Однако здравствуйте!

Учил ведь меня папа — смотреть в глазок, перед тем, как наивно гостеприимно открывать дверь нараспашку первому постучавшему. Ведь на грабителя можно напороться, а то и хуже - на нашего математика. Если бы хоть чуть-чуть подумала, могла бы успешно сделать вид, будто меня нет и настырный упырь за дверью не простоял бы больше пяти минут. А сейчас что? Эх, кажется, все-таки придется открывать. Иначе не видать мне спокойной жизни вплоть до окончания школы. И то, не факт что с выпуском это все кончится, зная мое умение попадать в каждую неприятность на пути, математик встретится мне еще не раз. — Воскресенская, ты еще не умерла там? — напомнил о своем наличии на моей лестничной клетке садист мучитель. Кажется, я глухо зарычала. — Открываю, — похоронным голосом ответила я, нарочито медленно поворачивая ручку двери и распахивая дверь с самым что ни на есть угрюмым видом. Даже не забыв почти правдоподобно кашлянуть в кулак. — Не хочу показаться грубой, — вру, конечно же хочу. — Но вам что нужно? Я тут вообще-то болею. Его усмешка прекрасно сказала все, что он думает о моей болезни и умении врать, без единого слова. Мне тут же захотелось провалиться под землю, примерно на девятый круг ада, под его снисходительным, притворно сочувственным взглядом. Еще бы он не понимал почему я дома сижу. — Да, болеешь, мне сообщили, — и снова ухмылка, похожая на оскал гораздо больше, чем на проявление дружелюбия. Я начала чувствовать, как закипаю от всей этой ситуации. — А еще, можешь себе представить, твой папа совершенно случайно узнал о твоей успеваемости в области математики. Я фыркаю слишком красноречиво, скрещивая руки на груди и сверля Изверга обвиняющим взглядом. Случайно, конечно, охотно верю. Внутренний голос вполне справедливо оповещает, что математик вроде и не наврал, проблемы с предметом у меня есть неплохие, особенно если учесть, что на носу ЕГЭ. И все-таки, желания стукнуть этого ответственного и заботливого никуда не девается. Кажется мое молчание и все остальное не дает Максиму Александровичу наивно полагать, что я не поняла намека. Он чуть наклоняет голову набок, продолжая: — К тому же выяснилось, что мы с ним знакомы, даже поговорили по душам и пришли к выводу, что будет неплохо, если я позанимаюсь с тобой дополнительно, подтяну к ЕГЭ. Меня начало подташнивать. Даже трудно сразу понять конкретно от какого факта: скорых экзаменов, знакомства недо-садиста с моим папой или дополнительные с математиком наедине. Наверное, все вместе. А Изверг, кажется, заметил, как мне поплохело от его слов, даже перестал улыбаться, показывая свою ортодентически идеальную улыбку и нахмурился, подступая ближе. Стало еще хуже. — Воскресенская, ты в порядке? Я чуть попятилась назад, кивая, как болванчик, придерживая дверь. — Может, тогда пропустишь? — он кивнул на дверь, в которую я вцепилась так, что костяшки пальцев побелели. — А то я уже замерз. Маленькая мечта о том, как Изверг зарабатывает обморожение на моей лестничной клетке и не появляется в школе до конца года, чуть-чуть подняла настроение. Я на автомате отрицательно помотала головой и стала свидетельницей забавно поднятых бровей и изумления на его все-таки красивом лице. Оно тут же сменилось ироничной улыбкой. — Ну что ж, тогда выходи, садись на ступеньки, будем заниматься тут. Я снова почувствовала, как краска заливает щеки, нехотя открываю дверь, отходя от проема и пропуская математика внутрь. В который раз отругала себя за то, что не посмотрела в глазок или не убежала через окно, потому что довольная улыбка Морозова, элегантно снимающего пальто, доводит до белого каления. — Что за взгляд, Софья? — нарочито официальный тон, заломленная иронично бровь и у меня начинает дергаться глаз. Я