Убей своих героев | Kill Your Heroes

[gerontophobia — боязнь встречи с лицами старческого возраста]

      Людям искренне нравилось работать с Сакурой — она была умной, компетентной и хорошо выполняла приказы. Не то, что другие его ученики, которые были головной болью по совсем разным причинам. Сакура создала себе неплохую репутацию, прежде чем её назначили к Аихаре Чо, чунину, у которой была собственная репутация. У Аихары была очень низкая терпимость к безрассудству после того, что случилось с её первой командой — один из её сокомандников был убеждён, что, вопреки приказам их сенсея, он был более чем готов участвовать в военных действиях, из-за чего они с другим товарищем Аихары по команде были убиты, когда сенсея не было, — и Какаши полагал, что позволил себе успокоиться, позволил себе доверять выбору миссий Аихары из разряда «лучше быть осторожным, чем потом жалеть».       Что ему очень хотелось сделать, так это встряхнуть Генму так, чтобы вытрясти из него всю дурь, как только он узнал, как Сакура вообще связалась с кем-то вроде Годзэн Рейджи, но, к сожалению, джонин был на миссии. Поэтому Какаши довольствовался тем, что неторопливо направился к небольшому скоплению домов, которые, по сути, были общиной пенсионеров АНБУ. Это было очень маленькое и замкнутое сообщество: лишь люди определённого склада, будучи АНБУ, могли прожить так долго, и быть приятными совсем не обязательно было одним из их качеств.       Он вспоминал собственное пребывание в АНБУ без особой нежности. В основном это были специальные операции S-ранга, миссии с высоким риском, выполняемые в несоюзных странах без поддержки или подкрепления в случае, если дела шли не очень. Это было не так уж плохо. Этих миссий было достаточно, чтобы удерживать мысли Какаши здесь и сейчас. Но была причина, по которой их называли АНБУ — буквально, «Тёмная сторона». Им поручали необходимые, но этически и морально сомнительные операции…       Быть шиноби означало, что тебя просили жертвовать телом ради своей страны. Быть АНБУ, как иногда казалось, означало, что ты ради этого продаёшь частички души. В то время он думал, что настолько потерял чувствительность ко всему, что не будет иметь никакого значения, что делает его тело, но это имело значение. Имело.       Какаши был вундеркиндом своего поколения, но он был достаточно мудр, чтобы знать, что всегда есть кто-то. Кто-то лучше, кто-то быстрее, кто-то смертоноснее. Учиха Итачи, а до него Учиха Мадара прославили свои имена тем, что были непостижимо опасны.       Намикадзе Минато. Хокаге Сенджу. Третий. Герои деревни: их имена знал каждый генин. Они отбрасывали длинные тени, и в этих тенях жили шиноби, чьи имена так и не стали известными, потому что они провели всю свою карьеру за обезличивающими масками. Особенно в первые дни существования деревень, когда проливалась кровь и множились трупы, пока решалось, какие деревни переживут хаос, какие из них в итоге станут Шиноби Годайкоку, Пятью Великими Странами Шиноби.       Какаши отвлёк мысли от их опасного курса, но как раз в этот момент размышлять о Сакуре тоже было некомфортно, потому что она повстречала женщину, которую они называли Бабкой Кошмар, не неделю и не две назад. Она знала её достаточно долго и достаточно хорошо, чтобы в её доме теперь была маска, которая видела больше резни, чем большинство шиноби за всю свою карьеру.       Каким-то образом, несмотря на то, что теперь он занимался такими вещами, как вечерние просмотры кино и спарринги со своей бывшей ученицей, ему удалось забыть, что Сакура не такая, как другие. Она улыбалась, притворялась, что в её мире всё хорошо, и в то же время копила свои проблемы, пытаясь решить их самостоятельно. Она не требовала, чтобы её обучали новым техникам, ни криком, ни угрюмым молчанием, она лишь взяла то немногое, что он должен был дать, и сама занималась собственным развитием. Это удивляло его, в основном приятным образом, но вид этой ухмыляющейся красной рожи потряс его так же сильно, как и решение Саске уйти.       Его грызло то, что он не смог отличить кошмары, которые преследовали её после Волны, от тех, которые могли возникнуть из-за того, что она делала с Годзэн. Сакура знала, кто эта женщина, кем она была, что означала эта маска, потому что в противном случае она бы никогда не потрудилась отклонить этот вопрос. Теперь вопросом было то, как далеко зашло это знакомство. Какаши не думал, что ему понравится ответ — Сакура была единственной, у кого не было за плечами трагичной истории: если бы она занялась созданием таковой, он не знал, что бы он делал.       За исключением, может быть, того же, что делал всю свою жизнь в отношении важных ему людей: появлялся слишком поздно, чтобы можно было сделать хоть что-то, кроме как помочь случайному выжившему ухромать прочь. А их было так мало.       Затем он оказался у дома женщины, которая когда-то носила эту зубастую маску, и вот она, маленькая старушка, сидит на крыльце, руки заняты вязанием. Он подождал, чтобы увидеть, признает ли она его, но слышалось лишь ритмичное пощёлкивание её спиц.       Какаши прочистил горло.       — Хороший денёк, не правда ли? — спросил он непринуждённо.       — Хатаке, — укоризненно ответила Годзэн. — Я старая женщина. У меня осталось не так много времени, чтобы ты тратил его впустую. Ты здесь из-за Сакуры.       — А… да, — сказал он, лишь на мгновение смущённый её прямотой. — Когда я в последний раз был у неё дома, я заметил маску. Как ни странно, она была похожа на твою.       — Ну, я действительно отдала её ей, — откровенно призналась Годзэн. — Так что не мудрено. Теперь она принадлежит ей, что бы она ни решила с ней сделать. Так же, как и со всем остальным, что я ей дала.       Какаши говорил себе, что это невозможно из-за того, что Годзэн никогда не делилась своим дзюцу, даже пока его инстинкты подсказывали не верить этому, но…       — Ты всегда отказывалась передавать свои техники, — заметил он, почему-то надеясь, что она скажет, что имела в виду рецепты, образцы вязания, даже коллекцию вульгарных солонок.       — Это по-прежнему так, — согласилась Годзэн, и напряжение спало с плеч Какаши, у него вырвался вздох облегчения. — Я унесу свои техники с собой в могилу. Унаследованные техники — это мертвечина: ты заучиваешь их, хорошенько заучиваешь, и думаешь, что это всё, что они из себя представляют. Не нужно быть гением, чтобы усовершенствовать их, сделать их своими, чтобы лучше приспособить и дополнить свои способности, а не способности их создателя; за этим Сакура может обратиться к другим. Но дзюцу ты развиваешь сам, они — нечто живое. Это всё равно что воспитывать детей. Неважно, сколько тебе лет, ты никогда не перестанешь делать это. Вот, что я передам Сакуре, — она помолчала мгновение, а затем улыбнулась. — Помимо аспектов формирования характера, не в моей природе быть настолько великодушной, чтобы позволить кому-то прославиться за счёт моих крови, пота и труда. Если Сакура овладеет тем, что я показала ей, то только потому, что она достаточно умна, чтобы это сделать. Не потому, что у неё эти проклятые глаза, — с неприязнью пробормотала она, переводя взгляд туда, где находился Шаринган, скрытый тканью и металлом. — Или потому, что она родилась в семье с правильной кровью, правильной историей.       К плечам Какаши вернулось напряжение, оно поползло вверх по мышцам шеи и угрожало вызвать головную боль.       — Показала ей? — повторил он осторожно.       — Она пришла ко мне с кошмарами. Я дала ей кошмары получше, — ответил Годзэн. — Они ей понадобятся, если Орочимару не усыпит этого щенка Учиха до того, как тот станет достаточно взрослым, чтобы доставить слишком много проблем.       Какаши слегка ощетинился, как из-за намёка на то, что Саске создаст деревне больше проблем, чем уже создал, так и из-за уверенности, что Сакура встретится с ним в бою.       — Даже если она будет противостоять Саске, — отметил он, — у него Шаринган.       Губы Годзэн скривились в усмешке.       — Даже когда так многие из них мертвы, ты всё ещё веришь в их миф, не так ли? Семья того мальчика совершила эту же ошибку, думала, что эти глаза сделали их богами, но посмотри, к чему это их привело. Даже если бы они ими были, — сказала она с глубоким ироническим акцентом, — даже богов можно обмануть. И они могут умереть.

[epistemophilia — удовольствие от получения знаний]

      Учитывая знакомство Сакуры с Годзэн-сан, она никогда прямо не просила научить её каким-либо техникам.       Так что она запомнила, какие гендзюцу можно найти в библиотеке (не слишком много, хотя в теории человек мог бы утонуть), и узнала все, какими мог поделиться Какаши-семпай. Их было не так уж много. Он этого не сказал, просто намекнул, что всегда считал их несовместимыми со своим личным стилем. Судя по тому, как он потерял сознание в Волне, и по тому, что сказал Хонда-сан, использование Шарингана давалось ему почти так же тяжело, как Тацуо давалось использование Бьякугана, хотя и менее болезненно. В любом случае, не многие ниндзя использовали гендзюцу: когда таковые беспокоили Какаши-семпая, он попросту не считал, что они стоят того, чтобы собирать чакру.       Поэтому она сосредоточилась на других вещах. Возможно, не на более простых, потому что, будь они простыми, разве не каждый был бы способен пользоваться увеличенной чакрой силой или медицинским дзюцу? Яды были проще, потому что их использовали другие люди и потому что они воевали с Суной. Имелись таблицы дозировок, бесконечные соображения по определению их источников, использованию, улучшению. И внезапно — или это лишь казалось внезапным — у Сакуры появились предпочтения, полевой опыт, признанные экспертные знания.       Но в то утро, когда она чувствовала себя несчастной и подверженной новообретённой злобности, которая была тёмной стороной полового созревания, она осмелилась сделать больше, чем просто избавиться от иллюзии жалящих красных муравьев, выползающих из земли. На этот раз она нанесла ответный удар, скрывая печати в рыхлой грязи, в которой в тот момент работала. Демоническая иллюзия: Смертельное связывание деревом.       