Убей своих героев | Kill Your Heroes

любовь, дружба.

      — Я не уверена, знаешь ли ты это, Наруто, но я не твоя мать и не твоя девушка. То, что ты дуешься на людях, только раздражает меня, особенно когда ты вызвался нас провожать, — сказала Сакура сидящему напротив неё блондину резким тоном — чтобы перекрыть шум переполненной закусочной, не повышая при этом голоса.       Наруто угощал, а потому выбрал это место, что, вообще-то, стало по большей части приятным сюрпризом. Сакура снизила бы уровень шума на парочку децибелов, но причина, по которой во время завтрака было так многолюдно, заключалась в том, что единственное здесь, что было лучше еды, — это обслуживание. Все официанты, официантки и даже повара, которые весело звали тех подойти за заказами, оставались приятными, несмотря на огромное количество клиентов, и каждый двигался с быстрой эффективностью, благодаря чему еда и люди текли рекой.       Несмотря на отношение к овощам, которые подозрительно не обитали в бульоне рамена, выбор Наруто по части ресторанов был на удивление надёжным.       К сожалению, пока он находился в отлучке, его эмоциональный диапазон, казалось, тоже расширился. Как бы сильно Сакура когда-то ни находила раздражающим его несдержанный образ чрезмерно нетерпеливого щенка, ей не совсем нравился Наруто, способный мрачно пялиться в свою тарелку. Взросление сводилось к тому, чтобы научиться подавлять себя: что бы ты ни чувствовал на самом деле, всё меньше и меньше терпимости проявлялось к выражению того, что доставляло беспокойство другим, за исключением всё более ограниченных социально приемлемых случаев.       Последний завтрак перед расставанием на Ками знает сколько времени был не из тех случаев.       Да, ей было небезразлично, что Наруто расстроен, и в целом она готова была поговорить о том, что могло быть не так в его жизни, но этим утром Сакура проснулась без чувства великодушия. Этим утром она проснулась с ощущением, что небо грозит обрушиться на неё, как полусгнившая крыша. Угроза войны, предстоящий разговор с Итачи и выбор, который ей придётся сделать в отношении своего тела, — всё это давило на неё до тех пор, пока ей не захотелось кричать. Чего она, конечно, не сделала, так как это потревожило бы соседей. Вместо этого она совершила мучительную прогулку с нинкенами, заставляя себя так же сильно, как когда-то они заставляли её в те первые ужасные недели после Волны.       К концу пробежки её не то чтобы коснулось божественное вдохновение, но она смирилась с тем, что топтание на месте делу не поможет, и привела свои тревоги в некое подобие порядка. Война была чем-то неподвластным ей, поэтому Сакура перестала относиться к ней как к тому, чего можно избежать, просто потеряв сон. Она уже делала всё, что было в её силах, чтобы максимизировать свои шансы выжить в любом сражении, поэтому было ли это сражение разовым в рамках миссии или частью длительного конфликта, для неё не должно было иметь значения, потому что она была подготовлена настолько, насколько было разумно.       Сакура ещё не получила ответ от Итачи, так что это также вывело на передний план её беспокойство о собственном теле.       Тренировочная вылазка, подобная этой — хотя и делала её недосягаемой для больницы, если бы что-то пошло не так, — вероятно, была её лучшей возможностью реализовать многие изменения, которые сделали бы её более эффективной. Более отвечающей её цели. Улучшили бы её боевые характеристики. Сакура обдумала несколько сценариев, нашла все их жуткими и отказалась от этих мыслей в пользу более плодотворной задачи — решить, как, что и сколько.       Сакура не думала, что, по сравнению с этим, то, о чëм беспокоился Наруто, могло быть таким уж плохим, хотя крошечный уголок её мозга признавал, что это эгоистично и стервозно.       — Извини, — пробормотал Наруто, тыча в покромсанный кусочек яйца.       Она глядела на него, пока он не поднял на неё хмурый взгляд, небрежно уронив палочки на стол.       — Я говорил с Цунаде-баа-чан о том, чтобы снова отправиться на поиски Саске.       — Я так понимаю, ответ был «нет»?       Он нахмурился ещё сильнее.       — Она сказала, что я не могу заполучить всё сразу. И когда я спросил её, что это значит, она ответила, что может относиться ко мне либо как к любимому племяннику, которого у неё никогда не было, либо как к кому-то, кто мог бы стать её преемником. А потом взяла и сказала, что, что бы я ни выбрал, я не получу разрешения снова отправиться за Саске. Сказала, что если бы она хотела доставить демона-лиса психопату на блюдечке, она бы уже это сделала, так что у меня не должно быть даже мыслей пойти самому, если только я не хочу, чтобы меня отстранили и поместили под наблюдение.       Сакура подавила мысленные аплодисменты, которые угрожали проявиться в виде довольной усмешки — это давно пора было сделать.       Хорошие дети были хорошими, по крайней мере отчасти, потому что это давало им внимание и похвалу, и поэтому раздражало, когда взрослые «вознаграждали» непослушных детей, уделяя им больше времени и особого внимания; когда они стали взрослыми, единственное, что изменилось, — это награды и звания тех, кто их награждал. Помимо своего личного раздражения хорошего ребёнка, Сакура была также достаточно проницательна, чтобы понимать, что никакое взаимодействие двух людей никогда не было всего лишь взаимодействием двух людей. По крайней мере, не на людях, а, возможно, и не наедине.       Дело не столько в личности Наруто или в том, что он должен сказать, сколько в том, где он обычно это говорил. Его нетерпение и его неспособность (или, может, правильнее назвать это нежеланием) обуздывать свою эмоциональность означали, что он никогда не просил личной аудиенции у Цунаде-сама, чтобы поделиться своими опасениями; обычно он ловил Сенджу на людях и использовал что-то, что почти квалифицировалось как поток мыслей.       И тогда речь уже шла не только о Наруто и Цунаде-сама. А также о шиноби и его командире, а также о джинчурики и каге, которой нужно было хотя бы создавать иллюзию того, что она может контролировать сосуд, в котором находился сгусток чакры, принëсший столько страданий деревне. Наруто, казалось, действовал исходя из предположения, что, как только он будет назначен Хокаге, все — даже люди, которые ненавидели его до того, как он надел шляпу, — подчинятся и будут стараться никогда не создавать проблем.       Вероятно, это было как-то связано с тем, что он вырос при Сандайме, который был каге достаточно долго, чтобы очень хорошо понимать как свою позицию, так и оппозицию, и который отвечал за деревню во время самого долгого периода мира, который та когда-либо видела. С другой стороны, Цунаде-сама — что ж, не нужно было обладать навыками дедуктивного мышления, чтобы понять, что многие были недовольны назначением Каге, который отсутствовал в деревне более десяти лет. Везде, где Сакура бывала в дни, предшествовавшие официальному назначению Цунаде-сама, ходили сплетни о том, сможет ли кто-то, настолько далёкий от текущих проблем и фракций в деревне, возглавить её, не становясь марионеткой, которой повезло с родословной.       Итак, по очевидным причинам, что бы Цунаде-сама ни чувствовала к Наруто, она не всегда могла позволить критику в свой адрес на людях. Уже то, что люди всё ещё насмешливо называли Цунаде-саму «принцессой», было достаточно плохо — ей не нужно было, чтобы к этому добавилось впечатление, будто она не может поддерживать определённый порядок.       Все эти мысли теснились в голове, и трудно было подобрать, что сказать, но сейчас, когда Наруто пристально смотрел на неё, Сакура не могла не ответить. Хоть это и было довольно заманчиво.       — Э-м-м, ты же понимаешь, что всё это правильно, так? — был её окончательный ответ. — И что было бы невероятно глупо воспринимать её ответ как вызов. Шутки в сторону, если ты выкинешь подобный трюк, то не только не станешь Хокаге — АНБУ придётся возвращать уже тебя. Это запишут в твоё досье, и тебе повезёт, если ты когда-нибудь поднимешься до чунина, не говоря уже о джонине. Саске разрушил свою жизнь, Наруто. Не позволяй ему разрушить и твою.       — Взросление — отстой, — пробормотал Наруто, и Сакура не могла не согласиться. — Я думал, Какаши-сенсей должен был прийти?       — Так как ты платишь, я не сомневаюсь, что он явится, но ты же знаешь семпая. Он опоздает и на собственные похороны.       Знакомая рука опустилась на её макушку, как только слова сорвались с губ, и Сакура шлëпнула ладонь Какаши, прежде чем он успел взъерошить её волосы слишком сильно.       — Семпай, пожалуйста, перестаньте.       Тот притворно задумчиво промычал, а затем сказал:       — Нет, — и опустился на место рядом с Сакурой.       — Семпай, — вздохнула Сакура, — могли бы вы хотя бы просто гладить меня по голове, вместо того, чтобы делать так, будто я попала в ураган?       — Знаешь, это обидно. Просить меня умерить мои спонтанные проявления привязанности — это то же самое, что отвергать мою привязанность.       — Угу, — скептически произнесла Сакура. — Я бы пригрозила отплатить вам тем же, но не думаю, что выйдет. Возможно, вам стоит подумать о стрижке. Или попробовать отрастить волосы. В какой-то момент гравитация должна победить.       — И потерять свою фишку? Нет уж. Кроме того, — он повернулся к Наруто, — ты никогда не должен поддаваться женскому ворчанию. Вряд ли ты понимаешь, но это не битва, а кампания, и если ты позволишь ей одержать одну победу, она продолжит набирать обороты. А потом ты узнаешь, что у тебя собственный дом и какое-нибудь тихое и не мешающее ей занятие, когда тебе вообще разрешено будет туда приходить.       Сакура усмехнулась и закатила глаза.       — Если последуешь его совету относительно женщин, — возразила она, — окажешься один, если не считать целой своры собак. Или, в твоём случае, лягушек.       — Не слушай её, — посоветовал Какаши-семпай, — она начинающая кошатница.       Наруто скептически оглядел их обоих.       — Ага, думаю, я буду придерживаться собственного мнения, когда дело дойдёт до отношений. В любом случае, Какаши-сенсей, знаете, что Цунаде-баа-чан сказала мне насчёт Саске…

-x-

      — Итак, должны ли мы официально поставить деньги на то, что Наруто сделает что-нибудь опрометчивое, пока нас нет? — спросила Сакура Какаши-семпая, как только они оказались далеко за пределами деревни.       Он взглянул на неё и одарил лёгкой улыбкой.       — Тебе не нужно беспокоиться. За ним будет присматривать Ямато, а он знает, какой у него характер. Кроме того, может, на этот раз Наруто удивит нас обоих. Он немного повзрослел за последние три года, так что, возможно, ему просто нужно немного времени, чтобы обдумать нашу последнюю встречу с Саске.       Сакура считала, что Наруто был бы не Наруто, если бы так легко сдался, но она надеялась, что семпай был прав. Не только ради эмоционального благополучия Наруто — хотя неспособность освободиться от саморазрушительных уз никому не шла на пользу, — но и потому, что у неё было чувство, что Итачи не возражал бы, чтобы кто-то ещё в мире заботился о благополучии его брата вопреки всем доводам разума и здравому смыслу. Всё это было прекрасно, за исключением того, что теперь она точно знала, как далеко Итачи зайдёт ради защиты Саске.       Манипулировать Наруто? Это, вероятно, даже не отразилось бы на том, что считалось моральной шкалой Учиха Итачи.       Так, словно мысли о нём призвали ворон, из-под густого навеса из деревьев — которых они с Какаши избегали в пользу бега на выносливость по земле — к ним устремились Мичи и Йоко. Сакура долго и упорно размышляла о том, чтобы сохранить своих новых компаньонов в тайне, но решила, что тайны лишь заставляют её выглядеть подозрительной. Не только Итачи сотрудничал с воронами, хоть и был самым известным из таких шиноби.       Сакура протянула руку, и на неё легко опустилась Мичи, приземление Йоко на её плечо было менее плавным, потому что та заколебалась в последний момент, прежде чем усесться. Обе были достаточно большими, чтобы их когти цеплялись за любой насест без проблем.       