натягиваю улыбку, объявляя: — Счастливый, конечно же. Он фыркает, а я не дожидаюсь, пока он выдаст что-нибудь еще сверх ироничное, вогнав меня в краску, иду на кухню, собираясь доесть свой завтрак, чтобы оттянуть момент начала занятия. К моему величайшему сожалению, Максим Александрович пошел за мной, оглядываясь с каким-то любопытством. — Сделаешь мне чая? Я удивленно поднимаю взгляд на него, отрываясь от своих хлопьев с молоком, моргая несколько раз подряд. Вопросительная интонация тут добавлена будто бы из издевательской вежливости, а я едва удерживаю желание запустить в Изверга ложкой. — Сделайте сами, чайник на столе. — Какая ты гостеприимная, — закатывает он глаза, подходя к столешнице, где находится чайник. — А вы наглый, — вырывается у меня. Плюс еще один его насмешливый взгляд в мою сторону в копилку. Да, Воскресенская, в неспособности держать слова внутри с тобой никто не сравнится. Как и в суперспособности сталкиваться лбами именно с этим преподавателем. Настроение наших отношений явно задалось еще с той злополучной встречи в автобусе и вряд-ли когда-нибудь уйдет в другое русло. Он вздыхает, поворачиваясь ко мне, опирается о столешницу, скрещивая руки на груди и внезапно становясь серьезным. Замечаю я это случайно, с трудом отрываясь от какого-то слишком гипнотизирующего зрелища напрягающихся рук Максима Александровича. И все-таки, незаконно брать таких преподавателей в школу, это чертовски отвлекает от изучения такого скучного предмета, как математика. Я едва не пропустила момент, когда это ходячее клише решило начать какую-то речь. — Я понимаю твое недоверие ко мне, потому что мы в принципе начали не с того. Я фыркаю, снова не сдерживаясь, но в этот раз вполне осознанно перебивая его: — Читаете мои мысли. — Очень рад, — резко бросает он чуть недовольно и я с удивлением чувствую раздражение в голосе, будто бы Изверг действительно не хочет потерять нить повествования, волнуясь за воздействие, которая эта тирада оказывает на меня. А может я себе просто надумываю. — Так вот... Господи, Воскресенская, ты невыносима. Я не могу сдержать смеха, потому что, очевидно, математик все-таки потерял свою мысль и моя врожденная вредность перебарывает врожденную осторожность. — А никто и не просит вас меня носить. Его взгляд я бы назвала поистине убийственным и я с легкостью могла бы представить его сильные руки, ложащиеся на мою шею с вполне понятным желанием придушить. С опозданием в голову приходит другой контекст его рук и моей шеи и чтобы не дать этой мысли довести до румянца, я добавляю последний гвоздь в собственный гроб: — Не волнуйтесь, Максим Александрович, я вашу забывчивость понимаю, это все возраст. Мой папа вот тоже стал забывать мелочи, а вы ведь мне в отцы годитесь. По его скулам пошли желваки, а глаза потемнели, становясь по цвету похожими на грозовое небо, не хватало только вспышек молний. Я совершенно самоубийственно невинно улыбалась ему, думая, насколько двусмысленно будет звучать новость о том, как преподаватель задушил ученицу в ее доме. — Я запомню твое отношение ко мне. Отец, значит... Он фыркает, а я в эту секунду наконец чувствую остроту опасности в его взгляде, понимая, что моя фраза еще повернется боком, он об этом обязательно позаботится, выставив меня не в самом лучшем свете. А пока что, почему бы не потанцевать на своих костях. — Вы про чай тоже забыли? Так уж и быть, в силу уважения к почтенному возрасту, я все-таки могу заварить вам сама. Показалось, что я услышала, как скрипнули его зубы, поэтому самодовольная улыбка не заставила себя ждать. — Справлюсь, спасибо за заботу. Я только пожала плечами, продолжая есть свои хлопья, чувствуя, что победа в этом раунде все-таки осталась за мной. Но впереди целая война.

