Убей своих героев | Kill Your Heroes

солнце также заходит.

      Они ждали в темноте, он, Саске и Наруто, рядом с Джирайей и Казекаге, и в то время как его брат был молчаливым сгустком почти неотслеживаемой чакры и намерений, Наруто был слегка беспокойным, хотя и не до такой степени, чтобы чувствовалась необходимость упрекать его за это. Его контроль над чакрой Кьюби стал замечательным, но ещё более замечательным был человек, который заменил дерзкого и легкомысленного мальчишку.       Хотел бы он, чтобы и его брат так же продвинулся.       Что касается Итачи, то его тело оставалось неподвижным, а чакра спокойной — так, как это было бы невозможно год назад, — но вот разум был встревожен настолько, что это было непростительно перед лицом надвигающегося конфликта. Итачи пытался выглядеть удовлетворённым этим, стоя в бою рядом с Саске, а не против него, так, как привык быть удовлетворённым, испытывая ощущение завершённости.       Расставание, подготовка к тому, чтобы отпустить.       Он не мог полностью выкинуть из головы слова Сакуры перед тем, как она ушла от него — она была в этой униформе и с невозмутимыми драконьими глазами, когда поцеловала его так, словно это был их первый поцелуй и последний одновременно. Это отсутствие колебаний, которое во многом определяло их отношения, сказало ему, что она не уступит в том, о чём просила его.       Подобная эмоциональная уязвимость была для него в новинку. Он не был уверен, что ему это нравилось — ещё меньше он был уверен, что у него хватило бы смелости выразить это, и разве это не странно?       Он переместил взгляд на Саске, взвешивая. Размышляя. Сомнение и ощущение, что сейчас не время для неуверенности, особенно в том, что было больше идеей, чем реальностью, потому что у них просто не было времени.       Но идеи имели ценность и вес, иначе люди никогда бы за них не боролись.       Ему просто нужно решить, готов ли он позволить старым мечтам угаснуть, чтобы принять новую.

-x-

      Когда солнце стало не более чем горящей линией на горизонте, отбрасывающей кровавые тени на брюха облаков, Сакура почувствовала себя пойманной, пока смотрела на город, который собиралась захватить в ловушку. Только вместо ожидания рассвета нового дня, ей казалось, что она вот-вот опустит ночь и утонет в ней.       Или, может, окрасит этот город в цвет этого ужасного кровоточащего неба.       Возможно, она должна была чувствовать себя могущественной, балансируя на одном из летающих мечей, которые создал Сай, чтобы уменьшить их видимость в небе, но всё, о чём она могла думать, — это о том, что её руки стали липкими и её могло стошнить, если она слишком сильно задумается о том, что собирается сделать.       Не то чтобы ей в конце концов удалось избежать этого.       Сейчас она была больше похожа на дракона, чем когда-либо за долгое время: рога гордо торчали из-под капюшона, когти скользили по чернилам, которые удерживали её от падения с неба, они казались особенно острыми, когда ветер мягко огибал её руки. Длина её хвоста обвивала меч и ниспадала с него, а чешуя мерцала алым в лучах рассвета. Глубоко внутри, в месте, невидимом человеческому глазу, в тёмном океане, где обычно туго скручена жемчужина природной чакры, она расцвела в её венах, и Сакура чувствовала её тонкую пульсацию в своих рвущихся наружу зубах.       Все уже находилось на своих местах: оболочки, когда-то бывшие людьми, а теперь заполненные элитой Марионеточного корпуса Суны в районах проживания сильных шиноби, ждали, когда она обрушится на этот город. Мысленным взором она почти могла видеть остальных в их получеловеческих формах, таких как ками, яша или асура, их мечи окружали город, словно лучи злой звезды.       Медленно выдохнув, Сакура подняла руки и сложила пальцы в знакомом жесте.       