Свободной рукой Сакура отвязала привязанную к ноге Мичи записку, и ворона услужливо перепорхнула на другое плечо, чтобы куноичи было легче прочитать её. Ей стоило поаплодировать Итачи: если бы эту записку перехватили, в ней всё равно не содержалось ничего, что даже шёпотом говорило бы о сговоре с отступником S-ранга.       Однако, как только она закончит аплодировать, ей придётся его задушить. Сакура с совершенной ясностью представила его тонкую улыбку и смеющиеся глаза, которые у него, вероятно, были, когда он писал эту записку.       Потому что Учиха Итачи, казалось, слишком сильно веселился от всей этой истории с «отношениями», хоть это и был лишь простой, логичный способ скрыть истинную природу их связи.       «Моя тигрица», — так начиналась записка, что было одновременно очаровательно и странно, и Сакура продолжала пытаться представить образ Итачи, называющего её так в лицо, и понять, что он этим имел в виду — это было гораздо менее снисходительно, чем что-то вроде «котёнок», но так много негативных коннотаций могли подразумеваться, когда женщину называли тигрицей… к тому же глупо было даже думать о чём-то таком, ведь в действительности он так её не называл, ему просто нужно было начать письмо. А дальше стало ещё хуже. В записке были указаны место и время встречи, но не кратким сообщением из двух строк. Его аккуратным почерком была исписана целая страница, без какой-либо неловкости или смущения, свойственных отправителям её возраста. «Искренне твой», — заканчивалось письмо.       «Похоже на что-то из романов Джирайи-самы, — ошеломлëнно подумала Сакура, но предположила, что написание любовных писем — не тот навык, в котором Учиха Итачи сильно практиковался. — Почему из всех стилей написания, из всех непристойных романов в мире он выбрал именно эти?»       — Ты краснеешь. Теперь мне любопытно, — произнёс Какаши-семпай, небрежно засунув руки в карманы и наблюдая за её реакцией по мере чтения.       Смущение было искренним, но не по той причине, которая обычно возникает от любовного письма. Нет, это была реакция на то, что её поймали за чтением скверных непристойностей, таких едва терпимых вещей, за которые сам на себя смотришь свысока. Она быстро убрала письмо, потому что Какаши-семпай вполне мог заподозрить что-то неладное, увидь он содержание. А с Итачи предстояло обсудить, что за парень мог у неё быть в реальной жизни, что он так писал.       Но было ещё кое-что.       — Э-э-э, точно, — пробормотала она, опустив голову. — Насчёт этого, Какаши-семпай. Возможно, я… встретила кое-кого, — призналась она. — Парня. Мы, э-э, довольно хорошо поладили, и он хочет снова меня увидеть. Так что, ничего, если я немного отклонюсь от маршрута и мы встретимся позже?       — Знаешь, хоть я и шучу насчёт того, чтобы приводить мальчиков домой, я правда думаю, что пятнадцать — слишком рано для свиданий, — ответил Какаши-сенсей. — Особенно для свиданий без присмотра, с ночёвкой в другом месте.       Когда Сакура попыталась придумать подходящее опровержение, он внезапно ухмыльнулся — его глаза превратились в перевёрнутые полумесяцы.       — Шучу, Сакура, шучу. Раз ты достаточно ответственная, чтобы быть джонином и проводить недели в полевых условиях, ты уже достаточно взрослая, чтобы устанавливать собственные границы в таких вещах, как свидания. При условии, что вы не нарушаете никаких законов, предписаний или моральных императивов. Иди, развлекайся, — сказал он, делая ей рукой знак уходить.       — Правда?       — Правда, — сухо подтвердил он. — Я совершенно уверен, что если бы какой-то парень попытался распускать руки, у тебя не возникло бы никаких проблем с тем, чтобы их сломать.       — Пожалуй, — с весельем призналась Сакура. — Если он не может уважать то, что «нет» означает «категорически нет», он точно захочет, чтобы я ограничилась лишь его руками. Именно он уйдёт домой в слезах. Очень трудно привлечь к ответственности за психологический ущерб, нанесённый гендзюцу.       Сакура была абсолютно уверена, что Учиха Итачи никогда бы не посмел облапать её; она также была абсолютно уверена, что её жизнь была бы намного проще, будь принятие правильных решений относительно парней самой стрессовой её частью.

