Однако здравствуйте!

Только когда он ушел, я наконец осознала, что все это время Изверг называл меня исключительно на "вы". Прохладно так, почти с уважением каким-то дежурным. Черт возьми, он взял и извинился. Шаблон пошел трещинами, как и надменный образ Изверга. Всего на секунду, но я задумалась, а вдруг он все-таки не такой... О нет. Нет. Я точно не совершу такой ошибки, я не стану думать о нем по-другому и менять свое мнение об этом математике только из-за того, что он повел себя почти что мило... Причем после того, как повел себя за ужином. Да еще и при моем отце. Точно, минутное помешательство, которое родилось из-за кучи романтических книжек прочитанных годом ранее в мой период увлеченности сентиментальными женскими романами. Во всем виноват тот троп плохого парня, который кажется хорошим, когда он ведет себя лучше на несколько секунд именно с тобой. Психологический прием, заставляющий чувствовать себя особенной. Я слишком подкована в этом сериалами, фильмами и книгами, чтобы купиться. Я откидываюсь на кровать, закрывая глаза руками. Мне не нужно смотреть в зеркало, чтобы знать, что мои щеки пылают. Иногда возникает ощущение, что в моей голове есть маленький моторчик, который производит румянец в избыточных количествах. Папа всегда говорил, что это очаровательно, Ника тоже не уставала об этом говорить, Никита частенько развлекался, заставляя меня краснеть по любым поводам своими дурацкими шутками и поступками. А я просто считаю, что это самое дурацкое свойство моего организма, которое не устает подводить меня раз за разом. Как же хорошо, что Изверг ушел на пару секунд раньше и не застал в очередной раз зрелище моего пунцового лица. Вряд-ли это самое приятное, что можно увидеть. Господи, ну почему же меня так волнует в каком виде Морозов увидит меня и что подумает, почему меня так задевают его слова и почему, черт возьми, именно при нем с моего языка слетают самые идиотские слова и шутки, которые всегда неуместны или создают напрягающую неловкость. Я услышала, как в прихожей раздался глубокий и бархатистый смех математика, прощающегося с моим отцом. Наверняка этот смех забирается под кожу тем девушкам, которых он угощает кофе и рассказывает забавные случаи из своей жизни. Ох, а ведь я теперь один из тех забавных случаев, о которых Изверг сможет рассказывать на встречах с друзьями и свиданиях. Почему-то стало неловко от того, что я вообще задумалась об этом и одновременно затопило раздражение. Ну и плевать. Пусть рассказывает кому захочет и смех его меня совершенно не волнует. Пусть хоть со всеми подряд смеется над чем угодно. Хлопок двери, указывающий на то, что математик наконец покинул нашу квартиру, заставил наконец расслабиться. Я усилием воли прогнала все мысли о нем, которые уже начали казаться навязчивыми и слегка нездоровыми. — Соня, спустись и поешь, пожалуйста. Максим уже ушел, — раздался снизу веселый голос папы, а следом за ним последовал совершенно не романтичный смех Никиты. Да, мой брат однозначно не сможет никого очаровать пока смеется. Я вздыхаю, поднимаясь с кровати. Да, папа прав, есть все-таки хочется.