Она почувствовала движение своей чакры и увидела призрачную форму, ближайшее к Годзэн-сан дерево протянуло ветвь, чтобы обнять ту с намерением убить, придавая телу Сакуры иллюзию невидимости. Это была старая иллюзия, почти традиционная, на самом деле, популярная среди ниндзя Конохи, потому что она задействовала их родную среду. Более интенсивная чакра, чем она предпочитала — сложная, постоянно меняющаяся маскирующая иллюзия, которая была компонентом «невидимости», сильно истощала, но это было связано с техникой. Сакура подумала, что вышло довольно хорошо, линии фантома устойчивые и цельные, исполнение безукоризненное, но Годзэн-сан лишь фыркнула и протянула руку, разгоняя иллюзию. И вот так просто та исчезла.       — Подойди сюда, девочка, — сказала Годзэн-сан, подзывая её. С большим трепетом Сакура сделала, как ей было велено. — Руку, — нетерпеливо сказала Годзэн-сан, когда она подошла к ней. Ошеломлённая, Сакура протянула её. Сильные пальцы, твёрдые и костлявые, схватили её за запястье, и прежде чем она успела сделать что-то большее, чем удивлённо распахнуть глаза, она так сильно царапнула ладонь Сакуры о кору дерева, что на ссаженной коже выступили капельки крови. — Эти ширпотребные иллюзии, — с отвращением сказала Годзэн-сан, — делают человека ленивым. Ты складываешь какие-то печати и доверяешь иллюзии самой заботиться обо всех деталях. Она не похожа на то пробуждающее воображение гендзюцу, которое ты предпочитаешь. Она проникает в разум твоей жертвы и вырывает нужный тебе образ: жертвы сами предоставляют все детали, а ты лишь предоставляешь чакру и направляешь. Творческое гендзюцу — оно о деталях. Я уже говорила тебе об этом, но, похоже, до тебя это не дошло. Если я не чувствую, как текстура коры царапает мою одежду и кожу, когда смыкаются ветви, если я не слышу скрип и стоны дерева при его движении, если я не чувствую запаха коры и лишайника, если давление ощущается как плоская металлическая лента, а не округлая ветвь, ты делаешь гендзюцу неправильно, — решительно заметила она. — Ты не имеешь дело с иллюзиями, — продолжала Годзэн-сан, не отпуская руку Сакуры, давая каплям крови стать медленно подсыхающими ручейками. — Мир воспринимается с помощью чувств: всё, что мы знаем о мире, мы знаем благодаря восприятию. Ты должна сделать это реальным. Ты не втюхиваешь своей цели грёзы, ты меняешь её мир. Вплоть до частиц коры, оставленных в царапине, — она подчеркнула свою мысль, проведя большим пальцем по красной коже Сакуры, заставив ту поморщиться. — Ты должна создать ситуацию, в которой не верить гендзюцу — значит не верить всем своим чувствам. Сколько я тебя знаю, тебе снились кошмары. Насколько трудно сказать себе, что это всего лишь сон, пока ты живёшь им? Но ты должна сделать что-то получше. Разум обманывает сам себя, когда видит сны. Он знает, какие детали ему нужны, но у тебя не будет такого преимущества, когда ты направишь гендзюцу на кого-то другого. Люди отдают предпочтение зрению, но это не единственное, что имеет значение. С достаточным количеством чакры ты можешь преодолеть недостатки гендзюцу, но это мерзко. Ниже тебя. Это может любой, у кого достаточно чакры, например, бить кого-то дубинкой по голове, пока он не согласится с тобой, что небо зелёное. Ты слишком слаба для этого с точки зрения чакры и слишком опытна для этого с точки зрения потенциала. Их способы — не твои. Ты не можешь воспроизвести огонь, просто глядя на него; если тебе нужно сто раз обжечь руку, чтобы по-настоящему ощутить его, ты так и делаешь. Понимаешь? — Сакура слабо кивнула. — А теперь попробуй ещё раз.       Годзэн-сан была бесконечно критична и склонна отвлекать внимание Сакуры, обращая её собственное гендзюцу против неё же и наделяя его зубами. Годзэн презирала использование иллюзий без понимания того, как те были созданы — как большинство шиноби использовали гендзюцу. Без этих базовых знаний они не могли их модифицировать, не говоря уже о том, чтобы свободно создавать их так, как, казалось, делала Годзэн-сан.       Дело было точно не в том, что Сакуре недоставало знаний. Сакура имела отличную теоретическую подготовку, подкреплённую глубоким медицинским пониманием того, как и почему гендзюцу подавало ложные сигналы в мозг. Но создавать новое дзюцу? Это было не то, чему их учили в Академии, и не то, чего ожидали от чунина. Тем более, что Годзэн-сан намекала, что при правильной технике все призывающие воображение гендзюцу были одним целым.       Не одно дзюцу для муравьев, другое для пауков, другое для огня — просто одна, в конечном счёте, гибкая техника, которая позволяла проецировать кошмары, ограничивающиеся лишь воображением. Хотя Сакура признавала, что было полезно иметь дюжину или около того сценариев, которые запомнились бы так хорошо, что стали инстинктивными. Каждое же обычное гендзюцу требовало собственной техники.       Правда, Годзэн-сан отмечала, что не только кошмары могли быть полезны, пускай они доставляли ей наибольшее удовольствие. Спокойствие. Радость. Желание. Всем этим можно было манипулировать, использовать для достижения определённой цели, и впервые Сакура подумала, как хорошо, что Годзэн-сан работает со страхом. Мысль о том, чтобы столкнуться с иллюзиями, которые должны были вызывать желание на каждом шагу…       Что ж, наконец-то пауки с их щёлкающими жвалами и волосатыми лапами стали предпочтительнее чего-то ещё.       Но другие иллюзии— зов знакомого голоса, запах летнего дня, ощущение дома — всё это могло бы стать крошечным, фатальным отвлечением.       