-x-

      — Входи, Сакура-сан. Ужин почти готов, — сказал ей Итачи, открывая дверь. Судя по витающим запахам, возбуждающим её аппетит, его кулинарные способности не испарились таинственным образом после их последней встречи.       — Должна ли я немедленно заподозрить самозванца, если ты не попытаешься меня накормить? Просто для справки на будущее, — спросила Сакура, заходя внутрь и снимая обувь. При этом она искоса взглянула на Итачи, оценивая цвет его кожи, вес и мышечный тонус на предмет улучшения.       Её успокоило то, что она увидела. Кожа Итачи утратила ту ужасную, полупрозрачную белизну, которая позволяла ясно видеть его голубые вены: теперь она приобрела более здоровый медовый оттенок. Ни один из предметов его одежды не был облегающим, вероятно, чтобы скрыть степень потери веса, и это не изменилось, но глубокие, затенённые впадины под глазами исчезли.       Он принимал антибиотики достаточно долго, чтобы в любой обычной больнице его уже пару раз отправили бы на анализ крови и на приём к врачу. Прежде чем они заговорили о Саске — а Сакура надеялась, что этот разговор закончится разумным решением с его стороны, а не насилием, — она хотела провести сеанс и убедиться, что антибиотики не повредили его внутренние органы. Сакура могла бы немного восстановить клетки, пока занималась этим, и укрепить его иммунную систему, что было довольно смехотворно, когда в последний раз её чакра находилась в его теле.       — Считается хорошим тоном, по крайней мере, покончить с едой, прежде чем начинать раздевать меня глазами, — прокомментировал Итачи, что заставило Сакуру покраснеть так сильно, что кончики её ушей загорелись. Было что-то в выражении его лица в тот момент, что сильно напомнило ей игривого кота — будь он Судаем, его хвост подёргивался бы в ожидании её реакции. Несмотря на то, что она знала, что его настоящая личность была такой, ей всё ещё трудно примирить этого дразнящего, доброго Итачи с бесстрастным и смертоносным, который произвёл глубокое впечатление на её воображение задолго до того, как она его встретила.       Между этим и тем фактом, что его тон почти никогда не звучал так, будто он поддразнивал, как было бы у обычного человека, ему удавалось сбивать её с толку почти каждый раз, как его настроение менялось подобным образом.       Сакура собралась с духом.       — К несчастью, мой интерес к твоему телу ограничен прогрессом твоего выздоровления, — ответила она ему, подавляя смущение и пытаясь соответствовать недовольной твёрдости его голоса. В отличие от лёгкого обмена колкостями с семпаем, доставлявшего ей удовольствие, она до сих пор не чувствовала себя достаточно комфортно, чтобы позволить этому разговору развиться. Во всяком случае, слишком сильно. — А значит мне не нужно раздевать тебя глазами. Я знаю, что ты сам разденешься после того, как мы закончим есть.       Губы Итачи слегка изогнулись, прежде чем он повернулся и повёл её дальше в дом. Она начинала понимать его тенденцию в выборе жилья. Оба раза оно было обставлено мебелью в традиционном стиле, а сам дом был наиболее приятно расположен. Было ли это следствием кланового воспитания или вкусом самого Итачи?       И снова она обнаружила, что ей отказали в доступе на кухню, вместо этого попросили сесть за низкий столик, а сам Итачи исчез внутри и вновь появился с чайным сервизом.       — Я давно этого не делал, — пробормотал он ей, грациозно усаживаясь слева от неё, — но поскольку ты ниндзя-медик, думаю, риск должен быть минимальным.       К её удивлению — потому что в её представлении все огненные дзюцу были в лучшем случае едва сдерживаемыми взрывами, — глаза Итачи с густыми ресницами сузились в концентрации, а затем он выдохнул, медленно вращая чайник на ладони. Она видела тепловое искажение в воздухе и лишь мельчайшие проблески пламени, и он продолжал это делать, пока не удовлетворился температурой и не приступил к остальному.       — Это чёрный чай, — он встал, — так что ему нужно как следует настояться. К тому времени я вернусь с едой.       Сакура смотрела на чайник, когда он уходил. Она не беспокоилась о том, что заразится его болезнью. Итачи проходил лечение больше двух недель и демонстрировал улучшения, а она, как он и сказал, была достаточно опытным медиком, чтобы выжечь незначительную инфекцию в собственных лёгких. Существовали эффективные варианты лечения, доступные даже на гражданском уровне. В Стране Огня только очень, очень бедные или те, кто жил в крайне изолированных сельских общинах, всё ещё умирали от этой его болезни.       