Невидимые потоки заполнили пространство между ними, поскольку её команда стала продолжением её силы, природная чакра подавалась в связь, пока их индивидуальные чакры не перелились в дзюцу и не сформировали нечто поистине катастрофическое. Это продолжалось всего мгновение, и перед мысленным взором Сакуры предстали сгущающиеся грозовые тучи, прежде чем разразилась буря и стала затапливать город.       Она вложила в иллюзию всё, что помнила о том, как тонула: странно приглушённые звуки, жжение в лёгких, отчаянно нуждающихся в воздухе, шипение воды в носовых пазухах, панику в поисках поверхности, которую она так и не находила, замешательство и искажение угасающего зрения.       Даже с высоты крыш Сакура могла слышать начинающиеся крики, и она представила, как иллюзия проникает глубоко внутрь них, как это делала бы вода. Марионеточный корпус был снабжен каким-то медикаментом, вероятно, смертельным в больших дозах, чтобы вывести их из гендзюцу, но здесь находились тысячи и тысячи не подготовленных к атаке разумов.       Настоящий Мудрец почувствовал бы, когда они начали умирать, множество молодых, старых и слабых погибло ещё до того, как кукловоды смогли нанести хоть какой-то удар, но Сакура не была Мудрецом.       Она была кем-то другим и не сожалела об этом, наблюдая за начавшейся резнёй. Приказы Цунаде-сама ясно давали понять, что они не должны нападать непосредственно на гражданских, и пока те оставались без сознания в своих домах, достичь этого было легче но также ясно, что они не должны ограничивать свои методы из-за боязни ранить случайных прохожих.       Не ограничиваемые кукловоды были чудовищами. Она видела это в Сасори, и теперь, в масштабе одновременно меньшем и более грандиозном, она видела это снова, когда солнце поднималось над Аме.       Сакура оторвала своё внимание от улиц внизу, намереваясь обратить взор на их следующую цель, поскольку операция «Ливень» ослабила оборону города и открыла пути к их истинному назначению: башне с четырьмя лицами, возвышавшейся над горизонтом Аме.       Её взгляд остановился на луне, висевшей в рассветном небе, слишком полной, слишком близкой и спускающейся — её, пойманную между настоящим и возможным, затмевало.       У Сакуры возникло то же чувство, что и тогда, когда она попала в пространство между благодаря Хирайшину: подвешенный вне времени момент. Она всё ещё была драконом — даже больше драконом, с исчезнувшей униформой, на месте которой появились регалии, подчёркивающие нечеловеческие черты духа. Когда она поворачивала голову, тихо звенели колокольчики, висящие на её рогах; её одежда была красно-белой в стиле традиционного синтоизма, хотя в ней также присутствовал элемент доспехов.       Смутно, словно призрак одного из её гендзюцу, она видела остальных, одетых так же, их глаза были так же широко раскрыты и настороженны, как и у неё самой, но, хотя Сакура видела, что они разговаривают, до её ушей не доходило ни слова.       Сакура стояла внутри пространства, ограниченного симэнавой, перед небольшим святилищем на каменистой белой равнине, простиравшейся насколько хватало глаз.       Она только начала задаваться вопросом, не гендзюцу ли это, обращённое против неё, против них всех — она не чувствовала никакого диссонанса; но Годзэн-сан до самого конца удавалось удерживать её в ловушке, по крайней мере, некоторое время, — когда между одним мгновением и следующим, перед ней появилась женщина.       Она выглядела так, словно сошла с какой-то истории, возможно, той же истории, для которой были одеты Сакура и остальные, облачённая в дзюнихитоэ, с распущенными длинными белыми волосами, ниспадающими на подол её мантии. Самый верхний из двенадцати слоёв её наряда был белым с замысловатыми узорами, вплетёнными в сам шелк, под которым виднелся слой царственного пурпура, затем пурпур другого оттенка, медленно переходящий в бледно-голубой, словно зимнее сердце, и в более тёмно-синюю хакама под всем этим. Тонкий шёлковый шарф оттенка бледного лунного золота развевался вокруг неё подобно знаку божественности, а в руках она держала веер.       Её глаза напоминали глаза Хьюга, но третий глаз на её лбу был красным и походил на Шаринган. Ещё у неё были рога, похожие на ветви.       — Здравствуй, дитя, — её голос странным эхом разнёсся в этом несуществующем пространстве.       — Здравствуйте, — осторожно произнесла Сакура.       Женщина молча наблюдала за ней, и Сакура воспользовалась этой возможностью, чтобы попытаться разрушить гендзюцу, если это была иллюзия, но мир вокруг неё даже не дрогнул.       — Тебе идёт быть драконом, — сказала она. — А товарищи, которых ты привязала к себе, сильны и уравновешенны. Я обеспокоена. После стольких лет неподвижности начинаешь бояться движения, чтобы не нарушить равновесие мира.       — Вы… это вы закончили печать, — рискнула сказать Сакура, одновременно встревоженная этим и чувствуя, что это гораздо более разумное объяснение, чем то, что печать заработала сама по себе.       Женщина едва заметно наклонила голову.       — Верно.       — Почему? — спросила Сакура, когда женщина больше ничего не объяснила. — Кто вы?       — Однажды меня звали Ооцуцуки Кагуя.       — Однажды?       — Имя может стать цепью, сковывающей человека, — ответила она и добавила после задумчивой паузы: — Уже очень давно никто так меня не называл. Царство Цукуёми-но-Микото тихое.       — О, — Сакура поразилась. — Зачем? Зачем вы закончили печать?       — Возможно, есть история и об этом, если ты её искала, хотя с течением времени и подверженностью человеческой памяти ошибкам, кто может сказать, что с ней стало. Ещё до того, как я перестала прислушиваться к эху с земли, истории стали в значительной степени ложью, — решительно проговорила она, её бледные глаза сузились в знак раздражения на лице, которое оставалось почти столь же неподвижным, как маска Но. — Истории предназначены для поддержания порядка в этом мире — для очернения влиятельных женщин и прославления насилия мужчин. Однако самая стойкая ложь опирается на правду. Тебя не интересует моя история. Тебя волнует история, которая пишется даже сейчас. Я давным-давно покинула этот мир, но мои потомки продолжают жить, как и смертные, воплощаясь в круговороте душ. Их воспоминания могут сбрасываться подобно покрову цикад, в каждом цикле, но сердцевина их «я» остаётся. Как и их амбиции. Как и их антагонистические отношения. Как и катастрофа, которая следует даже за их самыми благими намерениями. Теперь они ходят в человеческом мире, — предупредила она. — Я могу почувствовать дрожь от их ухода, но сейчас в этом есть нечто большее — что-то такое, что, кажется, может потрясти это царство до самых корней. Собирается чакра. И тихо, незаметно, под шумок, появился тот, о ком я надеялась больше никогда не услышать.       — Акацуки. Они собирают хвостатых зверей. Их лидер намерен угрожать их силой, чтобы принудить весь мир к миру.       Женщина медленно моргнула.       — Мир движется циклично. В нём не много нового. Эту глупость уже пробовали раньше. Это будет повторная попытка. И всё пойдет не так, как они ожидают. Я подозреваю, что то, чего я боялась, уже в действии — что эти «Акацуки» неосознанно служат плану чего-то гораздо более древнего, чем они сами.       — Какому плану? — спросила Сакура, столь же потрясённая этим странным разговором в своём уютном мировоззрении, как и своим первым приключением со смертью. Только на этот раз её эмоции не были прохладными и подавленными. Они звенели, колеблясь между подозрением — Сакура была Сакурой и, следовательно, доверяла прежде всего самой себе, а не существам, подобным этой женщине, кем бы она ни была, — и своего рода смирением, рождённым предупреждением Тацуо и детством, полным невероятных и ужасных событий. — Зачем предупреждать меня?       — Редок человек, который осмеливается использовать природную чакру. Ещё реже встречаются те, кто выживает после этого. Большинство, кажется, взывают к ней только во время боевой медитации — и я говорю с тобой только через энергию, которая касается всех вещей и связывает миры. Итак, когда ты спрашиваешь меня почему, то это потому, что ты открылась для того, чтобы слушать, и я восхитилась силой воли и смелостью, которые ощутила в твоей песне. Я сплю глубоким сном и больше не наблюдаю за землёй и не прислушиваюсь к голосам людей. Я не могу показать тебе лица или полноту их плана. У меня нет желания просыпаться, но если им удастся это сделать, то правда такова: когда воюют боги, страдают люди.       