76. Kintsugi (Part IV)
19 июля 2024 г., 09:12
склеивание разбитого.
Обычно Хьюга ставили печать детям постарше, чем было Хьюга Йори: ему только исполнилось два, и несмотря на сильное детское тело его чакроканалы обладали повышенной проницаемостью и чувствительностью, но ещё с того времени, когда он находился в утробе матери, в них легче проникала чужая чакра, которая загрязняла их. В более широком смысле это повышало риск необратимых повреждений или, возможно, полной нетрудоспособности из-за уплотнений, взаимодействующих с неврологической системой. Из-за разрушения Конохи Йори-кун остался сиротой, частично из-за этого его и выбрали для печати, которую Сакура собиралась продемонстрировать Хиаши-сану, хотя если бы он родился не в клане Хьюга, его бы выбрали по несколько другой причине. Обстоятельства сделали их сиротами, но ни один ребёнок с перспективным Бьякуганом не оставался без опекунов надолго. Хьюга не разрешали усыновлять своих детей. Всегда находился кто-то, даже в необычных обстоятельствах, когда более близкие родственники были не в состоянии взять ребёнка к себе. Единственный случай, когда посторонний человек участвовал в воспитании ребенка Хьюга, — это брак внутри клана. Это неидеальная защита от эксплуатации или похищения детей до получения печати, но тогда все дети с Бьякуганом воспитывались под бдительным присмотром клана и в рамках их уникальной традиции — даже если эта традиция иерархически сурова, но она обеспечивала отличное обучение и стабильную домашнюю жизнь. Так что Йори-кун не остался без опекунов. И ими являлись люди, которые в другой жизни, возможно, значили бы для Сакуры даже больше, чем сейчас. Родители Тацуо — Масуйо-оба и Русей-оджи — никогда не переставали относиться к ней как к своей дочери, хотя прошло уже много лет с тех пор, как умер их сын. Они присутствовали в её жизни гораздо больше, чем её собственные родители: они всегда находились рядом, в деревне, всегда наготове с едой, которую ей не нужно покупать или готовить, которая съедалась без любопытных вопросов, но с молчаливым пониманием, ставшим возможным потому, что они являлись активными боевыми шиноби. Понимающий семпай иногда отсутствовал, не мог устоять перед желанием побыть самим собой, когда им попадался эмоциональный враг, что не всегда было хорошо, хотя она боялась, что немного это унаследовала в том, что касалось других. Она хотела пригласить Масуйо-оба в комнату сборов перед своей свадьбой — хотела, чтобы она находилась там, до такой степени, что чувствовала себя виноватой перед своей матерью, будто она неблагодарна за всё, что та для неё сделала, но дело было не в этом, а в том, что Масуйо-оба… ну, Масуйо-оба много значила для неё. Она научила её вещам, которым Сакура не могла научиться у кого-либо иного, так как у нее не было другой взрослой женщины, — но Масуйо-оба проявила инициативу, пригласив её в кафе и признавшись, что она, возможно, перегибает палку. Она призналась, что не доверяла ни суждениям Итачи, ни его связям с какими-либо производителями кимоно, достойными называться шокунинами, поэтому взяла на себя смелость помочь в выборе. Схватив Сакуру за руку, она очень настойчиво говорила, что это не просто одежда — какой бы великолепной та ни была, — которую Сакура наденет в тот день, когда возглавит клан Учиха. Это должно было быть искусством, заявлением, которое можно понять с первого взгляда и сохранить для потомков — и она хотела быть абсолютно уверена, что оно транслировало правильные вещи. — Когда я была девочкой, это считалось очень важным для куноичи, — сказала она. — Так что у меня большой опыт в том, чтобы манипулировать мнением людей, просто находясь среди них. И считывая их настроения. Хотя это важный боевой навык для любой женщины. Так что тебе не нужно ни о чём беспокоиться. Мы знаем, что важны для тебя, Сак-чан, — она с нежностью взглянула на своего мужа, который ел самое смешное мороженое с кошачьей тематикой, которое Сакура когда-либо видела, с лёгким налётом смущения. — Позволь своим родителям насладиться этим днём. И с нетерпением ожидай увидеть одежду своего мужа. Тётя гарантирует, что ты не разочаруешься! Сакура не могла не улыбнуться этому, радуясь, что женщина, которая казалась в своей печали крошечной, теперь ярко проживала каждый день. Поэтому, когда они представили ребёнка, которого собирались растить вместо внука, которого у них никогда не будет, и выразили своё доверие к ней и желание, чтобы он получил печать первым, Сакура почувствовала за мальчика ответственность, выходящую за рамки простого непричинения ему вреда печатью. Он не был незнакомцем. Его серьёзные светлые глаза глядели на Итачи и семпая, а пухлые детские пальцы осторожно поглаживали нинкенов. Так что она не могла подвести его. И она не подвела.-х-