Она даже просмотрела статистику после их последней встречи: ей было ужасно любопытно, насколько легко Итачи мог получить лечение много лет назад.       Она хотела спросить об его удивительном уровне самообладания, когда он только вернулся, но позволила себе отвлечься на приготовленную им еду. Однако, когда дальнейшие комплименты должны были уступить место содержательному разговору, она перешла к теме.       — Это подогревание… Не возражаешь, если я спрошу, где ты этому научился?       — Не возражаю, — произнёс Итачи. — Это ответвление упражнения на контроль над температурой и количеством огня, который человек высвобождает в своих техниках. Любой человек с огненной природой чакры может научиться вызывать огонь, используя дыхание и чакру. Таков был ритуал посвящения в клане Учиха. Другое дело — научиться превращать его во что-то более сложное, чем простой поток. Сферы — самые простые и, следовательно, первое, чему кто-либо учится. Учитывая, что большинство предпочитает владеть именно ими, это почти всегда и последнее, чему они учатся.       Сакура кивнула, потому что те огненные дзюцу, которое она видела, не слишком-то задействовали изменение формы чакры, полагаясь вместо этого на грубую разрушительную силу стихии.       — После этого совершенствование техники требует большего контроля, который обычно развивается с помощью медитации. Судя по твоему мастерству ниндзя-медика, я полагаю, у тебя есть некоторый опыт?       Последовала неловкая пауза, но Сакура в конце концов пришла к выводу, что нет изящного способа признаться в этом.       — Нет. Я рассматривала медитацию как способ увеличить запасы чакры, но, э-м-м, моего контроля над чакрой просто всегда было… достаточно для моих нужд.       Итачи медленно моргнул, глядя на неё.       — Интересно. Когда-то я практиковал два основных стиля медитации. Когда я сказал, что давно не грел чайник, меня остановил не просто риск заражения. По мере того, как моё состояние ухудшалось, я терял большую часть своего тонкого контроля, а вместе с ним и большую часть своей силы и разносторонности. Что-то вроде подогрева чайника может показаться обыденным, но если приобрести чайник из очень тонкого фарфора, то нагревать его постепенно, не давая ему треснуть, — отличная проверка контроля.       — Это было обычно? Что-то, чему тебя научили в клане? — с любопытством спросила Сакура.       — Контролю научили старейшины, да, хотя свои стили медитации я изучил в другом месте. Поколение моего отца считало, что такого высокого контроля не требуется для военной пользы, — в его словах прозвучала определённая резкость, которая наводила на мысль, что они были сказаны ему много-много раз. — Они были заинтересованы только в грубой силе и, похоже, не понимали, что это одно и то же. Я могу показать тебе, — предложил он. — Теперь, когда меньше моего внимания требует… функциональность.       — Давай, — нетерпеливо сказала Сакура. — В смысле, — пошла она на попятную, — конечно, мы можем сначала закончить есть.       Как только они оба закончили — аппетит Итачи заметно улучшился, — они убрали посуду, а затем Итачи вывел их на огороженный задний двор, похожий на сад камней.       Её сандалии захрустели по мелкому гравию, и она поудобнее устроилась на выветренном камне, Итачи же устроился на гравии, скрестив ноги и сложив руки в знакомом жесте сосредоточения — с двумя вытянутыми пальцами. На этот раз он полностью закрыл глаза, а та жёсткая поза отчасти покинула его тело. Дело было не в том, что он осунулся, а скорее в том, что его внимание обратилось глубже внутрь, и часть железного контроля над телом, который позволял ему притворяться здоровым человеком, пришлось направить в его внутренний мир.       В этой части двора было очень тихо, так как здесь отсутствовали цветы или деревья, которые привлекали бы насекомых и птиц. Таким образом, она ясно слышала едва уловимое изменение в дыхании Итачи, что сразу же объяснило, почему ему пришлось бы отказаться от этой формы медитации. Какое-то время это было единственное, что она могла наблюдать внешне. Затем он стал выдыхать, долго и медленно, и тонкое пламя вспыхнуло на кончиках его вытянутых пальцев, расположенных в воздухе на прямой линии с его тандэном.       Но это был не тот огонь с оранжевой сердцевиной, который, как она видела, другие использовали в бою. Этот огонь горел злым, ослепительно синим цветом, и её мозг тупо сообщил ей, что именно такой оттенок начинал приобретать огонь при 2600 градусах.       