Она тренировалась в Смертельном связывании деревом, разбивая его на составные части, пока не стала трудиться только над иллюзорным деревом. Сакура попыталась работать с ним как с видением и нашла его слишком неосязаемым; консультация с Годзэн-сан подтвердила тот факт, что гендзюцу можно обратить на себя. Сакуре не понравился благожелательный взгляд, которым сопровождался этот ответ, но ей не потребовалось много времени, чтобы понять, что гендзюцу являлось лучшим наркотиком. Ты мог видеть что угодно, чувствовать что угодно, быть кем угодно, пока у тебя была чакра.       Всё, чего хотела Сакура, — это овладеть этой техникой, поэтому она часами прижимала одну ладонь к настоящему дереву, а другую — к его зеркальному отображению. И она продолжала в том же духе до тех пор, пока лишь её память и подёргивание её чакры не стали единственными индикаторами того, какое было оригиналом.       Это был только первый кусочек бесконечной головоломки, мир превратился в место, в котором нужно было не просто жить, но которое ещё и нужно тщательно запоминать. Как и обещала Годзэн-сан, то, чего она боялась, далось ей легче всего, почти отпечатавшись в её памяти, когда она прикусила одну руку и попыталась удержать другую от дрожи, позволяя существам со слишком большим количеством ног и ядовитых желёз ползать по её спине. Вместо того, чтобы просто игнорировать боль, преодолевая её, она тщательно фиксировала ощущение пореза, агонию ожога, боль от удара.       Другие, более приятные вещи приобрели новую насыщенность, когда она не просто мимоходом отмечала впечатления, но задерживалась, пока не узнавала точную текстуру лепестка, ощущение шёлка, аромат домашней еды. Она собирала сценарии с кропотливой тщательностью, пока не смогла вызывать их, используя только печати и минутное внимание. А один из друзей Годзэн-сан — он жил через два дома, у него был сад, полный лилий, и шкаф, полный скелетов, как и у всех бывших АНБУ, — познакомил её со своим сыном, который был специалистом Отдела дознания. Именно от него она узнала всё, что нужно было знать о гендзюцу, взывающим к памяти, извлекающем заветные и страшные воспоминания из глубин подсознания врага.       Ей потребовалось больше года, пока она не стала достаточно уверенной в своей коллекции, чтобы назвать это техникой. Годзэн-сан ни разу не раскрыла, как она называла свою, а Сакура вообще никогда ничего не называла. Ни свои ножи, ни своего кота.       Но технику она назвала Канашибари, тот ужасный момент, когда просыпаешься от кошмара, в котором оказался парализованным, неспособным двигаться или говорить.

[ereuthrophilia — одержимость смущением, покраснением]

      Сакура буквально купалась в тепле дня, поэтому она удобно устроилась у дерева в одном из парков Конохи, а не читала, сидя дома. Судай поначалу сопровождал её, но почти сразу по прибытии растаял пушистой лужей в пятне солнечного света. Обычно ему не нравилось спать, даже когда она хотела, чтобы он спал, поэтому вид его, растянувшегося на траве, вызвал нежную усмешку.       Затем она погрузилась в свою книгу, и весь окружающий мир со всеми его заботами отошёл в сторону. У неё была собственная карта постоянного клиента в «Лимон и Лайм» и, к её смущению, она уже была так же известна своими вкусами, как Какаши-семпай — своими. Однажды она попробовала прочитать три главы первого романа «Приди, приди», этого было достаточно, чтобы понять, что он был написан мужчиной для мужчин, что было нормально, как она думала, но явно не являлось тем, что она стала бы читать добровольно.       Она нашла свою собственную жанровую нишу. «Ещё один лёгкий фем-дом? Или же сегодня это будет наделённая полномочиями героиня реверс-гарема?» — дразнящий вопрос Акеми-чан уже стал привычным. Сакура прочитала и перечитала все романы «Цунами на пути к Цундере-куну», поэтому, пока не вышел следующий, она искала для себя новых авторов. Ни один из них в достаточной мере не соответствовал «Цунами», но она нашла нескольких, которые ей тоже понравились. Эта книга — надёжно спрятанная за «барьером» из медицинских текстов, чтобы можно было читать в публичных местах, — была новой рекомендацией Акеми-чан, которая работала в магазине, чтобы развить яростную привычку к чтению.       «Конгарагару» был первым романом из новой серии книг, в котором рассказывалось об озлобленной женщине-джонине, мастере ловушек, которая была тяжело ранена как физически, так и душевно, когда её возлюбленный/партнёр — который был тем ещё мерзким типом, подорвавшим её уверенность в себе как в личности, но ему ни за что не затронуть её уверенность в себе как в шиноби — предал её. Поэтому она была не слишком восприимчива к вниманию со стороны нежного ниндзя-медика Хьюга, целью которого было восстановить как её здоровье, так и сердце, несмотря на несколько кислый характер Бенико.       С комбинацией своего рода массажа чакр при помощи Дзюкена, который начался как физиотерапия и быстро стал квазиэротичным, и практических навыков Бенико в удерживании врагов, используемых так, что Сакуре даже было некомфортно, зато Хьюга Джиничи, казалось, наслаждался — она ступала на очень странную для нее землю. К Цунами было легко проникнуться. Бенико было немного труднее понять, когда её тронуло доверие, проявленное в лёгкой покорности Джиничи.       