Она медленно подняла руку, в которой держала веер, с той нарочитой грацией, которая характерна для храмовых танцев. Сакура почти вздрогнула, когда он прижался к её лбу, как эхо третьего глаза, который не был метафизическим у женщины перед ней.       — Открой глаза, дитя, — приказала женщина, — остерегайся тех, кто принадлежит к моему смертному роду, но более всего остерегайся того, кто, когда я съела плод, начал грызть корни.       Сакура открыла глаза и обнаружила, что по-прежнему сидит на мече над Амегакуре, и на мгновение чувство диссонанса и смещения было настолько велико, что это стало похоже на первые, худшие дни после Волны.       — Что, чёрт возьми, это было? — нарушивший радиомолчание голос Анко-сан по связи был резким и дрожащим.       — Тайчо? — спросил Какаши-семпай, в то время как Сакура стиснула зубы и попыталась сосредоточиться на настоящем. — Всё в порядке?       «Нет, — подумала она. — Нет, не в порядке. Одна катастрофа за раз», — мрачно сказала она себе, собираясь с силами и отдавая приказ:       — Операция «Ливень» завершена. Встречаемся для операции «Вестник рассвета».       По линии связи пошли различные подтверждения, и когда Сакура начала не слишком уверенно манипулировать мечом у себя под ногами — хотя он был не более чем чернилами, чакрой и волей, — она ненадолго переключила каналы, чтобы сообщить, что её отряд выдвигается, и должным образом получила согласие.       Целью операции «Вестники рассвета» являлась вершина башни — Цунаде-сама решила в полной мере использовать свои воздушные возможности и приказала оказать давление сверху, чтобы сбросить членов Акацуки вниз и, как она надеялась, ограничить драматические последние схватки, проводимые в разрушающихся зданиях на высоте многих десятков километров над уровнем улицы.       В том, как она произносила эти слова, слышалось что-то очень сухое, что говорило о личном опыте.       Башня становилась только уродливее по мере того, как она приближалась — сплошь открытые трубы и человеческие лица, похожие на плоды лихорадочного сна архитектора. Антенны щетинились на самых высоких крышах, и когда остальные подошли на расстояние окрика, Сакура резким жестом указала на них.       — Уберите их!       Разочарованные и, весьма вероятно, испытывающие тот же страх, что струился и по её венам, остальные с готовностью повиновались. Сакура обрадовалась ощущению стали, скользящей под руками. Она чувствовала дрожь и тошноту, и ей очень хотелось, чтобы этого никогда не случалось, что ж, всё это было ей знакомо. Когда-то она научилась не тонуть в океане страха — теперь на неё нахлынула ярость, и в тот момент она была уверена, что если закричит, то это будет нечеловеческий звук.       Вместо этого она направила больше природной чакры по невидимым путям, которые печать установила между членами её команды.       Бетон и арматура прогнулись под белыми кольцами вызванных Анко-сан змей, которые обвились вокруг узких служебных помещений, занимавших верхние этажи башни. Они вкратце обсудили использование змей, чтобы обрушить всю башню, но, хотя её призыв был в некотором роде духами, змеи не были сделаны из камня: их тела не были предназначены для сокрушения таких твёрдых предметов — даже если бы им это удалось, это происходило бы медленно, так что они согласились начать штурм с выведения из строя любого коммуникационного оборудования, размещённого на вершине башни.       Хвост Сакуры хлестнул её по спине, когда облака над Аме начали собираться всерьёз, а ветер начал свирепствовать. Они все немного отступили, чтобы избежать осыпающихся стен, и Какаши-семпай предостерегающе поднял руку, не давая им перегруппироваться.       — Я в состоянии отключить электричество, — сказал он, легко спрыгивая со своего меча на обломки, оставшиеся на вершине башни. — Тем более когда наша Королева Драконов так щедра, делясь с нами чакрой.       Его ладони сложили серию незнакомых Сакуре печатей, после чего он поднял руку к чёрно-зелёному небу. Среди облаков сверкнула молния и устремилась вниз подобно копью, на мгновение задержавшись в ожидающей руке Какаши-семпая, прежде чем он направил её в здание у себя под ногами. Молния потрескивала, изгибалась и визжала, заставляя здание содрогаться, а вся проводка и светильники разлетались искрами. Затем здание заставил содрогнуться более мощный взрыв. Окружающие башню кварталы поглотила темнота.       — Отличный ход, Хатаке, — восхищённо воскликнула Анко-сан, на что Какаши-семпай весело отсалютовал двумя пальцами, наклонив уши вперёд и слегка поджав хвост. — Гляньте-ка, у нас гость.       «Конан», — вспомнила Сакура из досье. Строгая, почти печального вида женщина с элегантно уложенными голубыми волосами, в которых виднелся большой цветок оригами. Большие бумажно-белые крылья гнулись дугой за её плечами, тихо шелестя.       Она внушала благоговейный трепет и казалась могущественной и безмятежной.       В один момент они набросились на неё. Животные Сая сосредоточили свою атаку на её крыльях, выщипывая, ковыряя и выдергивая, но каждое оторванное ими перо складывалось само по себе и превращалось в нож. Чернила покрывали бумажные лезвия, когда Конон убивала зверей, даже не поднимая руки; когда с ними было покончено, осталась лишь бумага, развевающаяся на ветру.       Сакура оттолкнулась от своего меча всего через несколько мгновений после того, как метнула первый из своих кунаев-якорей, исчезнув в пространство между почти до того, как её когти покинули чернила, и она направила свой наименее любимый элемент в один из своих ножей, когда возникла низко позади Конан. Волны жара поднимались от огня, следовавшего за её движением, обжигая, пока она прокладывала дорожку от печени к позвоночнику одной рукой, в то время как другой протягивала руку, чтобы пометить Конан.       Но её плоть разделилась слоями горящей бумаги. Сакура заметила узоры слишком поздно, чтобы сделать что-то большее, чем крикнуть:       — Взрывные! — и отпрянуть в самом нескоординированном своём Хирайшине, появившись прямо позади Какаши-семпая на мече, не предназначенном для двоих, когда взрыв сотряс обломки.       — Здорово, что ты заскочила, — мягко произнёс Хатаке, когда она присела позади него, чтобы восстановить равновесие, обвив хвостом рукоять меча, прежде чем он оттолкнулся в сторону здания. В то же время Неджи-сан прыгнул вперёд, чтобы сделать то же самое, предпочитая ограниченное, но прочное пространство на вершине башни, чтобы попытаться вступить в воздушный бой.       Сай возобновил атаку, стаи воронов пытались прорвать оборону Конан, и она уделила ему ровно столько внимания, чтобы послать град бумаг, которые на мгновение закружились вокруг него, а затем взорвались.       Сакура колебалась ровно столько, чтобы увидеть, что он всё ещё в сознании, а татуировки, скрытые под его униформой, проявлялись целым рядом крылатых существ, более экзотичных, чем обычно.       Чтобы противостоять подобным взрывам на вершине башни, Какаши-семпай и Неджи-сан сражались спина к спине, причём последний плотно прижимал крылья к телу, чтобы они не мешали его вращению.       Из всего отряда Неджи находил свою получеловеческую форму наиболее ограничивающей, но только потому, что Анко-сан очень хорошо справилась с тем, чтобы у неё был хвост, вместо того чтобы стать змеёй ниже пояса. Сакура понятия не имела, как ей это удалось — возможно, силой воли и той же решимостью, которая снискала ей уважение Орочимару.       Они проверяли Конан, пытаясь приблизиться — у них было меньше информации о боевых способностях Конан по сравнению с остальными Акацуки. У Итачи никогда не было возможности тренироваться или спарринговать с Ангелом Аме.       