— Так что, скоро ты в отпуск? — Ватанабэ-сан — старший мужчина-джонин, являющийся связующим звеном с гражданскими районными советами со времён Третьего — спросил это после того, как совет безопасности Хокаге закончил официальный ежедневный доклад и его большая часть разошлась, а Сакура задержалась, чтобы разобраться с отчётами. — В отпуск? — озадаченно повторила Сакура, закончив собирать бумаги и передавая их Юки. — Ты же недавно вышла замуж, нет? — он усмехнулся так, что в сочетании с понимающим взглядом, который он бросил на неё, вызвало у неё чувство смутного отвращения. — У тебя есть клан, который в действительности больше нельзя назвать кланом, и муж, который перестроил родовой особняк. Я предполагаю, что в будущем он планирует требовать от тебя много внимания. Тогда мы будем чаще видеться с Хатаке-саном, да? — Извините, что разочаровываю, Ватанабэ-сан, но вы застряли со мной, — после того как Сакура справилась с первоначальным удивлением, она прощебетала это с улыбкой, которую использовала, когда очень вежливо угрожала. — Хотя, если вы хотите, чтобы я назначила Какаши-семпая вашим официальным контактным лицом, я буду более чем счастлива сделать это. И с этими словами она ушла, и её помощники — они должны были находиться рядом на случай, если понадобятся ей, а это означало, что ей пришлось научиться паниковать незаметно, чтобы она могла хотя бы притвориться перед помощниками, будто знает, что делает, — потащились за ней по пятам. Такое отношение, предполагающее, что она вышла замуж, чтобы завершить свою карьеру и завести детей, очень расстраивало её. В основном это исходило от шиноби мужского пола, оставшихся из администрации Третьего, — и не потому, что товарищеские отношения и близость являлись тем, чего многие люди хотели в жизни наряду с работой, к которой не испытывали абсолютной ненависти. Но Сакура не могла отделаться от мысли, что, возможно, именно по этой причине Какаши-семпай так медленно проявлял какой-либо интерес к её обучению. Считал ли он её плохой инвестицией, своего рода гарантированной потерей времени и усилий? Что, несмотря на её успехи и обещания в Академии, они были сведены на нет из-за её интереса к мальчикам? Что она — с её хорошими оценками и примерным поведением — была большей никчёмностью, чем Наруто тех дней — шумный, грубый и совершенно несведущий в теории чакры, — просто потому, что ей кто-то нравился? Если бы она могла перемещаться во времени так же хорошо, как в пространстве, она бы ударила того Какаши-семпая по лицу. Свои оценки она получила одновременно с тем, что была фанаткой мальчика, что само по себе требовало значительных затрат времени и энергии, так что на самом деле это делало её более впечатляющей, а не менее, даже если ей не нравилась её прошлая версия. Хотя она, возможно, меньше обижалась бы на молодую себя, если бы выбрала кого-то чуть получше в качестве объекта влюблённости. Она бы встряхнула его и потребовала, чтобы он посмотрел на неё — на её абсолютную преданность, на умение распоряжаться временем, на её фанатичное самопожертвование. Попыталась показать ему, что эти вещи не исчезнут, когда она перестанет быть одержимой, что она всё равно будет обладать этими качествами. Сказала бы ему, что её желание выйти замуж не сделало бы её менее шиноби. Скорее, это заставило бы её работать усерднее, особенно в её случае, потому что безопасность деревни являлась также безопасностью её семьи. Замужество, очевидно, не считалось признаком стабильной и надёжной женщины, как это было для гражданских мужчин, и ей приходилось прилагать все усилия, чтобы убедить своих коллег, что она не просто какое-то политическое заявление и подставное лицо, в то время как реальная власть в полиции — это Какаши-семпай, или что это не какая-то сложная игра, которую вёл Шикаку-сама. — Я сообщу Хатаке-сану об изменениях, — заверила её Хонока-сан, как только они вышли из покоев. — Не знаю, нужно ли вам это услышать, Учиха-сама, но я всё равно скажу. Никогда не позволяйте им заставлять себя чувствовать вину. Обладание всем всегда было привилегией мужчин, но вы ничего не крадёте у них, желая того же. Во всяком случае, вы даёте мужчинам, которые сочли роль «главного добытчика» довольно неблагодарной, шанс этим кормильцем быть. Люди не так просты, как галочки в полях регистрационных форм. Если герой может спасти положение и заполучить девушку, то нет причин, по которым героиня не может заполучить своего мужчину и весь мир впридачу. И если люди говорят, что это не так, то это потому, что они не понимают, что надевание фартука не унижает мужское достоинство. И так думаю не только я. Возможно, вы не услышите этого лично от них, поскольку считается, что к вам трудно подступиться, но многие ваши женщины-офицеры ценят возможность как использовать свои боевые навыки, так и находиться рядом со своими детьми. Большинство детей не поступают в академию до пяти лет, а пять лет — это долгий срок для того, чтобы пропасть из поля зрения. Это действительно был долгий срок. Тело менялось даже при последовательных и скрупулезных тренировках. Без этого — а она