Убей своих героев | Kill Your Heroes

способность выносить невыносимое, оставаясь спокойным, терпеливым и стойким.

      Сакура использовала Сая, непреднамеренно ставшего её ближайшим якорем, когда поле боя переместилось к его чешуйчатой крепости, чтобы приблизиться, прежде чем как следует подобраться к Хагоромо. Сай был странно неподвижен всю эту битву, даже учитывая громоподобное столкновение титанических сил над их головами, но она не придавала этому особого значения.       В тот момент, когда она приземлилась рядом с Саем, и он поглядел на неё с «невиновным» видом кота, пойманного за занятием, которое лучше и не пытаться делать, Сакура поняла, что это было намеренно. Хватило одного взгляда, чтобы понять, что он натворил.       — Говорят, в этой стране живет вид саламандр, которые могут отращивать конечности, — произнесла она с немалым раздражением. — Поскольку ты решил попробовать это на поле боя, у тебя нет права жаловаться, если я буду называть тебя Саламандрой до конца твоей земной жизни.       — Во всех книгах говорится, что прозвища — это знаки фамильярности и привязанности, мымра, — сказал он, поморщившись, когда она легонько стукнула его по голове рукоятью меча. Она ударила его не сильно — это был не столько удар, сколько толчок чакры, пронзивший его насквозь. Чернильно-чёрная кровь сочилась из открытых вен и артерий его частично отросшей ноги, ускоряя её соединение с живой плотью. Он сидел на нескольких огромных свитках и использовал свою насыщенную чакрой кровь, чтобы создать армию существ, которых он призывал на протяжении всей битвы.       В странном мировоззрении Сая это, вероятно, считалось убийством двух зайцев одним махом.       Она не осталась смотреть на то, как формируются пальцы на его ногах: ей нужно было сокрушить древнего Мудреца.       Несмотря на свою короткую задержку, она прибыла вскоре после того, как Хамура и Гаара сделали путь непроходимым с помощью более сложной конструкции, чем обычные приёмы. Это был какой-то зверь, не похожий ни на одно из когда-либо живших животных, но отчасти — на скорпиона, муравья и ящерицу, поймавший Хагоромо в ловушку своими многочисленными зазубренными жвалами, похожими на какое-то ужасное сочетание мечей и рыболовных крючков. Сакура на мгновение задумалась, не родилось ли это существо из историй, передававшихся с тех времен, когда жители Суны кочевали по пустыне.       Гаара не хотел делать своего зверя гигантским, как те, что сражались над ними, и поэтому Сакура всё ещё могла видеть Хагоромо раненым и истекающим жидкостью, не являющейся кровью.       Сакура не стала бы сражаться так, как это делали Учиха, даже если бы это было в её силах — чем более затуманено зрение, например, при сражении внутри чудовищных конструкций, тем легче врагу использовать уловки, — так как ей нравилось, когда её враги находились у неё на виду и в пределах досягаемости. Поэтому она молча восхищалась его техникой, хотя и не доверяла очевидному поражению Хагоромо.       В этом смысле она не разочаровалась.       Когда Сакура бросилась вперёд, намереваясь своими клыками разорвать узел чакры в его сердцевине, он стал раскручиваться до тех пор, пока это не стало похоже на то, как смотреть на солнце. Когда она снова смогла видеть, там расцвело дерево, поглощающее чакру создания Гаары; его почки опадали, пока на ветвях назревали плоды.       Это были косточковые плоды, похожие на персики — она знала это потому, что они лопались, когда падали с дерева, и из бледной мякоти вокруг чёрной как смоль сердцевины сочился сок. Ствол раскололся со звуком, похожим на треск молнии, ударившей в дерево, и Хагоромо вышел наружу, целый и невредимый, и весь этот процесс занял всего несколько ударов сердца.       — Привет, брат, — поздоровался Хамура, расслабленно опустив руки, как будто он не наблюдал только что, как кто-то регенерирует себя из дерева. Но опять же, он был духом предков, вселившимся в живое тело своего рода, так что, возможно, в своё время он видел и более странные вещи.       