Однако здравствуйте!

Брови папы медленно ползут к линии волос в немом удивлении и мне хочется зажмуриться, чтобы не смотреть ему в глаза, а тем более, знать о чем он сейчас думает. Никита прикрывает рот ладонью, а в глазах стоит смех и любопытство, он только переводит взгляд с меня на папу и на Изверга. Все это происходит будто бы в слоумоушн, особенно издевательско беспечное выражение лица математика с извечной улыбочкой. Наслаждается, это явно видно. Аккуратно поддевает с тарелки кусочек мяса, смотрит пристально, как ни в чем ни бывало. Изверг. Точно изверг. Я всегда думала, что в такие моменты, прямо как в сериалах, в руках трескается бокал или гнется вилка. Но, кажется, наши столовые приборы слишком крепкие для таких проявлений чувств, потому что я могу только беспомощно смотреть то на математика, то на папу, то на Никиту и надеяться, что все обойдется. А еще на то, что я не сгорю со стыда прямо тут. — Воспитательный момент. Соня обронила фразу о том, что я ей как отец. Вот и возникла такая шутка. Папа красноречиво качает головой. Я даже знать не хочу, о чем он сейчас может думать. Провалиться бы сейчас под землю, куда-нибудь в ад. Или изверга окунуть в один из кипящих котлов, уверена, ему там отдельное место заготовлено. Внезапно я слышу странный звук — не то кашель, не то смешок. Никита держит около рта салфетку и явно пытается не так откровенно смеяться: щеки красные от задержанного дыхания, а с губ то и дело срываются смешки. Смешно ему. Мои губы сами собой сжимаются в тонкую линию, я чувствую себя совершенно беспомощной. Но тут смеяться начинает еще и папа. Откидывает голову назад и заливается искренним смехом, шутливо грозя пальцем извергу, что крутит в пальцах вилку вполне себе невозмутимо. — Ой, Максим, ты даешь. Смотри аккуратнее с такими шутками, Соня у нас обидчивая. — Папа! — возмущенно восклицаю я, чуть громче чем нужно, опуская приборы на тарелку. Потрясающе, просто волшебно! Теперь Изверг преисполнен знанием о том, что я обиженная кисейная барышня, еще и пустоголовая, учитывая мои поразительные успехи в математике, которые сводятся к нулю, как бы я ни старалась. — Смотрите, она сейчас надуется, как бурундук! — Никита закидывает в рот орешек, указывая на меня вилкой и улыбается во все тридцать два, отчего мне хочется запульнуть в него картошкой. Теперь ко всем моим регалиям в его голове добавится еще и это "лестное" прозвище. А почему я вообще думаю, что там обо мне подумает какой-то математик? Да еще и такой беспринципный, жестокий человек? Наверное, это стало последней каплей, потому что я молча кладу вилку на стол и демонстративно выхожу из комнаты, не желая видеть довольную улыбку Изверга, который наверняка потешается. Хватает мне его насмешливых взглядов и на уроках. А сегодня так вообще насмотрелась вдоволь и навсегда. — Соня, ну хватит, возвращайся к столу, — обычно я всегда покупаюсь на эту едва уловимую мягкую нотку в суровом папином голосе, но не сегодня. Задираю подбородок, кидая напоследок: — Я наелась. А вам тут и без меня будет весело. Хлопать дверью я не стала исключительно по той причине, что двери на кухню как таковой у нас не было. Пришлось обойтись недовольным видом и громкими шагами. Чертов Изверг, а ведь я так люблю наши семейные ужины. Даже эту мелочь умудрился испортить. Настроение из демонстративно обиженного резко ухнуло вниз, внезапно захотелось по-детски расплакаться, уткнувшись лицом в подушку, а еще лучше покричать. Нет, такой радости я ему не подарю. Уверена, он спит и видит, лишь бы довести до нервного срыва нерадивых учениц. А меня в особенности, наверняка из-за той ситуации в автобусе. Видимо, я его задела и теперь он отрывается по полной, всевозможно портя мне жизнь. Что ж, немного жалости к себе никогда не повредит. Не вовремя пришло на ум, что мама бы точно поняла. На этой мысли чаша страданий переполнилась, поэтому к себе в комнату я забегала едва ли не в слезах, которые так и грозили сорваться с ресниц горячими каплями. На кровать я почти упала, тут же прижимая подушку к лицу. Злые слезы жгли глаза, как никогда до этого, мне до ужаса захотелось кинуть в стену что-то, разломать какие-то вещи, что угодно, чтобы выпустить все эмоции наружу. Я не удержалась и запустила подушку в сторону