представляла, что молодой матери очень трудно поддерживать такой уровень интенсивности тренировок самостоятельно, — крайне сложно восстановить тот уровень способностей и навыков, которым родившие куноичи когда-то обладали. Даже если это удавалось сделать, в плане продвижения по службе за целых пять лет возникала большая пропасть, по сравнению с коллегами-мужчинами. Сакура, у которой возникали сложные чувства по поводу рождения биологических детей от Итачи — и не только из-за Шарингана, или того, кем он был, или его истории, но и из-за идеи беременности и младенца на фоне этого молодого учреждения, — чувствовала всё большую уверенность в том, что это не та битва, которую она готова вести день за днём, неделю за неделей, год за годом. Быть взрослым, казалось, означало выбирать, в скольких сражениях ты хотел бы участвовать одновременно, и не слишком уставать, чтобы получать от этого удовольствие. Сакура не хотела — не была готова — и знала, что распространённое мнение вовсе не соответствовало действительности для некоторых женщин или даже большинства из них, но дети, казалось, предполагали, что она перестанет существовать и станет всего лишь чьей-то матерью. А чья-то мать больше не являлась бы проблемой, потому что она решила стать Учихой, и тогда она будет не столько Сакурой, сколько средством для продолжения имени своего мужа, как все те женщины в учебниках истории, чьим единственным именем было имя сыновей, которых она родила. Давным-давно она была Сакурой, готовой подчиниться чистой силе Саске, превратиться в бледно-розового второстепенного персонажа и радоваться тому немногому, что она смогла бы извлечь из бесплодного поля его чувств. Та Сакура умерла где-то на поле битвы её детства — стала лишь трупом из разорванных воспоминаний и прокисших сладких грёз. Оставшаяся Сакура возродилась на её костях. Эта Сакура была написана красным. И когда она сменила одежду и вышла под бескрайнее небо, её накидка развевалась на прохладном ветру, подчёркивая красное под чёрным. Она хотела, чтобы её запомнили именно такой.-х-
Какаши-семпай, казалось, нашёл своё призвание. Возможность переодеваться в штатское, читать на публике, выставлять счета департаменту за питание и регулярно шокировать преступников, по-видимому, подходила ему больше, чем всё остальное, даже если если речь шла о тяжёлой битве, чтобы заставить его как её заместителя заниматься бумажной работой. К счастью, Хонока-сан и личный помощник семпая, похоже, получали особое удовольствие от этой обязанности. Это определённо подходило ему больше, чем быть джонином-сенсеем, и, казалось, делало его намного счастливее, чем неизбежная, изнурительная работа, которой они занимались вместе после, это было изнурительное необходимое зло. Это могло быть и к лучшему — и иногда Сакуре казалось, что так оно и было, — но, похоже, это наполняло семпая энергией, и нинкены приходили в восторг от того, что могли ежедневно выслеживать и ловить добычу.-х-
Отвлекшись на свадьбу и приведение дома в порядок, на покупку постельных принадлежностей, выбор кухонных приборов и тысячу других мелких дел, Итачи не осознавал, насколько пусто и гулко было в этом построенном им доме. Насколько же он был похож на мавзолей, когда никого больше не было. Тяжесть воспоминаний обрушивалась здесь на него с сокрушительной силой, пускай и дом, в котором он жил с родителями, не напоминал размахом нынешнего, как и величие Учиха, со времён которого сменилось поколение. В тишине, в каждом шепотке ветерка, вызванного не проходящим мимо человеком, в успокаивающем скрипе половиц, возникшем не из-за чьих-то шагов, он слышал обвинение. Всё было не так уж плохо, когда он думал, что умрёт за свои грехи. Так он мог бы хоть как-то искупить ужасную работу, которую согласился выполнить. Но теперь он жил с этим. Он знал, что ему следует почаще выходить на улицу — за пределы поместья, а не просто из дома, — но это было… трудно. За границами Страны Огня улицы полнились незнакомцами, и если его плащ и рассказывал какую-то историю, то это была не его история. Здесь же милосердная анонимность отсутствовала, хотя ему казалось странным, что он просто встречал холодные понимающие взгляды и никогда прямую конфронтацию, хотя, конечно, должны были остаться те, у кого в ту кровавую ночь погибли друзья. Никто не кричал, не проклинал его и не говорил ему, какое он жалкое подобие сына. Иногда ему хотелось, чтобы кто-нибудь это сделал. Итачи достаточно знал о себе, чтобы понимать, что эти чувства тоже являлись своего рода болезнью, они также разъедали его изнутри, но когда он оставался наедине со своими мыслями, становилось тяжело. Когда Сакура находилась рядом, было лучше. Легче притворяться, потому что всё почти на самом деле шло хорошо, потому что она улучала момент, чтобы побыть с ним, пускай этот момент и бывал сосредоточенным и несколько яростным, когда она уставала и не могла рассказать ему, над чем работает. Тогда он