Она была на странице с иллюстрациями и изо всех сил пыталась не смотреть на это искусство, — это выглядело как очень сложная серия сплетений, она старалась не вспоминать о приложении к роману с указаниями, и если всё было уже так плохо, не доходя до самого секса, Сакура не знала, выживет ли она при прочтении остальных романов — когда услышала хриплый смех.       Инстинктивно подняв глаза, она обнаружила, что Тентен практически рыдает от смеха на плече у Неджи. Ли выглядел просто озадаченным, а вот Неджи выглядел так, будто вот-вот загорится. И он смотрел прямо на неё.       Тентен наконец подняла голову, вытирая слёзы, и, увидев, что Сакура смотрит на них, шагнула к ней. Сакуре удалось засунуть обе книги в сумку, прежде чем она подошла совсем близко, но понимающая улыбка на лице девушки говорила о том, что ей никого этим не обмануть, кроме как, быть может, Ли.       — Э-м-м, что-то не так, Тентен? — спросила Сакура.       — Не совсем, — ответила Тентен, улыбнувшись ещё шире. — Ты, должно быть, очень увлеклась этой книгой.       Сакура не клюнула на приманку, желая скрыть румянец, который хотел окрасить её щёки и заставить кончики ушей гореть.       Тентен это не огорчило.       — Мы были с Гай-сенсеем, — сказала она. — Он случайно заметил тебя здесь, усердно занимающуюся в парке, и поставил как пример молодости и добродетели для всех нас.       Выражение её лица стало более озорным.       — Только вот мне показалось, что тебе уж слишком нравится. Поэтому я заставила бедного Неджи посмотреть, что ты там читаешь. Одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы понять, что это явно не учебник по медицине. Не хочешь поделиться?       Глаза Сакуры метнулись к Неджи, который таращился на неё. Она заставила замолчать ту вопрошающую часть своего мозга, которая хотела узнать, можно ли вообще так использовать Дзюкен, и вместо того, чтобы смутиться, успокоилась, так как почувствовала, что следует примеру Какаши-семпая.

[trichophilia — фетиш на волосы]

      Сакура что-то приобрела, а что-то потеряла, когда ушла её команда.       Тацуо был хорошим примером этого.       Никто, кроме Ино, не расчёсывал ей волосы с тех пор, как умерла её бабушка, и ей никогда не приходило в голову хотеть, чтобы кто-то делал это.       Они оба уже видели этот фильм раньше, она сидела на полу перед диваном и, делая заметки, читала новое исследование по аномалиям в глазу, симптомы которых могли быть вызваны изнурением от усиления чакрой. Колющая боль не ушла с большим количеством практики; когда она надолго усиливала зрение для Техники Телесного Мерцания, она сперва начинала чувствовать боль, затем постепенную теряла цветовое зрение, и буквально на днях она испугалась, когда зрение в её левом глазу ухудшилось до туманных теней. В конце концов она заподозрила, что может быть слегка астигматична, что не влияло на её повседневное зрение, однако когда чакра усиливала зрение, чтобы заставить глаза обрабатывать увиденное со скоростью, на которую люди обычно не способны, она усугубила это до неврита зрительного нерва.       Хоть это было не особо приятно, особенно если она ослепнет, прежде чем исправит проблему, она воспользовалась этим как возможностью. У неё было ощущение, что проблемы со зрением Тацуо, пусть и более серьёзные, могут быть связаны с тем же повреждением, вызванным выбросом чакры из повреждённых каналов. Настаивая на том, чтобы самостоятельно исправить свои проблемы со зрением, вместо того, чтобы признаться в них надлежащему врачу, она также нашла прекрасное оправдание всем тем книгам, что завалили её комнату, не давая никаких обещаний, которые она, возможно, не сможет выполнить.       Прежде чем собраться на просмотр кино сегодня вечером, Сакура и Тацуо провели долгую, изнурительную тренировку, в ходе которой она продемонстрировала свою способность уклоняться от его Дзюкена, поэтому, добравшись до дома, она приняла душ и оставила волосы распущенными, чтобы они высохли на воздухе, пока душ принимал Тацуо. Теперь она сожалела об этом, так как каждый раз, когда она наклонялась вперёд, её волосы рассыпались по плечам, мешая и оставляя мокрые следы на бумаге. Сакура нахмурилась, глядя на них; она так долго носила их завязанными сзади, что уже забыла о раздражении, которое испытывала, когда распускала волосы, кроме как перед сном.       Она начала отращивать их для Саске, хоть и знала, что из-за своей текстуры они никогда не будут такими гладкими и шелковистыми, как ей хотелось бы. Не то что у Ино. Она продолжала отращивать их уже по привычке и потому, что ещё несколько дюймов было так же легко завязать в хвост, как и всё остальное.       Это также заставляло её чувствовать себя красивой, возможно, немного более женственной, что иногда имело значение. Не на поле боя, а дома, с друзьями. Марико оказалась права в своих прогнозах — с постепенным взрослением и утренними прогулками у неё были фантастические ноги, особенно сейчас, когда она работала над бёдрами. Но вот её грудь была… ну, просто грудью. И, несмотря на приятные последствия этого в более позднем возрасте — никаких проблем со спиной или страха перед неизбежностью гравитации, — сейчас это было больное место, и тот факт, что она ещё не была достаточно взрослой, не успокаивал.       