сильно не хотела попасть, я развернулась на пятках и поплелась в обитель зла, надеясь всем сердцем и душой, молясь макаронному монстру, аллаху, иисусу и всем богам вместе взятым, чтобы математик… отлить что ли пошел. Или там, в учительскую сходил. Что угодно, только бы не в кабинете сидел. Я прикусила губу, подходя к классу с дико колотящимся сердцем, которое, казалось, билось уже где-то в горле, не давая дышать. Это вообще нормально, что у меня на встречу с ним такая реакция? Внутренний голос пробурчал что-то о том, что как раз его реакция на меня была не из приличных, а моя так. Пустячок на ровном месте. Щеки снова запылали, когда больной мозг даже в собственных мыслях нашел намеки на двусмысленность. Собравшись с духом и, откинув куда подальше все идиотские и абсолютно ненужные сейчас мысли в сторону, я резко дернула ручку двери, открывая ее. Сердце пропустило удар. Черт. Чертчертчерт. Максим Александрович сидел за учительским столом с до неприличия довольным видом. Откинувшись на спинку стула, листая что-то в телефоне. Лучи солнца красиво играли бликами в каштановой шевелюре, а на губах блуждала мягкая и, надо признать, очень красивая улыбка. Я снова отстраненно подумала о том, почему вообще замечаю эти детали и какого черта не могу сделать шага внутрь или откашляться, как-то обозначив свое присутствие. Собственный ступор ввел в панику, а в животе внезапно роем закружились… нет не бабочки, еще бы. Как будто пчелы, задевая краями крылышек стенки желудка, грозясь ужалить. И все-таки, я справилась с собой, к собственному облегчению. Даже не покраснела, вроде бы. Гордо подбородок вздернула и направилась к партам, ловя на себе немного удивленный взгляд преподавателя. — Воскресенская? — в тоне низковатого голоса явно слышатся вопросительные интонации. Я стараюсь не смотреть на него, потому что тогда совершенно точно ляпну глупость или, что еще хуже, засмотрюсь, покраснею, упаду. В голове варианты моего эпичного позора перед математиком размножались почкованием, что не вселяло такой желанной сейчас спокойной уверенности. — Я забыла телефон где-то здесь, — ответила я, стараясь придать голосу максимальное безразличие и нейтральность. Кажется, я облажалась, потому что математик встал со стула и неспешным шагом подошел ближе. Оперся на одну из парт, скрестив руки на груди, внимательно рассматривая меня. Только не красней. Пожалуйста. Чертова физиология, хотя бы на этот раз не подведи. Я заглянула под парту и с ужасом поняла, что на полочке мобильника нет. Похоже, я закинула его в сумку, забыв об этом, а сейчас мое появление в кабинете выглядит… О боже. Когда эта полоса закончится? Я медленно разогнулась, поворачиваясь к математику с выражением какой-то идиотской безысходности на лице. Секунда супер неловкого молчания кажется вечностью, прежде чем я наконец могу открыть рот и произнести короткое: — Его тут нет. Мне кажется, или в глазах этого заносчивого тролля мелькают искорки веселья. Потешается, засранец, даже не скрывает. На губах его появляется сочувствующая (якобы) усмешка. — Увы, — это слово звучит настолько издевательски, что я чувствую себя полной идиоткой. Беспросветной просто. Мрак и ужас. — Тогда, я пойду, — зачем я ему говорю это, господи, зачем. Сама не понимаю, как слова слетают с губ, делая ситуацию еще более дурацкой. Хочется поставить в церкви свечку за здравие психическое самой себе. И слезно попросить даровать мне мозгов. Математик уже, о невероятно, стер с губ усмешку. Теперь смотрит как-то задумчиво, по-птичьи наклонив голову вбок. А я почему-то с места сдвинуться не могу, пялясь на него в ответ. В голову приходит шальная мысль — если ему можно, то почему мне нельзя. — Слушай, я