чувствовал себя чище, непорочнее, потому что не углублялся в воспоминания и чувство вины, но это не решало ситуацию. Иногда он просто отчаянно не хотел быть Итачи, дурным предзнаменованием, которым нарекли его собственные родители, как будто предчувствовали, что произойдёт, ещё с момента его рождения. Поэтому он спросил, когда один особенно трудный день перешёл в вечер, не возражает ли Сакура не называть его по имени. Всего одну ночь. Она пристально посмотрела на него сверху вниз. — …не чьим-то другим именем, просто не твоим? — уточнила она. — Потому что я не против называть тебя ласкательным именем, муж мой, но другим… У него вырвался слабый смешок. — Нет, не чьим-то другим. Такого… мне бы не хотелось. Просто… не Итачи. Сакура хмыкнула в знак понимания, заправляя волосы за ухо, откуда они упали вперёд, касаясь его груди. — Хотя у меня нет для тебя специального ласкательного имени. Может, попробуем придумать вместе? В итоге они больше смеялись, чем занимались любовью, но после этого он почувствовал себя чуть лучше — даже когда пригрозил отказаться от секса, если Сакура когда-нибудь снова сравнит его с тофу повышенной твёрдости. Меньше упор на Итачи, хоть это и не была цель, а только лишь путь. Жизнь напоминала… прогулку по лесу, где, казалось, деревья погружают всё в тень, но если потрудиться поднять глаза, то можно увидеть сотни тысяч крошечных отблесков солнечного света, мерцающих между листьями, и если продолжить идти, прямо впереди будет поляна, абсолютно залитая солнечным светом. И в нём можно согреться, почувствовать его тепло на коже, задержаться ненадолго, прежде чем продолжить путь. Осознать, что тень удовлетворения вовсе не такая уж тёмная, что она необходима для того, чтобы не сгореть в горячем свете счастья и чтобы знать, что снова увидишь солнечный свет, прежде чем по-настоящему тёмные места заберут всё оставшееся тепло. Однако это также связано со сделанным выбором, потому что, хотя лес вокруг тебя действительно меняется, именно ты, в конце концов, решаешь, куда приведут твои шаги. Существуют тропы, ведущие в отвратительные места, и в итоге тебе некого будет винить, кроме самого себя, за то, что пошёл по ним. Итачи выбрал свой путь во тьме, привык к нему, думал, что это его место, настолько, что, стоя в солнечном свете, чувствовал себя виноватым. Но пока Сакура продолжала держать его за руку, пока он оставался полезным ей — потому что ему, привыкшему думать о себе как о ком-то, от кого можно отказаться, трудно ценить себя за собственные заслуги, но ценить себя глазами Сакуры было прекрасно, — он верил, что однажды сможет наслаждаться солнечным светом, не размышляя ни о чём, кроме его великолепия. Два дня спустя он обнаружил у своей двери Наруто. — Сакура говорит, что ты здесь плесневеешь, — решительно произнёс Наруто, скрестив руки и расставив ноги. Старшая дочь главы клана Хьюга помахала Итачи, вынырнув из-за спины Наруто, чтобы её было видно, поскольку Узумаки загораживал дверной проём. — Сильно сомневаюсь, что Сакура сказала именно это, — смущённо возразил Итачи, отступая в сторону, чтобы Наруто смог пройти, но блондин остался на месте. — Ага. Ну, Сакура подразумевала, что ты здесь плесневеешь, когда попросила меня представить тебя даме, руководящей волонтёрской работой в сиротских приютах, предназначенных для детей с кеккей генкаем или чьи родители были шиноби. У гражданских отдельная система, и это странно. В любом случае, иди переоденься. Будет трудно отстирать одежду. Так что надень что-нибудь, что не жалко. И на чём не боишься заиметь странные пятна. Например, клянусь, иногда ты просто смотришь на ребёнка и… Итачи поднял руку, чтобы остановить его. — Сакура попросила тебя представить меня… главе службы приюта? — Не главе. Она… типа координатор? — сказал Наруто, почёсывая отметки в виде усов и расслабляя свою воинственную позу, хотя он по-прежнему грубо стоял в дверном проёме. — Не помню её официального названия. В любом случае, придётся через неё пройти, если хочешь стать волонтером. А ты хочешь. Потому что этим мы сегодня и займёмся. — Ты… волонтёр? — Странно, правда?! — весело воскликнул Наруто. — Странно, сколько работы я проделал в школе, чтобы избежать всего, что выглядело бы как работа, но оказывается, что работа гораздо меньше похожа на работу, когда она тебе нравится. В любом случае, есть еще вещи, которые мне не нравятся и в которых я не очень силен, но я всё равно должен заниматься, чтобы стать полноценным преподавателем академии. Хорошая репутация и мнение обо мне как об уравновешенном и надёжном человеке — это, очевидно, необходимые вещи, чтобы учить детей обращаться с острыми предметами, и у меня есть некоторые, э-э, «явные недостатки, которые нужно исправить», — сказал он, делая пальцами воздушные кавычки. — Что, я думаю, справедливо. В детстве я совершал супер-публичные акты вандализма и всякое такое. Его немного отрезвило то, что Итачи продолжал просто смотреть на