Хагоромо, напротив, вовсе не был расслаблен. Его лицо мгновенно обрело выражение ярости, более грубой и честной, чем та маска, которую он носил как Зецу, или даже контролируемый фанатизм, скрывавший его настоящее лицо.       — Ты, — произнёс он, превратив это слово в уничижительное. — Ты мёртв.       — Да, — спокойно признал Хамура. — Это обычный цикл для смертных. Даже для тех, у кого нет братьев, отправляющих их по своему пути, — сказал он с мягкой насмешкой.       Это только ещё сильнее разозлило Хагоромо, и он бросился к брату. Похожие на хлыст корни застонали и потянулись, вырываясь из земли вокруг дерева, но разница между мастерством Хамуры и Неджи была очевидна. Не совсем пропасть, но, безусловно, заметный разрыв — Сакура особенно хорошо видела это с открытым третьим глазом. Его руки не просто закрывали тенкецу, как это делал Неджи, но и оставляли «крючок» из его собственной чакры, так что их нельзя было открыть лишь грубой силой. У него также было преимущество из-за опыта: была некая безжалостная красота в том, как он двигался и противостоял врагу, который с ними до этого, словно джонин, спаррингующий с генинами.       Любого другого врага это за считанные секунды сделало бы таким же беспомощным, как гражданского, однако Сакура могла видеть, что чакра Хагоромо уже начала пожирать остатки чакры Хамуры.       Однажды она победила врага, гораздо более могущественного, чем она сама, затащив его в пространство «между» и сейчас с горечью размышляла, сработает ли это с Хагоромо или он просто вырастет заново, как дерево в роще. Если Хамуре не удастся подчинить брата, это станет её следующей стратегией. Только она сомневалась, что это удастся сделать так же аккуратно, как ей удалось в прошлый раз.       Возможно… возможно, ей придётся остаться в пространстве «между» вместе с ним. Связать его как-нибудь — она понимала, что для подобного есть печати, но она их не знала, — хотя никто не учил её чему-либо в широком смысле и систематически со времён Академии, и сейчас она остро сожалела об этом. Сакура совершенно не хотела умирать, ещё больше не желала оставаться в этом пустом мире до тех пор, пока…       Пока что-то в этом чёрном мире не поглотит их, или она не сойдёт с ума, или её душа не рассеется и полностью не вернётся во вселенную.       Но если бы она знала способ, она бы его применила.       Точно.       Она почувствовала вкус крови и поняла, что прокусила губу от отчаяния, потому что не могла этого сделать. У неё не было никакой гарантии, что она сможет заманить Хагоромо в ловушку между мирами, и если бы она не смогла этого сделать, то пожертвовала бы собой впустую и утонула бы в горечи прежде, чем что-либо смогло бы уничтожить то, что от неё осталось.       Пока эти мысли безмолвно проносились в её голове, братья смотрели друг на друга.       — Ты смеешь насмехаться надо мной, хотя это ты предал меня! — зарычал Хагоромо. — Я притворился слепым, когда у тебя впервые появились эти глаза, несмотря на то, что весь клан гадал, что ты сделал, чтобы заслужить такую благосклонность, особенно когда ты уже отказался жениться повторно, когда твоя жена умерла при родах, но потом ты начал считаться с её мнением и даже встал на её сторону, против меня. Мы были кровными братьями, Хамура!       — Вода завета гуще крови чрева, — ответил Хамура. Его длинные волосы развевались, когда он уклонялся от длинных копий, которые могли бы вонзиться ему в глаза. — Я мог быть твоим братом, но я верил в видение Кагуи-сама — и ты тоже когда-то верил. Я поклялся служить Кагуе-сама как своему сюзерену, а ты пытался убить её. Именно ты заставил меня выбирать между вами.       — До этого бы не дошло, если бы только она подчинилась мне и отказалась от власти, которой у неё никогда не должно было быть. Порядок в мире начинается с семьи. Если женщина заговорит первой, последует катастрофа! Любой, кто пострадал от того демона, которого она оставила, мог бы сказать это.       — Кагуя-сама была не в ясном уме, когда оставила Десятихвостого охранять моё тело и моё наследие, когда покинула этот мир — и любой, кто может спокойно принять, что его супруг в браке, основанном не только на уважении и обязательствах, пытается его убить, не человек, — но это ты свёл зверя с ума в своих попытках либо убить, либо ассимилировать. Это ты разорвал его на девять отдельных зверей, которые забыли о своём предназначении. Во всём этом нет её вины.       — Откуда тебе знать, ты же…       — Погиб от твоей руки? — холодно спросил Хамура. — Если ты думаешь, что мёртвые не знают о деяниях живых, зачем кому-то просить их о наставлениях и защите? Тебе потребовалось больше дней, чем мне, чтобы пересечь реку и попасть в царство духов, чтобы уничтожить её наследие.       Это вызвало у Хагоромо горький смешок.       — Я вижу, у тебя по-прежнему есть ответы на все вопросы. И ты по-прежнему слепо предан ей, спустя столько времени.       — Если бы ты провёл рядом со своей женой хоть часть того времени, которое потратил на развитие своего ниншу, ты бы всё понял. Я никогда не завидовал тебе ни в чём, кроме неё, но мы никогда не предавали тебя так, как ты, кажется, думаешь. Она была предана всем своим начинаниям — и ты был одним из них. Именно с Кагуей-сама я делил и смех, и слёзы, и многое другое. Мы жили вместе, учились вместе, сражались вместе. Пока ты находился в уединении, я был рядом с ней на полях сражений, которые велись как оружием, так и словами. Она помогала мне растить моих детей, даже когда ты сделал так, чтобы её собственные сыновья стали ей почти незнакомцами. Я видел её ошибки — и я также видел, как усердно она работала, чтобы их исправить. Я был с ней до конца — и я с ней до сих пор. Даже когда ты предал всё, что было между вами, и она повернулась спиной к миру, она не забыла защитить племянников, для которых была единственной известной им матерью. Клан Хьюга существует сегодня благодаря решениям, которые она приняла в последние секунды своей смертной жизни. То, чем я ей обязан, невозможно выразить словами, но это нечто большее, чем просто долг. Она была моим другом, Хагоромо. Интересно, понимаешь ли ты вообще, что это значит?       Хагоромо безмолвно зарычал на брата, прежде чем словно бы пришёл в себя: выражение его лица изменилось, как только он с усилием оправился от удивления, однако в тот момент, когда он сосредоточился на своём внутреннем смятении, а не исключительно на боевой обстановке, Сакура нанесла удар.       Вероятно, она и не смогла бы запереть его там, но Хагоромо был бесстрашен в том, как сражался: он был быстр, но не до невозможности, и у него было высокомерие, присущее тому, кто бесконечно регенерирует.       Не было ничего невозможного в том, коснуться Мудреца Шести Путей — его кожа казалась прохладной и сухой и какой-то нереальной под ладонями, вспотевшими от напряжения битвы; пальцы Сакуры впивались в его плоть, словно она была Судаем, отказывающемся сдвинуться с её колен.       Чакра искривляла пространство и растворяла барьеры между миром и пустотой — или, может, это был тёмный мир, словно зажатый между слоями ткани, — и именно её воля и её тело втолкнули их обоих в это пространство.       Она оставила его там, в темноте, и вернулась в мир, где на неё обрушились завывающие ветры ужасающей силы, напоминающей волну отрицательного давления, и сцена, похожая ночной кошмар. Огромный торнадо чёрного огня поглотил горизонт, словно танцующая богиня разрушения, и Сакура на мгновение подумала, что именно так она и закончит: не от рук врага, а как сопутствующий ущерб подавляющей мощи объединённых сил Наруто и Саске. Затем она заметила, что земля всюду была пропитана чакрой Хагоромо, а огонь стекал подобно воде с перьев водоплавающей птицы, и не оставалось ничего, что могло бы гореть, кроме самого воздуха, — и именно так родился этот ревущий ветер.       Он трепал её волосы, и теперь, когда смерть была не столь неминуема, Сакура боковым зрением на мгновение обратила внимание на белое мерцание. Взмах волос за спиной заставил её осознать, что регенерация сделала нечто большее, чем просто восстановила её кожу. До битвы Сакура свободно заплела свои волосы и теперь была благодарна за это, потому что стягивавшая их перевязь спустилась примерно на две трети их длины: её концы теперь касались верхней части её бёдер, а кончики распущенных волос спадали на колени; Сакура осознала, что ей не следовало так беспокоиться из-за этих прядей. Все её волосы побелели на макушке, и лишь в районе спины начинали обретать свой яркий розовый цвет, похожий на сахарную вату.       