двери со всей силы и со всей злостью, что бурлила внутри. — Воскресенская! — внезапно раздался сдавленный возглас из той же стороны и я едва ли не подпрыгнула на кровати, с удивлением поворачиваясь к источнику звука. Изверг стоял в проеме двери с несчастной подушкой в руках, выглядя при этом совершенно ошеломленно и, кажется, даже возмущенно. Неужели... — Я, конечно, прекрасно понимаю, что вы имеете право злиться, но пытаться убить меня подушкой это уж слишком. В его голосе удивительным образом сочетались нотки веселья, вины и неловкого раздражения, которое, удивительно, но вроде как было направлено не на меня. На секунду я дала себе польститься мыслью, что он злится на самого себя за то, как испортил мне день, но почти сразу же отмела эту нелепую догадку в сторону. Слишком уж маловероятно. С моих губ срывается незапланированный смешок, который больше напоминает всхлип, и я тут же вижу на лице ненавистного математика смешение намека на панику и удивление, все больше проступающего в чертах. — Вы плачете? — Знаете, для умного человека вы удивительно долго соображаете, — реплика соскакивает прежде чем я успеваю ее обдумать и тут же прикусываю язык. Но Изверг на удивление не отвечает на этой очередной остротой. Наоборот, сжимает губы, подходя ближе. Аккуратно кладет подушку на кровать и присаживается на край стула, стоящий рядом. Я не верю этому зрелищу сразу, потому что образ виноватого Изверга, напряженно думающего с чего бы начать, слегка сбивает с толку. Он что, умеет признавать вину? Да, это определенно что-то новое. И это и неожиданное зрелище внезапно чарует меня, заставляя умолкнуть, не провоцируя прочие глупые ситуации. Этот момент кажется почти преступным портить. — Я хотел извиниться перед вами. Кажется, я действительно переборщил сегодня. И мне жаль, что довел вас до слез. Я не такой идиот, как может показаться, — он улыбается по-настоящему и я едва ли не краснею от мысли, что такая улыбка ему до жути идет. Поспешно вытираю дорожки слез со щек, и не могу не улыбнуться в ответ. — Может... Мир? Я чуть наклоняю голову, внимательно глядя на математика, который ждет моего ответа и он как будто бы ему важен. Мне так хочется немножечко его помучить и потянуть с ответом, но я срываюсь почти сразу. Лишь пару секунд наблюдаю, а потом едва ли не раскрываю рот от удивления, когда Изверг протягивает ладонь для рукопожатия. И мне вдруг так страшно коснуться его руки. Она наверняка теплая и слегка шершавая, и я почти начинаю представлять каково это держаться с ним за руки во время какой-то прогулки. Эта мысль действительно пугает и я, наверное, слишком резко протягиваю свою, скрываясь за решимостью и бравадой. — Только если вы будете вести себя прилично. Он зеркалит меня, также наклоняя голову набок, выглядя при этом совсем по-мальчишески озорно. В глазах блестят искорки веселья, но не издевки и это чертовски подкупает. — Я очень постараюсь, София. Но ничего обещать не могу. Вы, знаете ли, отлично научились доводить меня до ручки. Я смеюсь, прикрывая рот ладонью и знаю, что он сам едва удерживается от смеха. Протягиваю ему вторую руку и мы закрепляем этот дурацкий "мир". — Для верности, нам не помешало бы выкурить трубку мира, — деланно невинно заявляю я. — О нет, Воскресенская. Пока я жив, курить вы не будете. Я фыркаю, забираясь на кровать с ногами и поспешно размыкаю рукопожатие. — Тогда мне повезло, что вы старый и долго ждать мне не придется. — Такой уж старый? — чуть обиженно спрашивает он, поднимаясь со стула. — Ну, мы уже выяснили, что вы вжились в роль моего отца, так что... Максим Александрович оборачивается уже около двери, и, кажется, хочет сказать что-то важное. На секунду его лицо приобретает серьезность. Я даже чуть подаюсь вперед, когда любопытство берет верх. Но он чуть дергает головой, будто прогоняя наваждение и снова улыбается, но теперь уже сдержанно. Та сама дежурная улыбка. Я чуть разочарованно выдыхаю. — Спокойной ночи, София. Надеюсь, вы больше не будете плакать из-за меня. Он аккуратно закрывает дверь, выходя из комнаты, а я шумно падаю лицом в кровать, чтобы скрыть рдеющие щеки. Кажется, он не такой уж плохой, как мне казалось раньше. А еще его руки действительно теплые и шершавые. И мне это до ужаса и стыда нравится.