Убей своих героев | Kill Your Heroes

совместная охота.

      Концентрация. Контроль. Дисциплина. На этих столпах держалась его личность. И цепи, которыми он был связан всю жизнь.       Только в этот момент, который рациональная часть его разума распознала как изменённое состояние сознания, вызванное крайним истощением чакры, Итачи почувствовал, что эти цепи ослабли достаточно, чтобы он мог видеть вещи, которые обычный Итачи не смог бы увидеть. Не стал бы смотреть.       Например, смиренное чувство старшего брата, знающего, что младший, вероятно, снова собирается совершить какую-нибудь глупость - он знал, что у каждого бывало такое, когда умышленный самообман давал сбой. Именно в такие моменты женщины, подвергавшиеся жестокому обращению, уходили от мужей, родственники заговаривали со страдающими зависимостью об их проблемах, а люди, вовлечённые в незаконное дело, пытались выйти из него. Такое не длилось долго — всякий раз, как внутренняя реакция на то, что заставило отказаться от обычных привычек, ослабевала, люди возвращались к привычному, независимо от того, было это к лучшему или нет.       Завтра, когда он не будет чувствовать головокружение, он снова поверит в Саске. Но сегодня, когда очень ехидный кот впивался когтями ему в живот — после того, как едко заметил, что их цель вытащила сокомандников Саске из-под дождя, и они должны последовать его примеру, — он знал, что эмоциональное развитие его брата остановилось в ту давнюю ночь. Саске был таким же близоруким и неспособным сочетать следствие с причиной, как в детстве; его единственным утешением на этом фронте было то, что он увидел краткую вспышку белого среди обломков, и на плече его брата отсутствовало клеймо Орочимару, когда он упал.       Змей слишком хитёр, чтобы попытаться сразиться с Итачи в потрёпанном теле его брата — когда стало ясно, что Саске не выиграет битву, Орочимару без предупреждения покинул его. Он не знал, заметила ли Сакура, хотя её ехидный компаньон, вероятно, заметил.       Сакура…       Когда его голова покоилась на её плече, а маска — со своей жуткой, чересчур довольной улыбкой — скрывала её лицо, его поле видимости состояло в основном из линии её шеи, где та выступала из-под высокого воротника жилета. Но он ощущал её тепло, такое желанное его собственной замёрзшей липкой кожей, и он задавался вопросом, а не была ли напряжённость её хватки показателем внутренней борьбы за то, чтобы не столкнуть его с орла и не покончить со всей семьёй Учиха.       Она бы не стала. Он был так же уверен в этом, как большинство уверены насчёт положения созвездий и восхода солнца. Это могло бы сделать её глубоко, ужасно несчастной, но Харуно Сакура обладала очень редким видом дисциплины — и казалось, что нынешняя Хокаге была либо беспечна, либо, возможно, более жестоко хитра, чем большинство о ней думали, проверяя шиноби вроде неё. Если бы Сакура преуспела в этой миссии, которую по всем правилам ей никогда не следовало поручать, учитывая, насколько скомпрометирована она была, когда дело касалось его младшего брата, Цунаде-сама смогла бы отправить её в мир, не опасаясь, что её личные чувства когда-либо станут превыше приказов её Хокаге и её ситуационного анализа.       В этой мысли была странная собственническая гордость: почему-то он был рад, что стал её испытательным полигоном. Рад, что имел возможность поработать с Сакурой, и сожалел, что этот гневный профессионализм стал той нотой, на которой их партнёрство распадалось. Итачи расплывчато подумал, что, возможно, слишком долго морил себя голодом по общению, потому что его охватило сильное сожаление при мысли о том, что это будет конец…       Конец многим вещам, которые больше не должны иметь значения в этот одиннадцатый час. И точно так же, как он поверил бы в своего брата завтра, возможно, он не упустил бы шанс быть просто Итачи. Он не будет скучать по остроумию Сакуры или её вспыльчивому характеру, по поддразниванию и наблюдению за тем, как она пытается вернуть себе самообладание, при том, что её уши становились розовее её волос. И он абсолютно не сожалел бы об утрате странного, пьянящего чувства связи, которое, казалось, делало его собственное тело чужим.       