Учиха Итачи был не просто могущественным. Он был безумно могущественным, и Сакура почувствовала, как мурашки пробежали по позвоночнику к голове, когда он переместил пламя, всё ещё жадно облизывающее кончики его пальцев, как будто они были фитилями свечи, в положение прямо над своей головой. Оно продолжало равномерно гореть, когда он вернулся в сосредоточенное, спокойное состояние, и лишь слегка мерцало, когда он выдохнул другое пламя.       Он продолжал это упражнение, пока не образовался почти полный круг лижущего синего пламени, будто он был кем-то вроде кицунэ. Но Сакура видела, где он терял контроль — это больше не были послушные маленькие язычки огня, вместо этого они дико мерцали, их края вспыхивали фиолетовым при колебании температуры.       Глаза Итачи открылись в тот же момент, как все языки пламени погасли. Его губы на мгновение сжались в недовольную линию, прежде чем это выражение исчезло так же быстро.       — Хоть это была не лучшая демонстрация, само упражнение достаточно простое. Это упражнение в тонком контроле как дыхания, так и огня. Сперва контроль над внутренним миром. Затем — самое горячее пламя, которое можешь сформировать, не обжигаясь.       — Как это вообще работает? — спросила Сакура, испытывая в равной степени нетерпеливое любопытство и смущение. Её почти неестественный уровень контроля чакры означал, что её не сдерживали такие вещи, как сродство со стихиями, но её ранний опыт с огнём — и время, проведённое с Годзэн-сан, — означали, что она никогда не понимала привлекательности культивирования стиля ниндзюцу, который требовал больше чакры, чем любой другой. Было ещё и то, что она получила эквивалент продвинутой медицинской степени до того, как ей исполнилось пятнадцать, и никакое количество дополнительного времени, заработанное в результате недосыпа из-за другой основной области обучения, не могло дать ей достаточно часов в день, чтобы изучить всё.       Хотя, когда они готовились вступить в войну против крупнейшей организации ниндзя-отступников S-ранга, которые когда-либо удосуживались собраться вместе, она иногда чувствовала, что должна хотя бы попытаться.       — Точно так же, как можно пройти по раскалённым углям. Стимуляция чакры и кровотока, что позволяет теплу рассеиваться, не обжигая кожу. Лишь очень, очень немногие смогли бы настроить себя на нужный лад достаточно быстро, чтобы это пригодилось в бою, но это довольно полезный… стимул продолжать выполнять упражнение правильно. Третье — поддерживать пламя без физического контакта. Любое придание чакре формы затруднительно не только в плане манипулирования энергией, когда она находится за пределами привычного мира тела, но и потому, что, как только она перестаёт быть его частью, её естественная склонность — вернуться к единству с большим миром. Но огонь ещё более требователен, потому что он также преобразует — потребляет — чакру, поэтому его нужно поддерживать. Ты начинаешь с поддержания одного пламени, затем учишься разделять свою концентрацию, чтобы поддерживать множество.       — Это было очень впечатляюще, — похвалила его Сакура, но он только слегка качнул головой в знак отрицания.       — Женщине, которая научила меня технике, больше не требовалось использовать свою собственную чакру для упражнения — она могла отсеивать чакру огненной природы из окружающей среды и зажигать сотню таких огней, — сказал ей Итачи. — Вот это было бы очень впечатляюще. А это… это было, пожалуй, нормально. Я не тот, кем мне нужно быть для того, что грядёт.       Было что-то несправедливое в том, чтобы делать бесстрастные, мрачные заявления, подобные этому, а затем замолкать, но эту старую идиому о том, что жизнь несправедлива, Сакура научилась принимать давным-давно. Это не было одолжением, и то, что между ними развивалось, не являлось обнажающей душу дружбой. Это просто миссия, и она хорошо знала об их соответствующих ролях. Поэтому она произнесла:       — Я даже не слышала о куноичи, способной на это. Не думаю, что когда-либо слышала о вообще о ком-то, способном на такое.       — Она не была куноичи, — тихо ответил Итачи. — Не думаю, что она когда-либо поднимала руку ради насилия. Она трудилась в святилище и почти пятьдесят лет ухаживала за огнём, который не должен был угаснуть, и никогда не подкармливала его обычными дровами. Тамошний огонь превратился в нечто самобытное. Мы ходили в святилище на мой пятый день рождения. Она праздновала свой канреки и в честь этого прошла через огонь, одетая во всё красное. Это был первый раз, когда я по-настоящему понял, что… нет, — сказал он, и часть неожиданного оживления исчезла с его лица, когда он, казалось, пришёл в себя. — Прости, что наскучил тебе личными воспоминаниями. Я подумал, что это может быть хорошим способом продемонстрировать мой прогресс, не прибегая к спаррингу.       