Однако здравствуйте!

Я усиленно сжимала веки, молясь каждому высшему существу, хоть марсианину, хоть макаронному монстру, чтобы синяки под глазами, наспех намазанные тенями, и разогретый до 38 градусник, сделали свое дело, и отец все-таки позволил остаться дома. Сегодня должен быть сдвоенный урок. Два часа счастья с извращенцем-садистом математиком, его идиотской полуулыбкой и абсолютно ничем меня не вдохновляющими логарифмами и функциями. Дверь тихо скрипнула, и я молниеносно приняла позу умирающей лебеди. Веки чуть подрагивают, дыхание сбитое, рваное, морщинка на переносице и выражение непереносимого страдания на лице. Все в лучших традициях. Я отчетливо расслышала папин вздох и удаляющиеся шаги. Господи, неужели прокатило..? Секунда, две, три... — Никит, Соню не буди, пускай отдохнет, кажется, все-таки заболела, — издалека раздается папин голос. Все-таки, вчерашнее представление со вздохами о несчастной судьбе бедной меня, попавшей под ливень, не прошло мимо папиных ушей, а сегодняшний спектакль дополнил картину. Жутко не люблю врать ему, но иногда приходится. — Ага, воспалением хитрости, — а это уже зевает Никита, недовольный тем, что все еще злящийся за машину папа заставляет его переть в универ с утра пораньше и что больше отмазы про третью пару и захворавшую очередную "марьванну" не прокатывают. Едва сдержала бессмысленное желание показать в потолок язык. Какой же иногда Некит бывает вреднющий. — Зато ты у нас — сама добродетель и мистер искренность, — необязательно видеть папу в этот момент, чтобы понять, что он улыбается уголками губ. Слишком сильно любит нас идиотов, чтобы злиться всерьез и надолго. После того, как мама ушла, все стало по-другому. — Выходи давай, неуч. Тихое ворчание Никиты и вот... Долгожданный хлопок входной двери. Свобода! Целый вагон времени без порядком поднадоевшей учебы и тем более — математики. Я потянулась, с удовольствием зевнув, и медленно поднялась с кровати. Мысли перетекали одна в другую вязким киселем, а собирать их в кучу не хотелось. Давно у меня не было такого вот "отгула". Обычно я хожу в свое любимейшее образовательное учреждение каждый день в любом состоянии. Бывает и в таком, что краше в гроб кладут, но не суть. Если бы не моя вездесущая лень, была бы отличницей, а так... По папиным словам, при которых губы неизменно чуть разочарованно поджаты, а вздох демонстративно расстроенный: "всего лишь хорошистка". Я не жалуюсь. А папа вот регулярно во все уши, которые еще не завяли от подобных разговоров. Не то, чтобы мне не нравилось учиться, но математика... Напрочь отбивает все желание. Мне как будто не дано и все тут. Сколько не билась, с какими бы репетиторами не пыталась, каждое уравнение и задача — отдельный круг ада. А тут еще и наш волшебный математик. Как, спрашивается, пытаться что-то решить, когда от одного взгляда на него, откровенно насмехающегося надо мной едва ли не каждым жестом и словом, щеки становятся пунцовые. А он ведь понимает. Улыбается, зараза, на мои попытки отвести взгляд. Кстати, усмешка у него холодная, как ядерно мятная жвачка, когда посторонние смотрят. А бывает так, что на секунду можно взглядом выцепить момент реальной, настоящей улыбки, а не просто изогнутых в ее подобии губ. Тогда он становится на самом деле красивым. До тех самых идиотских бабочек в животе. Даю себе момент помечтать и тут же отворачиваюсь. Не приведи господь эта ехидна еще увидит. Мне ведь до конца года тогда от шуточек не отделаться. И так ведь он почти уверен, что я первосортная дура. После вчерашнего-то позора. Все ведь было в порядке, я даже сделала, пусть и с горестными завываниями об ужасной судьбе, домашку, прочитала первые два абзаца параграфа, а потом благополучно заснула прямо на столе. Утро пришло внезапно и очень болезненно. Когда до меня наконец дошло, что математика предательски стоит первым предметом в расписании, а в моей голове свистят птички и перекати поле неспешно двигается по пустынной дороге. Проще говоря, ни черта я не выучила, а Максим-самая-адская-тварь-Александрович обязательно спросит меня. У него, кажется, в списке дел первым пунктом стоит: "опозорить Воскресенскую", потому что делает он это каждый урок, не пропуская никогда. Иногда мне кажется, что он мне так мстит. Рванула в школу я, как ошпаренная, на ходу пытаясь дочитать параграф, потому что краснеть снова перед извергом ой как не хотелось. У него же еще эта привычка отвратительная — каждый промах