Это нервировало — он избежал подростковой фазы, когда казалось, что мужской мозг становился рабом биологии тела и был возбуждён самим фактом существования, не испытывая особого сожаления по этому поводу, — но также странно привлекало. Снова взглянув на Сакуру из-под полуопущенных век, он на мгновение поддался слабости: позволил себе представить какую-то невозможную реальность, где не было ни крайних сроков, ни братьев, ни войн, где они оба открыто служили деревне и их встречи случались не по приказу Хокаге. Где удовольствие и смех в её глазах не сдерживались ограничениями реальности — не окаймлялись её нежеланием простить или забыть. Где она могла бы посмотреть на него, свободного от всей их истории, и найти в нём человека, с которым можно общаться. Человека, с которым жаждешь общаться.       Несмотря на то, каким холодным он себя чувствовал, каким неуместным в собственном теле — словно его душа была едва привязана к плоти, — это не остановило жар, охвативший его пах, незнакомые инстинкты и импульсы, отдающиеся в нём эхом. Сердце колотилось сильнее, чем где-либо за пределами поля боя, и на мгновение он понял, что делало эту потерю контроля привлекательной для других людей.       В себя его привели впившиеся в живот когти, и он обнаружил осуждающие глаза, смотрящие на него снизу вверх. Видя, что он привлёк его внимание, кот ухмыльнулся, обнажив острые зубы.       — Не надо, — сказал он почти не слышимым, низким, рокочущим голосом, — отвлекать моего человека.

-х-

      Родители были дома, когда Сакура вернулась после отчёта. Она чувствовала себя раздосадованной, измученной и старой, и по привычке проскользнула внутрь так, будто ступала на вражескую территорию, потому что дома должны были быть убежищами, и это напрашивалось само собой. Так что она молча последовала за шлейфом голосов на кухню, вглядываясь в щель в норэне, когда её мать посмеивалась над отцом — жёсткие скобки вокруг её рта расслабились от веселья.       Ощущение изолированности просочилось в и без того удручающее болото эмоций Сакуры. И это было не только из-за Итачи — потому что она уже смирилась с тем, что это секрет между ней и Цунаде-сама, — но и из-за всего остального. Если кто-то из её родителей сталкивался с жестокостью при исполнении своих обязанностей, значит, что-то шло не так; она же приступала к выполнению каждой миссии с ожиданием этого. Её мать зарабатывала на жизнь выращиванием и дрессировкой ястребов, — а она охотилась на преступников, которые были признаны достойными времени и усилий Хатаке Какаши. Её времени и усилий, как она признала глубоко внутри себя, чувствуя себя очень странно при мысли о том, что достойна таких размышлений.       Не то чтобы она чувствовала, что количество убийств сделало её каким-то образом лучше родителей — сделало её особенной в том смысле, в котором думали о себе некоторые джонины. В основном это делало их придурками, но она не могла отрицать, что было нечто — какое-то невысказанное понимание, — что можно найти только у людей, которые знали, что значит рисковать своей жизнью всякий раз, как они выходили за ворота, и которые не колебались, когда доходило до человеческой жизни.       Это не означало, что они были какой-то сплочённой кастой. Не все джонины равны, но все джонины тоже люди. Они сформировали собственные группировки — а Какаши-семпай был счастливее всего, будучи странным одиночкой, поэтому она не заполучила группу друзей, став его напарником. Месяцы, проведённые за пределами деревни, ограничивали её шансы изменить это, поэтому у неё было мало дорогих сердцу людей.       Возможно, её родители больше не занимали первое место в этом коротком списке, из-за чего укоренившиеся представления о почтении, преданности семье и культурных ценностях вызывали у неё крайне сложные чувства, но это не означало, что им больше не было в нём места. Теперь Сакура была достаточно взрослой, чтобы признать, что её родители тоже люди, с собственными мечтами и амбициями. Теперь она была вполне уверена, что была продуктом обязательств, а не действительно желанным ребёнком. Сакура никогда не спрашивала по очевидным причинам. Она старалась не осуждать их за это — даже сейчас существовали определённые ожидания насчёт замужества и детей, именно в таком порядке.       Это не означало, что её не любили; просто любовь была такой, какая и существовала в реальной жизни — несовершенная, небезграничная и требующей усилий. Поэтому, хотя норэн, возможно, и казался тяжёлым, словно был из железа, она всё же отодвинула его и прошла на кухню, с улыбкой поприветствовав родителей.