Сакура почти неслышно вздохнула, слегка выдохнув сквозь зубы, отчего прокушенная губа запульсировала.       — Мы не победим, да? — спросила Сакура. Казалось, это следовало сказать тихо, стыдливо, но ей пришлось прокричать это, чтобы быть услышанной сквозь шум ветра. Она уже ощущала странные колебания, которые, вероятно, предвещали возвращение Хагоромо из тёмного мира.       Что ж, либо так, либо эта мутация ветра и огня вот-вот должна была вырваться из-под контроля её сокомандников и сравнять с землёй полстраны, а пепел развеять по рекам, чтобы погубить остальное.       — Мой брат родился гением, — ответил Хамура. — А потом он стал тем, кто затмил даже легенды о нём самом — когда его называют богом шиноби, это не пустая лесть. Если бы я думал, что смогу победить его одной лишь силой, если бы я был готов игнорировать законы неба и земли, мне не пришлось бы ждать так долго. Ради этого момента я потратил много лет на изучение запечатывания, но я не могу сделать это в одиночку. Не без совершения поступков, которые лишь заменили бы один грех другим. Количество силы, которое для этого потребуется, выше моего понимания, даже если бы я полностью перешёл на эту сторону и изгнал это дитя моего рода из его тела, чтобы освободить место для собственной души. Для этого потребуется сила, к которой может прикоснуться только мудрец.       Глаза Сакуры метнулись к чёрному небу, где Наруто пылал, словно золотая звезда.       — Не он, — тихо произнёс Хамура, или настолько тихо, насколько мог, чтобы его всё же услышали, что означало, что это было сказано с некоторой силой. — Ты. Запечатывание — это тонкое искусство. Это дитя сильное, но он молод, импульсивен и, судя по его дзюцу, мало обращает внимание на мельчайшие расхождения в технике. Будет лишь один хороший шанс — после этого всё будет залито кровью и принесено в жертву. Если эта запечатывание будет успешным, оно уничтожит твою печать и все те печати, которые она поддерживает. Его это убило бы. Ради всего мира, прошу.       Он наблюдал за Сакурой, словно ожидая, что она заколеблется ради собственной силы, из страха за свою безопасность, а она, в свою очередь, наблюдала за ним. Пожертвовать печатями для неё ничего не значило. Единственный вопрос заключался в том, может ли она доверять этому брату, явившемуся из ниоткуда.       Тысяча лет — долгий срок, чтобы научиться лгать, особенно когда ты всего лишь дух, позаимствовавший тело.       Но выбор был невелик, а спрашивать было некогда.       Она включила беспроводную гарнитуру и отдала приказ Какаши-семпаю и Итачи отсоединиться и приземлиться где-нибудь в безопасном месте, так как в печати произойдет сбой. Она не упомянула Сая по имени, но почувствовала изменение в его присутствии в сети печатей, которую восприняла как подтверждение.       — Тебе не обязательно было так на меня смотреть. Конохагакуре растит шиноби, а не подхалимов при дворе какого-нибудь даймё. Если солдат может спасти хотя бы малую часть мира, умерев, неужели вы думаете, что мы бы этого не сделали? Просить меня отказаться от небольшой части силы, к которой я ещё даже не привыкла, — это даже не настоящая жертва, — резко сказала Сакура, обнажая зубы в улыбке, в то время как её внутренности трепетали от паники из-за принятия такого решения, не имея на это времени или не проведя исследований.       Это было похоже на тот первый день, когда она научилась ходить по воде, взмывая в туманное небо без особой уверенности, что приземлится удачно.       Сакура ощутила себя настолько живой, когда это сопоставлялось с почти неизбежным проигрышем в битве, если всё пойдет наперекосяк, что подумала, что может умереть от нахлынувшего на неё адреналина, и попыталась заставить свои пальцы не дрожать.       