Откинув волосы за плечи, только для того чтобы те снова упали вперёд, Сакура посмотрела на Тацуо, когда услышала его смешок.       — Придержи эту мысль, — сказал он, исчезая наверху, после чего вернулся с расчёской и щёткой в руке. Устроившись на полу, опираясь спиной на диван, он отодвинул кофейный столик в сторону, пока не осталось достаточно места, чтобы Сакура могла устроиться перед ним.       Только когда он разобрался со спутанными волосами, она заметила, какое это было неожиданно чувственное занятие: твёрдое, ровное движение расчёски по её голове, его пальцы ловко управляются с длиной. Она очень напряглась и застыла, внезапно осознав Тацуо так, как обычно не осознавала. Она проводила с ним свои дни, делила с ним койку на заданиях, спарринговала с ним и сражалась рядом с ним. Она чувствовала себя с ним более комфортно, чем когда-либо с другим человеком, но в этот момент «комфортно» было не тем, что она чувствовала.       Тацуо был её напарником. Задолго до того, как стал молодым мужчиной в её глазах. Не сейчас. Не с его приятным теплом так близко, его древесным, мускусным ароматом, щекочущим нос. Она чуть не вскрикнула, когда он толкнул её коленями в рёбра.       — Расслабься, — попросил он её.       «Как?» — жалобно спросила она про себя, но, преодолевая внезапный дискомфорт, напомнила себе, кто был у неё за спиной. И с этой мыслью ей было легче снять напряжение, крепко прижав ноги к груди и надёжно обхватив их руками. Это движение превратило её спину в чувствительный изгиб, и она задрожала, так как тонкая ткань её футболки мало защищала от нежных поглаживаний, которые вызывали приятные ощущения по её позвоночнику.       Тацуо продолжал это до тех пор, пока она не погрузилась в приятную дремоту, поэтому, когда расчёсывание прекратилось, она издала звук протеста. Снова раздался его тихий смешок, а затем последовало настойчивое тянущее ощущение.       — Что ты делаешь? — пробормотала Сакура.       — Причёску, — поддразнил Тацуо. — А теперь сиди спокойно, иначе будет неровно.       Сакура сделала, как ей было сказано, пока он не перекинул её волосы через плечо.       — Когда и почему ты научился заплетать рыбий хвост? — смущённо спросила она, хотя не могла не восхититься тем, как ловко у него это получилось.       — Коммерческая тайна, — был его ответ. — Неплохо, скажи?       — Да, это правда здорово, — заверила его Сакура. — Спасибо, — сказала она застенчиво, поворачиваясь, чтобы взглянуть на него.       Глаза Хьюга когда-то казались ей странными, когда она была не в лучшем настроении, она сравнивала их с молочного цвета глазами мёртвой рыбы, но теперь она могла прочесть в них хорошее настроение, доброту, теплоту. И что-то большее, чем тепло, что-то вроде жара, выражение, которое ей не приходилось ранее интерпретировать, но которое говорило о глубоких инстинктах. С того момента, как она встретила Тацуо, она знала, что он красив, но никогда ещё это не ощущалось так непосредственно и интуитивно, как в этот момент. И всё это притягивало её, заставляло внезапно осознать, что ей очень повезло быть так близко к нему, вообще встретиться с ним.       Был только один момент, когда она так остро ощущала присутствие кого-то другого, но тот момент с Дзеном был всего лишь мгновением, а не этим медленным, томным движением к… чему-то. Это также вызывало ещё одну мысль. «Каково это — целоваться с другом, а не с незнакомцем? Целоваться с Тацуо?»       В этот момент было что-то такое, что мешало ей взвесить все «за» и «против» в размышлениях о последствиях, ею двигало больше любопытство и пьянящее чувство восхищения, чем откровенное желание. Она повернулась к нему лицом, гибкая, как кошка, её руки были прижаты к полу по обе стороны от его бёдер. Боковым зрением она уловила вспышку расширяющихся глаз Тацуо, но была полна решимости и не собиралась испытывать неловкость из-за того, что могла всё испортить.       Первый контакт был нежным, осторожным, её губы едва шептали над его губами, но когда она немного отодвинулась, чтобы перегруппироваться, она перенесла весь свой вес на одну руку, чтобы второй схватиться за его шею, отдавая больше себя движению. Их второй поцелуй был более долгим, более взаимным, когда он переместился, его руки поднялись, чтобы схватить её за плечи.       Сакура почувствовала укол смущения и разочарования, когда он мягко отодвинулся, что побудило её наклонить голову и попытаться достойно отступить. Но он крепко держал её, одной рукой отпустив плечо, чтобы приподнять за подбородок, пока они не встретились взглядами.       — Для ясности, — сказал он, — это не «нет». Но мои принципы не дают мне делать что-то подобное из любопытства. Мне уже пришлось отказаться от слишком многого. Ты замечательный напарник и очень милая, но тебе ещё мало кто об этом говорил. Когда ты станешь джонином… — эти слова автоматически прервали её протест, — когда ты станешь джонином, то многие мужчины будут неравнодушны к тебе. И если тогда ты всё ещё захочешь… если ты всё ещё захочешь Хьюга, чьи глаза так сильно повреждены, что старейшины удалили его Печать Птицы в клетке, мы можем сделать это снова. Я обещаю, что буду ждать.