-х-

      В комнате царила беспокойная и напряжённая атмосфера, заставляющая Сакуру стиснуть зубы, чтобы не начать ёрзать. Это было собрание джонинов, и они сгрудились вдоль стен, оставив центр комнаты пустым — там были лишь Цунаде-сама и её помощница. Като-сан выглядела взволнованной, и даже свинка у её ног была мрачной. Скрестив руки под своим чересчур пышным бюстом, Цунаде-сама откашлялась, и тишина в комнате стала ещё отчетливее. Когда дверь позади них скользнула в сторону, звук словно прошёлся по натянутым нервам, и тишина стала оглушительной, когда внутрь проскользнул Джирайя-сама.       — Если вы осмотрите эту комнату, — начала она низким, серьёзным голосом, — вы увидите всех, кто в Конохагакуре ближе всего к ниндзя-охотникам. Каждая команда в этой комнате как единое целое сочетает отличные навыки слежения с боевыми способностями высшего уровня.       Сакура проследила за её взглядом, скользнувшим по многочисленным членам кланов Абураме, Инузука, Некода и Хьюга. Она также заметила отличительные знаки нескольких кланов, связанных с птицами; большинство остальных были похожи на Какаши-семпая: печально известные и происходившие из маленьких, уважаемых семей. Было одно заметное исключение из этого правила: тихий и упорядоченный контингент, окружавший непроницаемого Данзо-сана отдельно от остальных.       — Ваши показатели успеха не имеют равных. Вы находчивы, гибки и упорны, — говорила им Цунаде-сама. — И вы — наш лучший шанс на успех. Вы все знаете о террористической организации, которая называет себя Акацуки. Нынешний мировой порядок дестабилизирован настолько, что они могут заменить его своим собственным. Разница в том, что у Акацуки есть оперативники уровня Каге для выполнения их миссии, которая заключается в сборе биджу.       Тут в комнате произошла перемена. Ни для кого не было секретом, что, когда Акацуки успешно заполучили однохвостого, давно тлевший спор о том, было ли расставание с биджу правильным выбором, снова стал актуальной темой. Необходимость мира была понятна — всё ещё понималась, — но его цена вызывала возмущение. Это просто невезение, что наиболее возмущающее решение уважаемого Первого Хокаге вернулось, чтобы преследовать их во времена его внучки.       — Начались переговоры о чём-то беспрецедентном. О саммите, где Каге пяти великих наций встретятся и обсудят, как следует бороться с этой угрозой. Все идёт так хорошо, как вы могли бы ожидать, — сардонически прокомментировала она, чем заслужила несколько сухих смешков в зале. — И пока мы спорим о том, где заседать, и сколько охранников можно взять с собой, и сидеть ли нам в наших грёбаных шляпах или нет, Акацуки пользуются нашей неспособностью сотрудничать и нежеланием обмениваться информацией. Дошло до того, что даже успешное устранение их оперативников вряд ли расстроит их планы. Но мы знаем, кто они и на что способны, и если мы не сможем договориться о сервировке стола, я предпочла бы их головы на блюде.       Её рот на мгновение искривился в нечто, похожее на оскал, прежде чем снова сжаться в мрачную линию.       — Я знаю, о чём прошу вас. Даже подготовительные и ударные группы, сформированные для точной борьбы в соответствии со способностями вашей цели, не будут защитой от таких врагов. Это будет последнее, о чём я попрошу некоторых из вас. Вы — многие из вас — оказали большую услугу этой деревне втайне. Я не буду просить вас умереть в ней. Я не могу предложить вам те деньги, которые за вашу службу пришлось бы заплатить постороннему — купить ваши навыки, клинок и смерть, — и я не буду оскорблять вас, думая, что вы будете колебаться из-за этого. Вас призвали, потому что вы не дрогнете, даже если я пошлю вас против Каге-убийц и преступников S-ранга. Их смертью вы можете купить себе бессмертие, если это то, за чем вы гонитесь; их смертью вы можете купить безопасность этой деревни, если это то, ради чего вы служите. Это приказ вашего Каге. Вы выполните его?       