Конан делала папье-маше из самой грозной защиты клана Хьюга, вероятно, намереваясь сокрушить их, когда закончится ротация, но Какаши-семпай всегда обращался с огнём лучше, чем Сакура.       Огонь вырвался наружу, а затем принял форму ревущих драконов, бросившихся на Конан, которая развернулась — за неимением лучшего термина — и снова появилась в небе напротив них, только чтобы быть встреченной шквалом созданий Сая. Он использовал время, которое она потратила, сдерживая остальных, чтобы увеличить их численность. Конан, казалось, почти не обращала на него внимания, убивая каждое из его творений, как мух, в то время как остальные изо всех сил старались не зацепить друг друга своими дзюцу.       Какаши-семпай был особенно опасен в этом отношении, потому что с почти неограниченным запасом чакры, поступающей через их связь, у него в распоряжении был весь его арсенал, а ведь семпай украл больше дзюцу, чем большинство шиноби вообще знало. В то время как Сакура обладала таким контролем чакры, который при целенаправленном изучении делал доступной для неё любую технику, Какаши-семпай был необузданным талантом, дополненным Шаринганом — и в некотором смысле это делало его монстром.       Человек, сдерживаемый долгом и сухим юмором, но — щебень поднялся в виде гончих, которые открыли горящие глаза и отрастили огненную шерсть, сделав первые шаги в воздух, — в то же время монстр. Языки пламени, вырвавшиеся из гончих, стали красными, но за те несколько секунд, которые потребовались им, чтобы добраться до Конан, они начали полыхать синим, и бумаги, подвешенные в воздухе, вспыхнули просто от близости к ним.       Когда она попыталась сбежать, телепортировавшись с помощью своей бумажной техники, Какаши-семпай открыл серию чёрных врат вокруг них, и Сакура, Анко-сан и Неджи-сан объединились, чтобы протолкнуть её через них, вернувшись на небо, однако Конан попыталась воспользоваться своей способностью подниматься в воздух.       Она продолжала ускользать из их рук, просто сбрасывая бумагу, пока они искали её настоящее тело, которое оказалось неуловимым даже тогда, когда гончие Какаши-семпая начали кружить вокруг Конан, преследуя всё более и более плотными кругами, которые завершились узлом, похожим на солнце, и разорвали небо взрывным кольцом, что разогнало самые низко висящие облака.       Конан использовала всё больше и больше взрывных печатей, которые заставляли их отступать, создавая между ними войну на истощение — что расстраивало Сакуру, чьи навыки были предназначены для быстрого завершения сражений, а не для изготовления конфетти. Хотя она могла бы очень быстро сделать много конфетти, это просто увеличило бы количество оружия их противника.       Хотя её разочарование не было таким сильным, как у Неджи-сана, который бормотал себе под нос о рассеивании чакры достаточно громко, чтобы она услышала его даже без микрофона.       Они могли допускать массовые разрушения и жертвы среди гражданского населения, но они воздерживались от по-настоящему масштабных дзюцу, чтобы избежать потенциального дружественного огня, когда прибыли другие команды, включая команду, которая должна была проникнуть в башню снизу в поисках лидера Акацуки. Однако идея становилась всё более заманчивой по мере того, как битва продолжалась — вероятно, прошло меньше десяти минут с тех пор, как они вступили в бой, но казалось, будто прошла вечность.       Затем Конан остановилась, на её лице появилось выражение боли.       — В этом и заключается особенность чернил, — сказал Сай, когда чернота потекла по её коже и крыльям. — Они проникают всюду, если ты не будешь осторожен.       Её крылья разорвались сами по себе, превратившись в чёрные цепи, скользнувшие вокруг её тела и связавшие её — и Какаши-семпай проделал ещё одну дыру в мире, из которой у неё больше не было сил выбраться о от которой она не могла уклониться.       — Первая, — произнесла Сакура, когда всё закончилось. — И кто бы там ни оставался, он ещё хуже.