комментировать вроде бы и вежливо так, с улыбкой, по которой половина девчонок в классе вздыхают, но при этом так ядовито-саркастично... Ужас просто. В этот раз у него, кажется, было особенно хорошее настроение, а у меня день абсолютной и беспросветной тупости. Морозов Максим Александрович зашел в класс с довольный, как кот, объевшийся сметаны, Ника прыснула и на ухо мне зашептала, что, скорее всего, Извергу вчера что-то обломилось. Он небрежно закинул пиджак на учительское кресло, сел так вальяжно, что я на полном серьезе ожидала, когда он положит ноги на стол. Провел пальцем по списку и абсолютно предсказуемо остановился на одной из фамилий, усмехнувшись. — Воскресенская. — Кто бы мог подумать... — не сдержалась я и закатила глаза. — А теперь с таким же энтузиазмом по домашнему заданию отвечай. Я вздохнула и, под отчасти сочувствующими взглядами одноклассников, вышла к доске. Покорно опустив глаза нудным речитативом с драматическими паузами, которые иногда возникали даже в центре слов, начала рассказывать о таких загадочных и покрытых мраком для меня тригонометрических функциях. Хотя, говорить о том, что хоть какая-то тема после девятого класса в математике для меня не осталась покрытой мраком было бы ложью. Причем такой наглой и абсолютно нахальной. Кое-как решить примеры, данные в ЕГЭ, мне по силам, но объяснить, что к чему, и углубиться в суть... Нет уж, тут я бессильна. Максим Александрович слушал так внимательно, кивая головой в такт моим словам, и улыбался так на редкость мило, что я начала подозревать, что что-то идет не так. А еще по удивленным взглядам одноклассников. И все же я закончила, выжидательно глядя на Максима Александровича искоса. Он откашлялся, но я подозреваю, что просто попытался замаскировать смех. — Воскресенская, а ты какой параграф читала? — Четырнадцатый, все как вы задавали, — честно отрапортовала я. — Четырнадцатый значит... — протянул он задумчиво. — А учебник какого класса: десятого или одиннадцатого? Может, это я запамятовал, и ты у нас на год младше остальных? Я с ужасом начала перебирать в памяти, какой именно учебник открыла на ночь глядя вчера и осознала, что в прошлом году как раз забыла сдать учебник по ненавистной алгебре... А вот и кармическое наказание за это, кажется. Я, капитально краснея, поняла, что большей дурой выставить себя было ну просто невозможно. — Я решила повторить. Чтобы не забывать, — только и удалось выдавить. — Я так и понял, Воскресенская. Повторение — мать учения. А кто сможет рассказать нам более свежую тему?.. ... Щеки снова краснеют, как маков цвет, когда вспоминаю насмешливый и немного жалостливый взгляд Изверга, и тут же воспрянувши духом от счастливой мысли, что сегодня позориться не придется, спускаюсь на кухню, намечая прекрасный день в компании с нетфликсом и попкорном из микроволновки. Кидаю короткий взгляд на часы, которые уже показывают половину первого (неплохо я так выспалась), и, напевая, начинаю готовить завтрак. Давно я так не радовалась простому прогулу школы. Хотя, сейчас явно было чему радоваться: никакого Максима Александровича еще почти сутки, Никита домой придет только к восьми вечера, как и папа. Так что в моем распоряжении уйма времени и прекрасная свобода. Спустя пару часов волшебного ничегонеделанья в дверь кто-то настойчиво звонит и я, вспоминая туманное обещание соседки зайти ко мне, чтобы дать попробовать пирог по новому рецепту, без задней мысли бегу в прихожую. Разумеется, как была: в пижамных шортах и безразмерной футболке с одной из любимых групп; распахиваю дверь настежь и замираю, клишированно открыв рот и распахнув глаза. Изверг. Собственной персоной. Не успев подумать, я резко захлопываю дверь прямо перед его носом, а потом едва сдерживаю желание постучаться об нее головой от досады. — Вы что, маньяк? — К твоему несчастью, нет... — В каком это смысле? — переспрашиваю подозрительно, не давая ему закончить фразу и становясь на носочки, чтобы разглядеть в глазок выражение лица ходячей мечты всей женской половины школы, заявившейся ко мне на порог. — В самом положительном, — усмехается, зараза. — Не суть. Открывай, партизанка, тогда объясню зачем пришел. Клянусь, никаких орудий пыток и... прочего, в чем ты меня недавно так опрометчиво подозревала, с собой нет. Я снова краснею, понимая, что сдуру сказанная фраза о Кристиане Грее будет преследовать меня до самого конца школы. Ну ничего, Изверг, ты у меня тоже получишь по заслугам.