него. — Да ладно тебе. Если тебя беспокоит всё это, — он неопределенно махнул в его сторону руками, — то эти дети слишком малы, чтобы знать что-либо о… ну, вообще о чём угодно. Некоторые из них даже не могут произнести «Учиха». Всё будет хорошо. Сакура говорит, что ты любишь детей. А ты самый страшный человек из всех, кого я знаю, который совсем не выглядит страшным, так что, вероятно, ты им тоже понравишься. — Наруто взвизгнул, когда Хьюга-сан ткнула его в бок. — Ой, Хина-чан, за что? — Это было грубо, — ответила она. — Ну он же вводит в заблуждение, — пробормотал Наруто. — Прости, — извинился он громче, проводя рукой по волосам. — В любом случае, всё правда будет хорошо. В приют попадают из-за плохих обстоятельств, а люди действительно переживают, когда с детьми происходит плохое. Но дети чувствуют себя лучше, когда им пытаются помочь, хотя у людей изначально складывается негативное представление о них, но в основном волонтёры просто пытаются помочь этим детям справится с плохим. Знаешь, я вырос не сам по себе волшебным образом, даже если меня рано забрали из приюта по каким-то причинам. Когда я был маленьким, сирот внезапно стало намного больше, так что, вероятно, это было тяжело, но когда я стал достаточно взрослым, чтобы начать что-то вспоминать, то большинство из воспоминаний оказались приятными, понимаешь? На самом деле, только после того, как мы поступили в Академию и другие сироты начали слышать от учеников, которые узнали от своих родителей, что я имею какое-то отношение к причине, по которой у них больше нет семьи, это стало проблемой. Я думаю, они были не совсем неправы на этот счёт. Хьюга-сан потянула его за рукав. — В том, что случилось той ночью, нет твоей вины, — твёрдо произнесла она. — Я знаю, — заверил её Наруто. — Но всё же… им тоже было больно, понимаешь? Их настоящих семей не стало. А после разрушений, причинённых Кьюби, осталось не так уж много семей, которые могли позволить себе содержать больше детей, чем у них уже было. Дело не в том, что я не понимаю, почему мои родители родили меня. А я благодарен им за это. Просто… всё, что требовалось, — это подготовить врача и команду безопасности в секретном месте за пределами деревни. Если высока вероятность дождя, ты возьмёшь зонт, независимо от того, насколько мала эта вероятность, верно? И даже если печать не считалась проблемой, должны были учитываться все враги. Ива ненавидела моего отца, и была достаточно смелой и могущественной деревней, чтобы попытаться похитить наследницу Хьюга прямо из её собственной деревни всего через несколько лет после его смерти. И это если не считать Данзо и этого проклятого Орочимару… — он замолчал и покачал головой. — Говорят, он мог пересечь полстраны за секунду, но не смог вывезти свою жену за пределы деревни, когда у неё начались роды? Даже если бы мы добрались только до долины Завершения, этого было бы достаточно, чтобы превратить всё в масштабную операцию, а не в катастрофу. — Сейчас легко так говорить, потому что проще заметить прошлые ошибки, но трудно увидеть то, что прямо перед тобой, — сказала Хьюга-сан. — Мы, вероятно, никогда не узнаем, что заставило Намикадзе-сама и его жену принять это конкретное решение, но я думаю, что это, вероятно, было сделано с наилучшими намерениями. Наруто вздохнул, теряя серьёзное выражение лица, и уголок его рта дёрнулся. — Что есть, то есть. И это похищение, так что переодевайся и идём. Иначе опоздаем.-х-
За неделю до того, как Неджи должен был переехать в поместье в соответствии со странной полуфеодальной сделкой, заключённой с кланом Хьюга, на пороге их дома появился Сай, странно напоминающий брошенного кота, в окружении коробок. — Каждому дому такого размера нужен комаину, — вежливо ответил он, когда Сакура недоверчиво уставилась на него. — Я не займу много места. Сакура никак не могла смириться с мыслью, что Сай, во многом похожий на упомянутого кота, только что решил, что теперь он живёт здесь. Вместо неё откликнулся Итачи. — Ну, — весело сказал он у неё за плечом, — поместья такого размера никогда не предназначались только для одной семьи. И не то чтобы у нас не было свободного места.-х-
Никто из тех, кто знал Данзо, не поверил бы, что он полностью ликвидировал свою организацию, так что было бы куда подозрительнее, если бы Корень существовал как полностью подпольная организация. Данзо тщательно отбирал тех, кто обладал как врождённой харизмой, так и высоким уровнем мастерства, чтобы те стали публичным лицом его сил. Если бы она встретила Рена на улице, Сакура никогда бы не догадалась, что он принадлежит к такой организации, как Корень. Что касается внешности, то он был хорош собой, несколько моден, обладал той харизмой, благодаря которой он казался более красивым, чем того заслуживали его черты. Та же самая харизма заставляла его казаться лёгким и доступным, и у него был дар заставлять других чувствовать, что они друзья уже целую вечность, не будучи