Хамура торжественно кивнул ей, протягивая руку, чтобы большим пальцем стереть кровь с её подбородка, и рисуя им в воздухе символы. Между ними возник резонанс, и в сознании Сакуры появилась печать, не похожая ни на одну из тех, что она знала. Те, которые были ей доступны, были немногочисленны и, хоть и не похожи друг на друга, но имели определённые общие черты.       Изначально они состояли из бумаги и чернил, которым чакра и кровь придавали жизнь и силу.       Эта же печать… это было нечто большее, чем просто печать.       Сакура присела на корточки, доставая пустые свитки из своего хранилища и заполняя их символами, очерченные белым светом в её сознании, делая их реальными, располагая их так, чтобы они соответствовали восьми направлениям, после чего она опустилась на одно колено над точкой, где они пересекались.       Белая чешуя мерцала тенями чёрного огня и красного. Земля под её пальцами была мягкой и суглинистой; песчинки забирались под ногти, когда она сжимала ладонь; её веки почти закрылись, а взгляд устремился вовнутрь.       Земля выдерживает.       Раздался глубокий грохот, что-то такое, что Сакура ощутила зубами, когда земля начала смещаться сначала в недрах, а затем стало доступно слуху, когда каменные шпили прорвали спокойную поверхность. Это не была гористая местность, но она разорвала кости земли и воздвигла вокруг них восьмиконечный край кальдеры.       Сакура не могла видеть и никак не могла знать, что на каждой из этих вершин находились стоячие камни, которые в сумеречном свете выглядели почти как люди.       Металл переделывается без разрушений.       Земля породила для неё мечи в конце каждого из её свитков — тусклую, необработанную руду, богатую потенциальной энергией. Они гудели и пели, каждый резонировал с другими, пока они не стали единым целым.       Вода течёт не переставая.       Её массив поглотила близлежащая река. Текущая вода могла приносить счастье и процветание, но при плохом течении она приносила болезни и гниль. Это был элемент очищения и перехода; это был также элемент инь, помогающий компенсировать несбалансированную ян-чакру Хагоромы. Видимый несущимся над землёй или скрытым внизу, он изменял энергетические потоки духовного ландшафта.       Воспринимая мир так, как в этот момент, с открытым третьим глазом, Сакура могла ощущать их так же ясно, как собственные каналы чакры.       Лес возрождается после гибели.       Там, где прошёл огонь Аматэрасу, начали прорастать семена: усики пробивались из защитных оболочек, а зелень — на новых склонах гор, закрепляя землю, фильтруя воду.       Ветер не имеет ни начала, ни конца.       Ветер, гонимый жаром огня, начал завывать среди этих новых вершин. Существовали места, подобные этому, в которых из-за странной географии задувал ветер и из которых было нелегко выбраться. Это создавало мрачное, нездоровое место, которое души не смогли бы с лёгкостью покинуть, но преднамеренное создание такой неразборчивой ловушки принесло бы такую негативную карму, на преодоление которой потребовались бы целые жизни.       Заманивать душу своего брата в ловушку не входило в намерения Хамуры.       Вместо этого постоянно дул приятный и свежий ветер, в этом месте не могло укорениться зло, а души с дурными намерениями не могли задержаться.       Огонь не может насытиться.       Сакура встала с колен, скрипнувших под её весом, а затем стала невесомой. Все её тело стало подобно подброшенному в небо шарфу. Она превратилась в боевой вымпел, развевающийся на ветру: её белая чешуя сверкала, пока она мчалась на ветрах огромного огненного торнадо к клубящимся облакам наверху. Там сверкали молнии, и она собрала их вокруг себя, словно сплетая венок из цветов; жемчужина, сияющая вместо третьего глаза, излучала лунный свет. И когда она устремилась обратно к земле, все языки пламени Аматерасу последовали за ней, словно плащ из теней.       Хагоромо стоял внизу - там, где она прежде преклоняла колено, - ничуть не пострадав за время, проведённое в тёмном мире, и поднял на неё руку.       Пустота призывается.       Звук их столкновения был подобен волне цунами, разбившейся о скалу — и точно так же, как и волна цунами, когда Сакура столкнулась с этой непоколебимой силой, её сознание разрушилось.