Сакура услышала эхо прошлой жизни, когда Наруто стоял перед невзрачным камнем в травянистом поле и заявил, что его имя будет записано на нём. Она вспомнила Сасори и ещё более ярко вообразила цену его уничтожения. Она читала, что мозг лучше запоминает удовольствие, чем боль — особенно женский мозг, как механизм преодоления менструации и родов, — но у неё было очень чёткое и красочное воспоминание о реальной боли, которая не исчезнет в ближайшее время. Смерть в бою не всегда внезапна и быстра, и великолепна только в глазах сильно заблуждающихся или в воображении далёких от неё. Ещё хуже была возможность стать калекой и остаться перед выбором: жить жизнью, которую определила злополучная битва, или покончить с ней с помощью своего клинка или чьего-либо ещё.       Так что не пустая бравада, или наивность, или даже слепое повиновение заставили её склониться — перед своей Каге, перед приказом, перед перспективой и обещанием боли.       А необходимость. Признание ответственности. А также смирение — где-то, когда-то она умрёт — и любовь — потому что и Какаши-семпай умрёт, и если он умрёт, то умрёт и она, потому что героям, возможно, приходится умирать в одиночку, но солдаты живут и умирают вместе.       Выбор не убил дрожащую тварь в её груди, которая не хотела, чтобы её телу снова нанесли такой ужасающий ущерб. Независимо от чудес, которые медицинское ниндзюцу могли сотворить с её плотью, травмы являлись фантомами, цепляющимися за её душу. Они сделали её настороженной, сделали её злобной, но, когда Цунаде-сама начала выкрикивать имена капитанов каждой команды, Сакура пообещала себе, что они не заставят её бежать.       Она не удивилась, что Какаши-семпая выбрали капитаном, и, несмотря на внутреннюю панику, немного успокоилась, когда увидела состав их команды и их цель. К Ведьме и Псу присоединились Сай, Абураме Шино, Хьюга Неджи и незнакомый член Корня, чьё имя значилось в списке как Кама. Их целью стал Дейдара — отступник S-ранга из Ивагакуре. Его напарник, о котором у них было мало информации, достался другой команде.       От Итачи она знала биографию Дейдары, даже не глядя в папку. Молодой социопат, перепутавший понятия «творец» и «террорист». Восприимчив к гендзюцу и полагается на наполняемые чакрой взрывчатые вещества, чтобы компенсировать не дотягивающие до S-ранга навыки рукопашного боя и владения оружием. Самой большой проблемой была его мобильность, с которой Сакура была знакома по их предыдущей встрече. Что касается его боевых способностей — хотя теоретически он мог придавать своей глине любую форму, на самом деле он столь же ограничен, как и шиноби, формирующий чакру стихии.       Условия боя ограничивали его творческий потенциал, и с учётом записей Казекаге о его битве с ним, а также опыта Какаши-семпая, у них было разумное представление о том, чего они могли ожидать от своего противника.       — Учитывая его личность и набор навыков, я не удивлюсь, если у него в загашнике какое-нибудь суицидальное дзюцу, — сказал семпай людям, собравшимся в одном из звукоизолированных конференц-залов в башне Хокаге. — Люди его типа обычно не довольствуются тихой кончиной.       — Тогда мы разберёмся с ним до того, как это станет проблемой, — спокойно заявил Неджи. Его Мягкий Кулак плохо сочетался с противником, который мог перенести битву в воздух, но сотрясающие ударные волны и шрапнель от взрыва можно было отклонить своевременным вращением, а его кеккей генкай мог обнаружить чакротриггеры скрытых взрывчатых веществ. Если им удалось бы спустить Дейдару на землю, Неджи был бы чрезвычайно полезен в нападении. В противном случае он был мощным защитным активом.       