при этом скользким или назойливым. Он был одним из их лучших офицеров в штатском, несмотря на то что был ненамного старше Сакуры, и его единственной раздражающей привычкой было то, что он словно никогда не возвращался домой. Вместо этого он предпочитал проводить свободное от дежурства время, слоняясь по общественным помещениям здания полиции, читая на диванах, задерживаясь у окон кафетерия и на специально отведённом для них тренировочном полигоне. Сакура заинтересовалась, почему он так делает, но не стала спрашивать. Даже бывшие члены Корня — возможно, особенно бывшие члены Корня — заслуживали определённой степени неприкосновенности частной жизни. Поскольку Рен, по-видимому, сильно стремился работать, она использовала его, потому что иногда казалось, что она тоже не может вернуться домой, и когда она делегировала Хоноке-сан большую часть отнимающего много времени управления персоналом — и это несмотря на наличие отдела, который должен заниматься такими вопросами, — Рен сперва стал неофициальным помощником, а затем присоединился к ней в её кабинете в качестве одного из её «мальчиков на побегушках», как Какаши-семпай неуважительно называл Рена и Юки. Семпай не проявлял такого же неуважения к Хоноке-сан. Он не стал бы обсуждать, почему.-х-
Джирайя устал от путешествия и был раздражён тем, что устал, и вообще чувствовал себя сварливым из-за того, что старел, поэтому когда он прибыл в Конохагакуре и попросил одного из охранников у ворот передать Шикаку, что они увидятся позже, он твёрдо намеревался побаловать себя чем-нибудь за всю свою тяжёлую работу. Для большинства людей это горячая ванна с паром или постыдное удовольствие от калорийного перекуса, но он предпочитал сочетать это. И пожирать глазами. Ему нравилось одновременно и сладкое, и кислое: виноватый трепет от наблюдения, когда никто не знал, что он смотрит, это было здорово, но иногда это казалось чем-то… незаконченным, без волнения от того, что его обнаружили. Поэтому он платил штрафы, если кто-то сдавал его полиции, игнорировал лекции самодовольных офицеров и шутил с непристойными и проводил свой день за отдыхом и иногда вдохновением — большинство женщин в его романах были основаны на реальных женщинах, с которыми он встречался во время своих путешествий для взрослых. В последний раз, когда он был в Конохе, она находилась в довольно плачевном состоянии, но, бродя по своим старым охотничьим угодьям, он обрадовался тому, что всё снова начинает казаться знакомым. Те же рестораны и продуктовые лавки, рёканы и бары, апартаменты и общественные бани. Все сияют новизной, чистотой и порядком, не осталось ни груд щебня, ни вездесущей пыли. Некоторые здания даже выглядели лучше, чем раньше. Одну из его любимых бань раскрасили снаружи в виде плавающих, резвящихся кои, которые тянулись даже через огороженную территорию к задней части, где находились онсены, и он слегка провёл по ним рукой, когда начал присматриваться к дереву в поисках подходящих веток для наблюдения. Он ухмыльнулся, услышав короткий взрыв женского смеха, но, сделав шаг вперёд, понял, что что-то схватило его за руку. Оглянувшись, он обнаружил, что вокруг его запястья обвилась чернильная полоска, и, проследив взглядом за линией вверх, он увидел кои, который почему-то выглядел неодобрительно и слезал с забора. — Я думала, это займёт больше времени, — раздался у него за спиной слегка язвительный женский голос. — Мы едва успели получить известие о вашем прибытии, и вот мы здесь. Джирайя обернулся, поражённый тем, что не почувствовал чьего-то присутствия, и посмотрел на двух одетых в чёрное шиноби. На них была незнакомая, странно сидящая униформа, хотя, возможно, Джирайя считал так потому, что не был полностью застрахован от доминантной ауры, которую ощущал от стоящей впереди высокой женщины с красной внутренней частью накидки, дразняще выглядывающей из-под мрачной чёрной верхней части, с цепями, петлёй свисающими с её плеча, в высоких сапогах — он даже было подумал, что, хоть обычно и не предпочитал фуражки в облике, здесь она смотрелась очень кстати, но затем встретился с женщиной взглядом. Тёплое настроение, возникшее при мысли о том, чтобы побаловать себя осмотром достопримечательностей, исчезло, потому что её глаза оказались самого холодного зелёного оттенка, который он когда-либо видел, а зрачки представляли собой узкие вертикальные щёлочки. В выражении её лица не было ни намёка на почтение, веселье или нерешительность, хотя она обратилась к нему на кэйго. Он скользнул взглядом в сторону, на её коллегу-мужчину, но тот уважительно стоял позади неё и лишь одарил Джирайю самой пустой улыбкой, которую тот когда-либо видел, едва заметил, что саннин смотрит на него. — Хэй, — сказал он, поднимая свободную руку. — Я думаю, это какое-то недоразумение… Женщина — ученица Какаши, с лишённым фантазии именем Сакура — нахмурилась, глядя на него. — Когда вешаешь ленты от насекомых, можешь случайно поймать