-х-

      Над ней склонился красивый мужчина, на чьих коленях покоилась её голова. Она не могла вспомнить его имени, но у него были знакомые глаза. Сакуре стало интересно, что он делал в… нет, позади него было открытое небо. Что… Охота… Обито и Хагоромо, а после…       У неё щипало глаза, и она винила в этом солнце.       — Я ведь не победила, да? — тихо спросила она.       Улыбка Хамуры была доброй.       — Нет, — сказал он. — Но погляди.       Сакура повернула голову и увидела, что он осторожно тянет за листья маленького деревца, чтобы то попало в поле её зрения.       На его ветвях висел одинокий розовый цветок.       — Возможно, тебе и не удалось убить его и благополучно отправить обратно в круговорот жизни и смерти, но ты запечатала большую часть его силы. Мир духов и этот мир больше не находятся под непосредственной угрозой войны. Покой Кагуи-сама может продолжаться без помех. У тебя будет немного времени, чтобы красиво расцвести, прежде чем ты снова столкнёшься с ним лицом к лицу, — на этот раз он будет просто человеком, столь же опасным, как джинчуурики, но не монстром, находящимся далеко за пределами твоей досягаемости, — Хамура на мгновение замолчал, словно его внимание переключилось на что-то другое, но глаза не отрывались от неё. — Твои спутники приближаются. У меня есть время лишь на то, чтобы попросить тебя о последнем одолжении.       Его рука нежно обвила запястье Сакуры, скользнув вверх, чтобы обхватить её ладонь. Он наклонил голову и направил два её пальца туда, где в данный момент находилась печать манджи Неджи. Сакура прерывисто вздохнула, когда ещё одно дзюцу выжглось в её мозгу и чакра потекла по обожжённым ноющим каналам. Концы манджи изогнулись и распустились, превратившись в цветок, растворившийся на его коже.       Сакура знала, что версия печати всё же сохранилась, защищая его глаза от использования любым оппортунистом, который хоть немного разбирался в медицинском ниндзюцу, но она перерезала нити, связывавшие его с главой клана Хьюга, и стерла клеймо, помечавшее его как часть ветви семьи.       Сакура моргнула. Сверху вниз на неё смотрел не Хамура, а Неджи со сложным выражением лица.       Ей удалось собрать достаточно сил, чтобы слабо улыбнуться ему, чувствуя, как у неё звенит в ушах и холодеют конечности, а затем она снова растворилась в тишине.

-х-

      Итачи устал и едва не валился с ног, когда они, наконец, достигли стен Конохагакуре. Сакура, которую он прижимал к своей груди, всё ещё была без сознания, но, по крайней мере, мирно спала. Во время путешествия у неё дважды случались судороги, а один раз её сердце перестало биться — ему показалось, что его сердце едва не остановилось вместе с её. Воспоминание заставило его сжать её крепче, прежде чем он принудил себя разжать пальцы, чтобы у неё не остались синяки.       Он всё ещё чувствовал себя крайне неуютно из-за… всего, начиная с Обито и заканчивая странной встречей, которую Хьюга-сан смог описать лишь частично. Он молча обдумывал всё, что они узнали, не тревожимый своими очень подавленными товарищами по команде — даже Наруто-сан был спокоен, — и не мог решить, как это изменило его отношение к долгому несчастному отрезку его жизни, который начался с первых слухов о восстании в клане Учиха.       Итачи был не настолько поглощён продолжающимся благополучием Сакуры, своим собственным душевным смятением и приближающимся испытанием — снова пройти через ворота Конохагакуре в качестве шиноби Листа, — чтобы не заметить, как Саске резко остановился.       — Саске? — спросил он.       Саске пристально смотрел на ворота, на его лице застыли жёсткие, непреклонные черты.       — Ещё ничего не кончено.       Когда его глаза полыхнули красным Шаринганом, все волоски на теле Итачи встали дыбом от дурного предчувствия.       — Я не пройду через эти ворота, пока этот человек не умрёт и наша семья не будет в безопасности.       И, игнорируя готовые вырваться протесты Итачи и Наруто-сана, Учиха Саске призвал ястреба и снова покинул Лист.