***

Что-то тут нечисто. Я чуть напряженно сверлила взглядом Изверга, который допрашивал Золотареву, а та, кажется, была совсем не против, пытаясь прикрывать пробелы в знаниях шуточками, улыбками и косыми хитроватыми взглядами. Я глянула на Нику, которая изобразила тошноту и закатила глаза, а я не удержалась от улыбки. Но странное чувство диссонанса и какой-то неправильности меня все не покидало. Я не могла понять, что было не так и почему что-то изнутри так настойчиво меня грызло. — Четыре, Золотарева, но с большим минусом. Изверг вывел жирную четверку в журнали, и коротко ободряюще улыбнулся Лере, дружелюбно кивая ей. Вот же мерзавец, почему только ко мне у него такое ядовито предубежденное отношение. А с Золотаревой вот совсем как плюшевый мишка. Лера довольна села на свое место и я заметила то, чего совсем не хотела видеть... То, как она с красноречиво романтичным видом начала что-то вырисовывать в тетрадке, улыбаясь совсем по-дурацки и изредка поднимая слегка туманный взгляд на математика. О господи, я не хотела этого знать. И тут вдруг в голову пришло озарение. Ощущение неправильности вдруг обрело ясность. Конечно, ведь сегодня впервые Изверг не обратил на меня никакого внимания, я не удостоилась ни единого ядовитого комментария, ни одного вопроса по предмету, никаких замечаний и подколов по поводу моего "потрясающего" математического ума. Возможно, мне стоило бы порадоваться, но внезапная легкость на уроке математике, который раньше казался мукой, не дала облегчения. Только вопрос: с чего это вдруг? Звонок, как спасительный клич для большей части класса, а для меня, как троеточие на мыслях о том, с чего вдруг Изверг решил перестать быть Извергом конкретно для меня. Все вокруг записали домашнее задание, которое Морозов предусмотрительно оставил на доске и, быстро собравшись, спешили выйти из кабинета, которых для многих был девятым кругом ада. А я, на секунду потеряв самоуважение и всякую гордость, а также инстинкт самосохранения, стала собирать вещи гораздо медленнее, чем делаю это обычно. Ника глянула на меня с иронией и, что самое постыдное, сразу поняла мои намерения, выходя из кабинета, напоследок шепнув: — Потом расскажешь, что задумала. Я только понадеялась, что румянец в очередной раз не опалил мои щеки. Последняя тетрадка оказалась в сумке и я, чуть нервно сжимая ее ремешок, поднялась с места. В классе не осталось никого, кроме Изверга, который, вызывая дурацкое чувство дежавю, вальяжно восседал за учительским столом, залипая в телефоне и периодически посмеиваясь чему-то. Я отогнала мысли о том, что он может переписываться с кем-то важным. Я прошла по проходу между партами и зачем-то остановилась около стола, уже открывая рот, чтобы сказать что-то. Вероятно снова какую-то глупость, которая сорвется с языка без участия моей мыслительной деятельности. Но этой глупости было не суждено увидеть свет, потому что Морозов поднял на меня взгляд. Слегка недоуменный и прохладный. — Вам что-то непонятно по теме урока, Воскресенская? Я захлопнула рот тут же и отрицательно качнула головой. — Тогда, до следующего занятия. Он кивнул в сторону двери и снова уткнулся в телефон, будто бы меня не существовало. Чувство стыда затопило меня целиком и полностью и я пулей выскочила из класса, чувствуя себя абсолютно ужасно. Каким образом я теперь смогу появиться хоть на одном уроке математике? И самое дурацкое заключалось в том, что такой вопрос красной линией шел через каждую мою встречу с этим ужасным человеком, который на регулярной основе устраивал мне ситуации, после которых мне проще было выколоть себе глаза, чем показаться перед ним снова и в очередной раз учинить какое-то непотребство. Ника подхватила меня под руку, когда я выбегала из кабинета с видом человека, который совершил смертельную ошибку. Кажется, она поняла все тут же по моему лицу, ну и по моей привычке совершать странные и необдуманные поступки и потом жалеть о них. — Что ты такое натворила, Соня, рассказывай быстро и прямо сейчас. Этот день ознаменовался тем, как я уже открываю рот и собираюсь рассказать, но меня абсолютно наглым образом перебивают. — Литературу отменили, Лидия Федоровна заболела, нам поставили вторую математику, поэтому идем все обратно, — мимоходом бросает Миша, один из наших одноклассников. Для меня, один из них, но для Ники... Я вижу, как он задерживает взгляд на ней и улыбается и она отвечает ему такой же яркой улыбкой. Все снова понятно без слов и я поднимаю брови. Кажется, этот день для меня будет также днем открытий. Непостижимо. Миша проходит в кабинет математика и тут я осознаю. Я застываю на месте, глядя на дверь, как на открытые ворота в ад и хватаю Нику за руку крепко и отчаянно. — Ника, я не могу туда пойти. Подруга удивленно моргает и оглядывается по сторонам. — Ладно... Мы можем устроить себе внеплановый выходной, но поклянись, что расскажешь мне все. Я киваю несколько раз, не отпуская ее руку, даже не зная, как мы собираемся это объяснять кому-либо, потому что Морозов уже видел нас на сегодняшнем уроке и наша внезапная пропажа вызовет вопросы. Но Ника знает что делать, по-видимому, всегда. Она хватает за руку Золотареву, проходящую мимо: — Соню тошнит, она отравилась, поэтому я веду ее домой. Скажи Максиму Александровичу, что это правда было срочно. Пожалуйста. Лера фыркает скользя по мне взглядом, но, видимо, я такая бледная и напуганная, что для нее все это звучит вполне себе правдиво. Да еще и лишний повод подойти к Извергу. Она кивает: — Выздоравливай, Сонь. А то правда выглядишь не очень. Я кривовато улыбаюсь и иду вслед за Никой к выходу из школы. Да, кажется легкая неприязнь с Лерой — это у нас взаимное.

***

— То есть он был у тебя дома, ужинал с твоими, назвал себя твоим... папочкой? А сегодня выпроводил, как какую-то любовницу? Я давлюсь недоеденным круассаном и смотрю на Нику ошарашенно и недовольно. — Спасибо за сравнение. И строго говоря, это я сказала, что он мне как отец. А за ужином... Не знаю, что он хотел этим сказать. А еще я потом расплакалась и он это увидел, извинился и свалил, — добила я подругу. — Да ты как в ситкоме живешь, Сонь. Ну и дела. На твоем месте я тоже бы не хотела показываться ему на глаза ближайшие пару лет, особенно учитывая ваш казус в автобусе. — Не напоминай, мои душевные раны только только затянулись, — мрачно говорю я, делая глоток отменного кофе. Все-таки эта кофейня какой-то дар божий. Наверное поэтому мы с Вероникой в какой-то момент стали завсегдатаями этого места и все наши самые задушевные разговоры неизменно проходили именно за этим столиком у окна. — Ага, как же затянулись. Ты не устаешь наносить себе новые раз за разом. И все-таки, а зачем ты подошла к нему сегодня? Я вздыхаю, откладывая почти доеденный круассан и подпираю кулаком щеку. — Сама не знаю, просто показалось, что он внезапно перестал меня замечать на уроках. Как будто меня не существует. А раньше, ты ведь сама помнишь, не упускал случая, чтобы не подколоть или не спросить. — Ну и радовалась бы, что отстал, — пожимает плечами подруга, глядя на меня чуть недоуменно. Будто я какой-то экзотический зверек, поведение которого ей не понять. — Наверное, стоило бы. Но почему-то что-то дернуло подойти. Я даже не знаю, что сказала бы ему. Так странно все это. А ведь он еще и знает папу. Этот мир сошел с ума. Я откидываюсь на спинку стула, прикрывая глаза. Но голос, раздающийся за спиной с жуткими нотками сарказма заставляет окаменеть на месте. — Да, мир точно сошел с ума, если теперь отравление лечат не активированным углем, а круассанами, Воскресенская.