Шино, чьё выражение лица было особенно непроницаемым за очками и глубоким капюшоном, вполне мог бы испортить взрывчатку Дейдары, поскольку он не использовал механические спусковые крючки. Противник, главенствующий в небе, не являлся проблемой для кого-то с роем в распоряжении. Сай хоть не мог обезвреживать бомбы — пускай и мог стать для них пушечным мясом, — он мог вести бой на расстоянии или даже сократить его для своих товарищей — хотя, имея опыт в манипулировании его конструкциями, Сакура могла подтвердить, что если кто-либо из них захочет попробовать вести бой верхом, им лучше предварительно потренироваться. Неторопливо скользить верхом на орле — это одно, а держаться за его спину, когда он резко кренится, — совсем другое.       Однако ей придётся освоить это: Итачи упоминал, что Дейдару завербовали против его воли и оттого у него теперь свои счёты с Шаринганом.       Если бы Сакуру заставили делать хоть что-то против её воли, не говоря уже о том, чтобы вступить в такую организацию, как Акацуки, она бы перевернула небо и землю, чтобы найти какой-нибудь способ подорвать этот контроль. Её набор навыков в значительной степени имел перекос в сторону гендзюцу, боя на ближней дистанции и партизанской тактики. Если Дейдара оттачивал свои чувства, чтобы противостоять Цукуёми, Сакура не могла полагаться на свои иллюзии, а она отказывалась быть самым слабым звеном в цепи.       Никто, кроме Сая, никогда раньше не работал с Камой. В той особенно мягкой манере, которой обладал Сай до того, как он открылся им, куноичи описала свои способности и сильные стороны в бою, как сведущий, но не обладающий энтузиазмом продавец мог нахваливать достоинства нового предмета экипировки.       Кама была необычайно смуглой, с лицом цвета полированной меди, её нижняя губа была окрашена — возможно, татуирована? — чёрным, и от неё отходила толстая линия, аккуратно разделяющая подбородок пополам. На её шее висело четыре тяжёлых, массивных знака в стиле какудзи — ёдзидзюкуго , подобно оковам вокруг её шеи снова и снова повторялись четыре иероглифа: джаку, нику, кё, сёку. Сильный пожирает слабого. Те же самые иероглифы были на её костяшках. Длинные чёрные полосы, похожие на восклицательные знаки, тянулись вверх по её предплечьям и заканчивались у локтя.       Куноичи была в первую очередь лучницей, и её чакра стихии ветра делала её стрелы способными пробивать камень, сталь и броню. Она также могла создавать гораздо менее эффективные конструкции ветряных лезвий с меньшим радиусом действия, используя свои серпы.       Сакуру успокоили размеры и навыки команды, но она также осознала, что Цунаде-сама делает очень опасную ставку — если случится худшее, и ни один из отрядов не переживёт свою миссию, для деревни это станет катастрофой. Потому ни одна другая деревня не была готова пойти на такой риск с этой охотой. Даже Суна не предпринимала попыток возмездия такого масштаба после нападения на их Каге.       Мало того, что в их числе была немалая часть джонинов на действительной службе — миссии с высоким риском и высокой наградой, на которых они специализировались, были для деревни наиболее прибыльными. Даже если бы за эту миссию им не заплатили, исключение их из состава на время представляло собой потенциально ошеломляющую сумму потерянного дохода. Детали безопасности и тому подобное являлись основой, на которой держалась их репутация, но зачастую долгосрочные поручения оплачивались не так высоко, как можно было подумать поначалу, если учесть количество задействованных человеко-часов. В Конохагакуре было слишком много ограничений на убийства и другие тайные операции, чтобы те являлись их основным источником прибыли — для такого нужно рассматривать деревни вроде Кири.       Если они оступятся, если потерпят неудачу, это будет не просто их неудача — это будет катастрофа всей деревни, которой придётся нести издержки их отсутствия, пока они неумолимо приближаются к войне.       Они не могли потерпеть неудачу. Между присутствующими в комнате повисло мгновение полного взаимопонимания, и когда Сакура встретилась взглядами с каждым из своих товарищей по команде по очереди, она поняла, что не одинока в своей решимости сделать то, что необходимо для успеха этой миссии.       Охота за головами началась.