понимаю, что обстоятельства нашего знакомства достаточно… необычны, — начинает он, кажется, абсолютно не смущаясь. Хотя кто знает, может у него такие ситуации каждую среду случаются. — И все-таки, я надеюсь, что это не повлияет на наши рабочие отношения. Почему, когда он говорит об этом, я думаю абсолютно не о том, о чем следовало бы. Смотрю в глаза, несмотря ни на что, всеми силами стараюсь не допустить румянца или смущения, не дождется от этого от меня сейчас. — Я просто сразу хочу пресечь возможное недопонимание. Девушки твоего возраста бывают достаточно романтичны, так что… До меня наконец доходит о чем он говорит. Глаза сами собой распахиваются широко, как будто я призрака увидела. Не так, как это бывает в фильмах, скорее, я вылупилась на него, как сова. Осознание электрическим импульсом доходит до мозга и я обрываю его на полуфразе. Снова не думаю. Просто говорю. Как и всегда. — Не волнуйтесь, мазохизмом не страдаю. Он прищуривается, и немного непонимающе вопрошает, снова брови подняв, выглядя при этом, как тот самый персонаж мелодрамы, у которого в кармане набор клишированных качеств и хэппи энд по итогу. — Что, прости? Слова потоком вырываются, и я с смиренным отчаянием понимаю, что это нервно-истерическое, кажется, потому что остановиться не могу. — Мы с вами не в «50 оттенках серого», меня зовут не Анастейша Стилл и я не влюбляюсь во властных мужчин со странным чувством юмора, можете не волноваться по этому поводу. Он несколько секунд ошеломленно молчит, разглядывая меня, как фиолетового двухголового оленя, а потом внезапно смеется. Красиво так, откидывая голову назад, цепляясь за парту. А сам смех — раскатистый, бархатистый, совершенно искренний. Я все-таки краснею, когда понимаю, что именно снова сказала. Как будто мало мне было того, что я уже наговорила. — Так значит ты ассоциируешь меня с Кристианом Греем? — отсмеявшись спрашивает математик, выглядя так пугающе по-мальчишески. В глазах чертята, улыбка веселая, хитрющая, а на щеках едва заметные ямочки. Сейчас он кажется моим одногодкой, так что мне приходится отгонять от себя наваждение с силой, напоминая, что это мой преподаватель. — Из всех женских романов ты выбрала тот, где фигурирует фанат БДСМ? Он вдруг осекается и откашливается, кажется, понимая наконец, что разговор немного вышел за рамки светской беседы ученицы и учителя. А у меня внутри разлилось какое-то удовлетворение, что он почувствовал себя не в своей тарелке. Я хочу наконец остановиться, потому что все это похоже на абсурд и явно не тянет на адекватность. Получается? Нет. — Ассоциирую? Разве что, на его половину. Если не на четверть. Не хватает вам чего-то все-таки. — Наручников или плети, Воскресенская? И вот тогда я краснею капитально. Не красиво, как это часто описывают, скорее тем самым образом, когда кожа становится цвета спелых помидоров. Чувствую, как щеки горят, а взгляд сам собой опускается к полу. Кажется, математик и сам понял, что все становится уже не так невинно и больше не походит на разговор приличного выяснения отношений. — Последний пассаж, кажется, был лишним, — добавляет математик, и пусть я на него не смотрю, тщательно изучая вид за окном, явственно слышу усмешку в голосе. — Скорее всего, — только и могу произнести. — Иначе, я могла бы подумать, что вы флиртуете. Никогда еще звонок не вызывал во мне такого облегчения. Все еще не смотря на математика, я в несколько шагов оказываюсь у двери и выскакиваю за нее, тяжело дыша. С секунду стою, облокотившись о стену, приходя в себя и слышу тихое, как будто бы нереальное, протянутое хрипловатым баритоном: «блять», что заставляет со скоростью пули рвануть в кабинет литературы. И во что я ввязалась на этот раз?