птиц, но в основном в них попадаются жуки, — категорично произнесла она, и её речь оставалась вежливой, даже несмотря на содержание. — Но мы в любом случае собираемся побеседовать, так что, пожалуйста, пройдёмте с нами тихо. Джирайя не сопротивлялся, когда устрашающе улыбающийся темноволосый мужчина подошёл и положил руки ему на запястья, оставив на их месте что-то вроде чернильной печати, которую Джирайя с любопытством осмотрел, как только ловушку-кои убрали. — Это не ограничитель?.. — Нет. Бессмысленно использовать обычные ингибиторы чакры на отшельнике, — это единственное объяснение, которое он получил, прежде чем позволил отвести себя в большое современное здание, на котором гордо красовались те же рисунки сакуры, что и на их униформе, и куда более прозаичная надпись: «Центральный пост военной полиции». Внутреннее убранство отражало инвестиции, которые Шикаку вкладывал в возрождение учреждения, которому они позволяли бездействовать все эти годы, но когда они повели его вглубь здания, он с настоящим разочарованием заметил, что, начиная с секретарей и заканчивая офицерами, там не встретилось ни одной женщины в юбке. А униформа выглядела так многообещающе. — Ты имеешь что-то против того, чтобы женщины носили юбки? — пробормотал он, на самом деле не желая, чтобы его сопровождающие услышали жалобу. — Или хотя бы каблуки? — Вы наденете юбку, если вам надо иметь дело с преступниками? — ответила она. — Носите юбку для себя или своей второй половинки, но я не буду требовать этого или разрешать как часть дресс-кода на работе, которая в основном состоит из необходимости контакта с людьми, считающими, что правила — досадная помеха, и что социальные тонкости вроде согласия мешают им получить то, чего они заслуживают. Джирайя неловко рассмеялся. — Это довольно жёсткая позиция. В конце концов, не все, кто сюда приходит, так уж плохи. А вид симпатичной девушки в короткой юбке поднимает мужчине настроение, знаешь ли. — Тогда должна ли я попросить всех моих привлекательных офицеров-мужчин приходить на работу в расстёгнутых рубашках, чтобы поднять настроение женщинам, которым приходится посещать участок? — Это кажется немного непрофессиональным, — ответил он после минутного шока. — Потому что это не их работа? В обязанности работающих здесь женщин тоже не входит заставлять мужчин чувствовать что-либо, кроме того, как обрабатывать свои документы и дела быстро, точно и справедливо. Мы пришли, — резко произнесла она и открыла дверь, ведущую в просторную, практически пустую комнату, если не считать удобных с виду разговорного стола и кресел посередине. — Это не совсем похоже на комнату для допросов, — прокомментировал Джирайя, когда ему указали на место, а темноволосый мужчина ушёл убрать их служебные фуражки и заварить чай на маленьком столике возле двери. — Она не для обычных преступников. — Хорошо, потому что я не преступник. Я ничего не сделал, — сказал он, расслабляясь в удивительно удобном кресле. — Если я что-то натворил, то уже оплатил штрафы. Ты не можешь преследовать меня дважды за одно и то же правонарушение. И я сомневаюсь, что кто-то в этом хаосе нашёл время, чтобы обвинить меня в чём-либо… — он многозначительно замолчал. — Значит, если нет жертвы, готовой дать показания, преступления тоже нет? — сухо спросила Сакура, принимая чашку чая от молодого человека, который затем поставил чашку на стол перед Джирайей, прежде чем отступить и встать за плечом Сакуры. — Разве не так это работает? — пошутил Джирайя. — Кажется, ты должна лучше меня это знать. Сакура хмыкнула, затем прямо встретила его взгляд, всё ещё держа чашку в руках. — Деревня Конохагакуре обвинила вас в нанесении вреда общественной морали. Вы приговорены провести следующие три дня со мной для перевоспитания. Ох и Шикаку, ох и сопляк. Джирайя вздохнул и откинулся на спинку кресла, положив руки на подлокотники и поудобнее расставив ноги, и уставился в потолок. — Так что, будешь три дня читать мне лекции? — Лекции? Нет. Я не настолько свободна, хотя мне действительно есть что сказать, — он обнаружил, что она наблюдает за ним каким-то нервирующим его взглядом. — Джирайя-сан, вы из тех людей, которые оправдывают то, что кажется им мелкими проступками, тем, что совершаете великие дела. Но знаете ли вы, каким было моё первое впечатление о вас за пределами учебников истории? Вы поощряли не по годам развитый интерес мальчика предпубертатного возраста к порнографии, обменивая уроки шиноби на сеансы вуайеризма с указанным мальчиком предпубертатного возраста в обнажённом женском обличье. Это транзакция в том смысле, что делает данную ситуацию очень похожей на проституцию. Что является незаконным в Конохагакуре. И даже если его статус зарегистрированного шиноби делает его технически способным дать согласие, большинство шиноби сочли бы морально неудобным заставлять сына их умершего ученика позировать в виде обнажённой женщины в обмен на уроки. Но я