***

— Ну что, я же говорил, что иррациональные уравнения — это не так уж и сложно. Математик откладывает учебник, выглядя довольно и свежо, после двух часов возьни со мной и примерами, в то время, как я готова выть от того, как пухнет голова от обилия формул, всунутых в нее. Я вздыхаю тяжело и страдальчески, откладывая ручку и исписанные листы. — Спорное утверждение. Ответить ему не дает хлопнувшая в прихожей дверь и голос папы: — Соня, я дома! Я с феноменальной скоростью срываюсь с места, хватаясь за возможность как можно скорее скрыться от насмешливого взгляда тирана, который, кажется, прекрасно понимает мое желание запустить из окна все учебники и его в том числе. Папа удивленно оглядывает меня, чуть хмурясь, когда я обнимаю его, будто бы не видела как минимум лет десять. — О, Максим, рад видеть тебя. Я оборачиваюсь, видя, как Изверг выглядывает из кухни, улыбаясь папе совсем даже по-человечески, без своей привычной насмешки и снисхождения. А на лице папы мелькает понимание моей неожиданной радости от его появления. — Что, замучил ее цифрами и расчетами? — Только самым необходимым, — фыркает математик, подходя чуть ближе и протягивая отцу руку для приветствия. Я прислоняюсь к стене, отрываясь от папы, наблюдая эту абсурдную картину. Не хватало вот именно этого — дружбы моего отца с преподавателем самого нелюбимого предмета, а по совместительству и мучителя. Никита появляется в самый нужный момент, привычно неряшливо стряхивая куртку и походя добавляя самой ненужной неловкости в итак идиотскую ситуацию: — Соня наконец привела домой парня? Краснею в этот раз капитально. Это совсем не тот красивый румянец цвета чайно розы, а до того ужасного свекольного оттенка и отвожу взгляд, чтобы не видеть, как смеется Изверг, откидывая голову. Надо сказать, красиво смеется: раскатисто и бархатисто. А папа поддерживает "веселье" и только я не разделяю этого прикола, недовольно глядя на Никиту. — Я ее преподаватель по математике, — объясняет Морозов брату, а тот фыркает понимающе. Знает ведь, как именно я отношусь к точным наукам. Наконец до меня доходит, что моя немногочисленная семья сейчас направится ужинать, так что Максим Александрович свалит восвояси и я отдохну от его присутствия в своей квартире и жизни, когда папа вдруг заявляет, заставляя меня похолодеть от ужаса: — Может останешься на ужин? Давно тебя не видел. — Максим Александрович, наверное, спешит, давай не задерживать его, — судорожно пытаясь избежать всего этого я, а сердце падает в пятки, когда Изверг кидает хитрющий до безобразия взгляд на меня и произносит беззаботно: — Да нет, совсем не спешу и с радостью присоединюсь. Наши взгляды с ним скрещиваются и я понимаю совершенно отчетливо, что Морозов получает какое-то садистское удовольствие от моего смущения. Желание запустить в него чем-то тяжелым становится все навязчивее. Только папа, кажется, совсем не понимает этого, уводя математика на кухню, спрашивая что-то о его отце и какой-то бирже. Никита шутливо толкает оторопевшую меня в бок, выбивая из не то панического, не то отчаянного ступора. Скидывает ботинки, глядя смешливо и хоть немного разряжая атмосферу привычным позитивом, который из него всегда бьет ключом. — Чего застыла, идем есть, я проголодался жуть как. И не парься, скоро твой математик свалит, долго папа его не продержит. — Ничего он не мой, — бурчу я под его удивленным взглядом и все-таки иду на кухню, плюхаясь на стул. Еще я буду накрывать для этого тирана стол, нет уж, раз напросился на ужин, пускай сам помогает папе расставлять тарелки и приборы. Подпираю щеку кулаком, наблюдая за происходящим с заметным раздражением. А Морозов, будто бы без толики неловкости или неудобства, ловко маневрирует на нашей кухне, с юмором отвечая на папины вопросы, даже перебрасывается парой фраз с Никитой, который где-то раздобыв бутерброд уже ест. Только я на этом празднике жизни остаюсь не у дел. Обидно, папа даже не спрашивает, как я себя чувствую, его гораздо больше интересует почему Изверг ушел с должности финансового консультанта из какой-то фирмы. Внезапно становится интересно и я пытаюсь уловить суть разговора. А математик, будто бы почувствовав мое оживление, тут же сворачивает с темы, блеснув насмешливой улыбкой в мою сторону: — Да что вы только обо мне, как там дела с инвестициями, слышал, что дела пошли в гору... Я закатываю глаза, недовольно фыркая. Что за тайны развел, будто бы мне важно знать что-то о нем. Хотя если быть до конца откровенной, эта ситуация действительно заинтересовала и я бы с удовольствием узнала что и как. Наконец все садятся за стол, не прекращая оживленного разговора, даже Никита подключился, все выпытывая у тирана подробности устройства на работу и прочие вполне важные детали. Но меня в этот момент интересует только один вопрос: когда уже Морозов наконец уйдет. Раздраженно протыкаю вилкой кусочек картофеля на тарелке, представляя на его месте лицо Изверга, когда вдруг вспоминаю, что хотела спросить папу о следующем его выходном. Отрываю взгляд от еды, подавая голос: — Пап... Морозов со взглядом полного триумфа на лице поворачивается ко мне и одновременно с папой произносит вопросительное: — Да, Соня? За столом воцаряется напряженная тишина, а я смотрю в глаза Извергу с бессильной яростью. Да, вот это называется "припомнил". Боже, почему же так стыдно и как это объяснять папе?