[gamophobia — страх вступать в брак]

      Сакура что-то приобрела, а что-то потеряла, когда ушла её команда.       Тацуо был хорошим примером этого.       Он дал ей время и возможность выбора, но когда она сжимала его солнцезащитные очки, словно это было единственной вещью, сохраняющей ее мир нетронутым — одна линза была треснутой и обе были залиты кровью — она понимала, что у нее не было выбора. Она чувствовала странное онемение, расползающееся от живота к позвоночнику, к рукам, которые едва не дрожали от страха, горя и гнева.       Их миссия была связана с похищением. Дочери богатого купца, путешествующей инкогнито. Отец не хотел ждать записки о выкупе и поспешно внес оплату за ниндзя ранга B, и команда Аихара-тайчо была уже в пути. Который привел их в маленький городок на побережье, что было неожиданно, но не слишком странно — городская среда давала куда больше скрытности, хотя они ожидали увидеть одинокий фермерский дом или что-то похожее, место, где можно держать кого-то в плену и не переживать, что кто-то что-то заподозрит.       Оказалось, что соседи не могли сказать ничего, кроме как порекомендовать продавца. Их команда обнаружила многовековой бизнес по торговле людьми, в который были вовлечены многие поколения и которым управляли ниндзя-отступники.       Отступники уровня джонина. Их было немного, достаточно было одного, который увидел их под хенге и решил, что Хьюга представляет слишком большую угрозу и не должен покинуть деревню живым.       Все очень быстро пошло не так. Она — они — не поняли, что произошло, у них даже не было времени сделать выводы. Они пошли в город вместе, потому что обычно это и делали сокомандники и потому что они были боевой двойкой. В их отряде было ещё два ниндзя. Тацуо смешался с толпой, разведывая обстановку. Трансформационные дзюцу Сакуры были безупречными, но он имел дело с людьми напрямую, а она нет, поэтому обычно она больше следила за территорией, за людьми, за своим напарником. В городе такого размера это больше походило на то, что она следовала за ним тенью, чего гражданские обычно не замечали.       Но они не были гражданскими. И если бы рефлексы Тацуо были хоть немного хуже, он был бы мертв, когда на него напал первый ниндзя.       Один из их команды ушел за подкреплением, второй вышел на помощь Тацуо, а Сакура выдернула два баллона со слезоточивым газом из жилета, когда люди высыпали на улицу словно потревоженный улей шершней. Какая-то часть ее признала, что именно тогда все и закончилось, потому что отступление было единственным выходом. Она была быстрой. Достаточно быстрой, чтобы обогнать их всех.       Но недостаточно быстрой, чтобы оставить Тацуо позади, не тогда, когда она видела его в конце улицы.       Несмотря на скорость реакции жителей, в их вооруженном хаосе явно не хватало военной точности. Ее первое впечатление было верным — словно осы или муравьи они следовали за теми, кто первым нанесет удар, бездумно пытаясь устранить угрозу своему жилью, вместо того, чтобы продолжить жить. Некоторые из них были обычными людьми, вооруженными первым, что попалось под руку, будь то серпы для травы или ножи для мяса.       На ней уже были боевые очки, куфия плотно прилегала к переносице, поэтому она без колебаний бросила баллоны в толпу. В этот момент она была невосприимчива к чувству вины или сожаления — если кто-то был в досягаемости ее ножей и держал оружие, и не важно кричал он, плакал или пытался убежать, она убивала их. Мужчины, женщины, подростки. Это напоминало ей толпу на мосту, но на этот раз она была Забузой, и это была резня.       В слезоточивом газе и вихре ударов у Сакуры было достаточно места для маневра без давки в толпе, немногие из них бежали и слишком многие могли использовать чакру, чтобы не дать ей заскочить на крышу. В какой-то момент она позавидовала тем ниндзя, которые могли использовать ниндзюцу, чтобы превратить улицы в кладбище одним энергозатратным дзюцу. Но даже если бы она могла расправиться с этим всем одним ударом, она бы все равно не смогла бы этого сделать, поэтому она не тратила энергию и обратила все свое внимание на окружающий мир.       Все вокруг слилось в единое — блики стали под солнцем, легкие движения, чтобы избежать ответных ударов, напряжение в запястьях, когда она пронзала плоть, а иногда и кости. Она была так поглощена этим безумным ритмом, что едва осознала, что пробилась к Тацуо — он был здесь, его грациозные руки несли смерть с быстротой, которую нельзя было уловить, если не усиливать глаза чакрой. Их стили хорошо подходили для сражения спиной к спине; они не использовали ниндзюцу, их движения были точными и эффективными.       Третий член команды тоже был здесь, пытался вытащить их из западни, но когда он убил людей на крыше, расчистив им место, им заинтересовался опытный нукенин. Он был обыкновенным членом команды Аихары-тайчо — чунин, более чем компетентный, если миссия шла по заранее продуманному плану, но в текущих обстоятельствах было лишь вопросом времени и количества умерших от его руки, когда он умрет сам.       