уверена, что Намикадзе-сама не почувствовал бы, что его доверием злоупотребили. Возможно, такая связь у вас была со всеми вашими учениками? Джирайя в одно мгновение встал на ноги, но прежде чем он смог сделать что-то большее, чем просто встать, на полу под ним внезапно появилась самая сложная система, которую он когда-либо видел. Она ползла вверх по стенам, свисала с потолка, как поникшие ветви ивы; плотные цепочки символов ползли и извивались. Ещё больше тонких завитков вырвалось из пола, обвиваясь вокруг него чернильной клеткой. Он направил чакру к пальцам, намереваясь найти слабые места в дзюцу, но затем остановился. — Это законно? — напряжённо спросил он её. Потому что, если это так, то это был приговор, вынесенный Хокаге. — Большая часть нашей законодательной базы формализована ещё во время правления Третьего. Наши легальные возможности в период реабилитации после всего… Давайте просто скажем, что это законно для подобного времени. Но не предназначено для пыток. Думайте об этом как об… инструменте обучения. Вот как выглядит умеренно сложное гендзюцу, выраженное в виде символов, наполненных чакрой, а не просто чакра и намерение. Оно пока несколько негибко, так как работа ещё продолжается, но… Я благодарна тем, кто поделился своими воспоминаниями. Мне жаль, что пришлось просить их об этом, — тихо сказала она. — Воспоминаниями… о чём? — натянуто спросил Джирайя. — О том, что вы делаете… вы считаете это маленькими проступками. Люди, с которыми вы так поступаете, думают по-другому. Вам нравятся женщины, верно? Гендзюцу даст вам возможность ощутить их чувства как собственные. Это пойдёт на пользу автору вроде вас. Наслаждайтесь, ага?-х-
— Попросить то, что мне нужно… — тихо пробормотала Сакура. — Тогда… когда Джирайя-сан сообщит, что возвращается в деревню, предупредите военную полицию. Вы сказали, что люди должны чувствовать себя в безопасности, — сказала она, изучая его расслабленный язык тела в поисках признаков смены настроения. — Если то, что он делает, не считается преступлением, то так тому и быть. Шикаку-сама приподнял бровь. — А зачем сосредотачиваться на Джирайе-сама, в частности? Я не говорю «нет», — пояснил он, — просто хочу услышать твои доводы. — Преступление, о котором все знают, но никто ничего не предпринимает. И всё потому, что он ученик Третьего, учитель Четвёртого и товарищ Пятой, что сделало его неприкасаемым. Хотя я полагаю, что на самом деле никто не горел желанием схлестнуться с ним. Или, может… может, их и вправду не так уж сильно волновало, что скажет кучка купающихся женщин о том, что на них без разрешения пялился мужчина, который по возрасту годится им в дедушки. Может, они бы рассмеялись и сказали что-то вроде: «Отшельник-извращенец снова за своё, да?». Я знаю, что вы получили некоторую негативную реакцию на моё назначение. Я знаю, что это, вероятно, вызовет ещё больше негатива, поскольку люди будут говорить, что я преследую очень заметного и уважаемого члена сообщества, чтобы отвлечь внимание от того факта, что моему клану сходят с рук серьёзные преступления, поскольку никто в действительности не верит, что Цунаде-сама поручила бы Саске хотя бы поход за продуктами, не говоря уже о том, чтобы отправить его с бессрочной миссией преследовать кого бы то ни было. И мне жаль вас беспокоить, но такова моя просьба. Шикаку-сама долго задумчиво смотрел на неё, прежде чем подняться из-за стола; белая офисная мантия развевалась вокруг него, пока он направлялся к окну. Он сжал запястье ладонью. — При одном условии и при том понимании, что, хотя тебе, возможно, удастся арестовать его, тебе, вероятно, не удастся удерживать его очень долго, — сказал он. — Я дам разрешение при одном условии. — …каком условии? — Сегодня за ужином ты скажешь моей жене, что планируешь арестовать Джирайю и что это я сказал тебе это сделать. Ты сделаешь меня очень популярным в моём доме. Ёшино годами хотела заставить его заплатить за всё это, — ухмылка, которой он одарил её через плечо, была определённо дерзкой, и в этот момент Сакура поняла, что её Хокаге на самом деле довольно хорош. Каге, который знал, когда действовать, а когда выжидать. Тот, у кого есть ясное видение, кто мог смеяться и твёрдо стоять на ногах, даже когда менялся ветер. Да, подумала Сакура, нет ничего плохого в том, чтобы служить такому Хокаге. — А… но, Сакура-чан? — Да, Шикаку-сама? — Тебе лучше просто привыкнуть к этому чувству неподготовленности. То, что мы уходим повзрослевшими, — это просто ложь, в которую мы позволяем верить детям, чтобы они чувствовали себя лучше, когда становятся старше. Сакура забрала свои добрые мысли обратно, как только он сказал ей это со смущённым видом. Этот тоже был так себе Хокаге. Но даже эта мысль была полна теплоты — и благодарности. Цунаде-сама действительно сделала всё, что могла, даже если считала, что ей больше нечего дать. Она рада, что это были Хокаге, под чьим видением Конохагакуре она будет служить.