Сакура поморщилась.       — Поскольку он продолжался бы примерно двенадцать секунд до моего сокрушительного поражения, это, вероятно, было хорошим решением.       Итачи моргнул, глядя на неё.       — Я не это подразумевал.       Сакура пожала плечами.       — Хочешь пойти внутрь для сеанса исцеления? У тебя ведь не было никаких проблем с глазами?       Сакуре потребовалось два часа, чтобы удовлетвориться своим прогрессом, Итачи терпеливо отвечал на её быстрые вопросы, пока она подталкивала и исследовала состояние его реабилитации, и она прекратила только потому, что не знала, хватит ли иначе у неё чакры, чтобы показать ему встречу с Саске.       Это было необдуманно с её стороны, потому что какой-то настороженный животный уголок её разума чувствовал себя крайне неуютно от осознания того, что она будет ещё более беспомощной, чем обычно, перед ниндзя S-ранга, который через несколько мгновений точно узнает, что она сделала, чтобы получить подтверждение характера его брата. Она однозначно не сожалела о своих методах, но её разум готовился так же, как если бы она ожидала физического удара. Внутренности скрутило нервное ожидание, но убеждённость и чувство удовлетворения — она была права, а Учиха Итачи ошибался — закалили её перед его возможным отрицанием или даже гневом.       Но он снова расстроил её ожидания, потому что, хотя в выражении его лица была определённая напряжённость, ответом стало только:       — Ясно.       — И это всё?! — требовательно воскликнула Сакура. — Просто «ясно»?!       Они стояли на коленях друг напротив друга в уважительной позе сэйдза, но сила эмоций заставила Сакуру податься вперёд, опершись на руки, почти зарычав в лицо Итачи. Показывать Итачи было всё равно, что заново переживать ту битву, заманивая себя в ловушку эмоционального смятения воспоминаний, и ничто в ней не было готово вежливо принять его вялое заявление.       — Я вижу, что ты очень опасный, талантливый ниндзя, с чётким пониманием особых слабостей Саске, — взвешенно ответил Итачи. — Однако, твоё прошлое с Саске — и твоё предубеждение против него — означает, что это испытание, в котором ты уже вынесла своё суждение задолго до того, как столкнулась с ним.       Он слегка наклонился, как бы подкрепляя свои слова, что в другом состоянии поставило бы их до дискомфорта близко друг к другу, но Сакура испытывала только искушение ударить его головой.       — И что это значит? — спросила она лишь с тонким налётом вежливости.       — Это значит, что оттого, что Орочимару наблюдал из-за его спины, поведение Саске было сдержанным. Что бы он ни чувствовал по отношению к вам, от него нельзя было разумно ожидать ни милосердия, ни колебаний. Покинуть Орочимару — пока что не его цель, поэтому он не даст своему хозяину повода усомниться в своей преданности. Он вспыльчив, но не дурак. Он не будет действовать, пока у него не будет преимущества. Даже если бы он хотел сбежать, сценарий, который ты мне только что показала, не из тех, где актёрская игра в чьих-либо интересах. Орочимару давно перестал быть тем, кого можно убить как человека, — мрачно сказал ей Итачи. — И те, кто следует за ним ближе всего, разделяют это очень раздражающее качество. Если учесть, что Орочимару способен саботировать печати Кьюби, не развивайся битва в его пользу, ты не должна удивляться, что его реакция была именно такой.       — Но… — Итачи сделал нетерпеливый жест рукой, и Сакура сдержала слова, изо всех сил пытающиеся сорваться с губ.       — Ты убила его — нашу — мать прямо у него на глазах — заставила его убить её, а затем сравнила его со мной — и выжила, сделав это. Печать проклятия, которую он сейчас носит, не просто косметическая, и маловероятно, что ты застала его врасплох настолько, что он забыл о её существовании. На самом деле, сильные эмоции должны были бы ослабить его контроль. Как думаешь, тогда ваша битва закончилась бы патовой ситуацией?       — Она не закончилась патовой ситуацией. Нас прервали, — выдавила Сакура сквозь стиснутые зубы. — Почему ты думаешь, что он не активировал бы печать, если бы битва продолжилась?       Губы Итачи скривились в жёсткую, насмешливую линию. Это было странно, поразительно, нехарактерно, и впервые Сакура увидела, насколько они с Саске похожи.       — Мой младший брат, как и большинство Учиха, чрезмерно зависит от Шарингана. Если бы он собирался использовать печать, он бы использовал, чтобы метаболизировать паралитик, который ты применила, а затем убил бы тебя. Поскольку он этого не сделал, моё суждение остаётся в силе. Мы будем действовать по плану.