Она услышала крик и увидела боковым зрением, что прибыл весь их отряд. Какая-то часть ее затрепетала от благодарности; другая же подумала, что они пришли сюда, чтобы умереть, что правильным решением было бы отступить, доложить деревне и подождать команду, способную справиться с этим. Поступила бы она так же? У нее не было времени на раздумья, она могла только убивать и была вынуждена постоянно двигаться, но мертвые тела затрудняли ее движения.       Ее голова болела, руки саднило, и она медленно истекала кровью от полусотни ссадин, которых не смогла избежать, потому что двигалась слишком медленно. «Потом будет только хуже», — хмуро подумала она. Она устанет еще сильнее, а настоящие шиноби выйдут на поле боя, чтобы добить их как измученный скот. Это было хорошей тактикой, особенно если у тебя кишка не тонка и не ты жертва этого.       Было непросто сдерживать себя, не рычать и не бросаться на людей со всем арсеналом дзюцу и снаряжения, потому что это было дорогой к быстрой смерти, и она была полна решимости заставить их заплатить прежде, чем умрет.       Тонкий, трусливый голосок в ее голове зашептал, что она сможет выжить, если убежит сейчас. Этот мусор, эти джонины — никто из них не сможет догнать ее с ее-то скоростью. Она может уйти с Тацуо, или хотя бы попробовать, но вряд ли получится уйти всем отрядом. Теперь это точно стало невозможным, и она с рычанием вонзила в горло женщины нож, толкнув его вверх, ко рту и выше, туда, где жили ее мысли. Когда она выдергивала нож из обмякшего тела, что-то привлекло ее внимание.       Она обернулась как раз, чтобы увидеть, как Тацуо падает на колени. Это был тихий, замедленный момент, казалось, что все звуки исчезли, оставив после себя почти идеальную тишину, в которой Сакура могла наблюдать, как он падает. Вены вокруг его глаз вздулись — он использовал Бьякуган и, возможно, боль от этого и приблизила его смерть. Он не выглядел испуганным или злым, скорее сосредоточенным и совсем не признающим, как много боли глаза причиняли ему. На мгновение она понадеялась, что он встанет, но затем он мучительно обернулся к ней, сантэцу противника превратило его шею в сплошную мешанину плоти и крови.       Вся осторожность Сакуры мгновенно стала бессмысленной. Грубо оттолкнув противника со своей увеличенной чакрой силой, почувствовав, как его грудина прогнулась, она в мгновения ока оказалась рядом с Тацуо, вложив нож в ножны и отчаянно дотронувшись до него. Он умер, а она с острой, мрачной ненавистью посмотрела на его противника, который злобно улыбнулся и слизал кровь с острия своего сантэцу, поманив ее одной рукой.        — Как мило, — неискренне проворковал он, — ну, я уверен, он был бы рад узнать, что тебе было не все равно.       Сакура сцепила пальцы, забыв обо всех своих правилах касательно сражений ради убийства и ради причинения боли.        — Покажи мне, что ты любишь, — зарычала Сакура, управляя чакрой и вонзив невидимые когти глубоко в его нервную систему, — позволь мне вернуть тебе это сполна.       Это было гендзюцу, вызывающее воспоминания, раскрывающее все его скрытые страхи во всех ужасающих деталях, словно длинная версия Демонической иллюзии Какаши-сенпая. Гендзюцу было похоже на сон, сложная идея которого раскрывается в полной мере за короткий промежуток времени: ночной кошмар, созданный со скоростью мысли. Она не могла наслаждаться этим, ей нужно было продолжать сражаться, продолжать убивать или ей пришлось бы быть убитой, но она почувствовала безжалостное удовлетворение, когда он начал умолять. И она позволила ему умолять, кричать и рыдать, продолжая находиться в гендзюцу, а потом положила руку ему на горло и сжала пальцы, пока не хрустнул хрящ, пока его цвет лица не стал красным, сменившись фиолетовым, а затем он умер.       Ломая вещи, кости, людей, она вернулась к Тацуо, схватила его солнцезащитные очки и в последний раз закрыла ему глаза. У нее не было времени, чтобы сделать что-то еще.       И потом она позволила себе сделать то, что не позволяла раньше — броситься в битву с ревом, так, что трудно было дышать, трудно было поднимать руки для следующих ударов. Затем она ненадолго укрылась, сжимая в руке его солнцезащитные очки, чувствуя нарастающее онемение в животе. Ее зрение уже было нечетким и размытым, а головная боль была почти такой же сильной, как если бы кто-то вонзил ей в бедро изогнутый серп до самого сустава. Она ничего не могла сделать с первой проблемой, но залечила худшие свои раны, оставив лишь слабую, сковывающую усталость.       Сакура медленно поднялась на ноги, прерывисто вдохнула. Я не хочу умирать. Это не было откровением, не было ничего нового в инстинкте выживания, который заставлял животных грызть свои ноги, попавшись в капканы; ничего нового в том, что заставляло людей вставать с постели по утрам, даже когда не было того, ради чего можно было вставать. Это была ее мантра, которая прошла с ней через Гато, через Орочимару, но ее было недостаточно, чтобы изменить мир.       Но она все равно шагнула назад под солнце и сражалась, пока мир не превратился в тени, а ее безупречный нож, не предназначенный для усиления чакрой, не сломался на полпути к клинку. Она отбросила его в сторону и ударила кулаком чье-то лицо, ломая череп своим натиском. И когда она уже не могла ничего видеть, она продолжила сражаться вслепую, прислонившись к стене, пока чья-то рука — огромная, полная ладонь, мозолистая и жесткая — не ударила ее головой в стену.       Ее мир взорвался ослепляющей болью, и все исчезло.