77. Kintsugi (Part V)
8 сентября 2024 г., 19:28
склеивание разбитого.
Иногда было странно осознавать, что бывшие одноклассники по академии были её подчинёнными. Более странно, чем командовать незнакомцами. Сакура и представить себе не могла, что Киба и Шино будут работать на неё в поисково-спасательной дивизии, тогда как их семьи в равной степени представлены как там, так и в подразделениях добычи информации. Даже муж Ино, который возглавлял одну из упомянутых поисково-спасательных команд, служил в военной полиции. Каору Цукигава — и, как она предполагала, Джин — стал Яманака вскоре после того, как Сакура вышла замуж за Итачи, а через некоторое время женились Чоджи и Шикамару. Это было осознанное решение со стороны бывшей десятой команды — они ходили на свидания с намерением жениться и обзавестись молодыми наследниками, при этом основная часть забот по уходу за детьми лежала на бабушках, в то время как сами они были сосредоточены на карьере. Нынешнее поколение глав кланов адаптировало свой семейный стиль для борьбы с Ива в крупномасштабных конфликтах, которые были основной угрозой для того поколения, но поскольку поле битвы изменилось, Шикамару решил, что то, что предполагала комбинация Ино-Шика-Чо, также должно измениться. Вместо того, чтобы специализироваться на дознании на поле боя, что было менее актуально, когда не было ни одной крупномасштабной угрозы в бою (хотя Яманака вряд ли когда-либо перестанут быть их самым ценным активом в этой области), он хотел сделать ещё один шаг вперёд и взять на себя более агрессивную роль — Шикамару хотел превратить свою команду в не имеющий равных отряд извлечения. С помощью своих теней он мог парализовать передвижение множества врагов, если бы мог использовать их более эффективно или сделать их более надёжными. Используя свою технику, Ино могла анализировать мотивы и личности нападавших, чтобы после этого можно было легко устранить угрозу, если бы только её техника не была такой медленной. Самое большое требование было к Чоджи, который должен был либо усовершенствовать технику укрепления тела своего клана, чтобы её можно было использовать в ограниченном пространстве без риска для тех, кого она должна была спасти, либо развить кулинарное искусство своего клана так, чтобы оно стало достаточной временной мерой для стабилизации умирающего шиноби, пока за ним не смог бы присматривать настоящий медик-ниндзя. И Сакура была посвящена во всё это не только потому, что Ино постоянно ворчала, что не собирается советоваться с ней по поводу изменения методов её семьи из-за того, что розоволосая куноичи стала главой клана Учиха, но и потому, что Шикаку, похоже, считал, что здоровое соперничество между братьями и сёстрами — это то, что нужно, чтобы поддерживать новообретённые амбиции сына, медленно доводя их до кипения. Не имея братьев и сестёр, он соперничал с Сакурой. Сакуре же, которая и так чувствовала, что у неё есть несносный старший брат и надоедливый младший — Сай в тот момент просто намеренно вёл себя странно чаще, чем был социально невежественным, — не требовалось ещё больше проблемных родственников. Шикамару был не единственным человеком с амбициями среди её друзей. Когда она… правильно ли говорить «приобрела», когда берёшь к себе подчинённого? Заполучила Неджи? Стала обязана содержать и кормить взрослого, который должен был оказывать услуги и защищать клан? Что бы это ни было, Сакура наняла его в военную полицию и старалась особо не думать об этом, потому что это было так же стрессово и странно, как и большая часть клановой политики, и получалось это в основном успешно, за исключением тех случаев, когда ей приходилось ходить на официальные встречи с Неджи так, словно он был одним из её помощников. И она была готова к тому, что будет время от времени видеться с его командой. Она была морально готова к Ли, но именно Тентен произвела на неё самое сильное впечатление. Куноичи явно имела амбиции стать такой же знаменитой, как Цунаде-сама, и, поскольку сейчас не было войны, в которой она могла бы прославиться — хотя она и создала себе прочную репутацию во время кампании в Дожде, — она решила, что охота за головами в одиночку была наиболее очевидным способ вписать своё имя в историю. — Кроме того, это соответствует моему стилю, — сказала она с усмешкой. — Оружие, широкие открытые пространства и никаких чудаков, делающих ставки на то, смогут ли они выиграть битву, держа руки за спиной. Буквально. Так что, будь добра, дай мне лучших, лады? Сакура, возможно, сперва и наседала на отдел выдачи миссии, но остальное сделала Тентен — она была быстрой, умелой, не пугала и не травмировала мирных жителей, выполняя работу, и была вежлива по возвращении. В тех редких случаях, когда она ненадолго возвращалась в деревню, она ночевала у Неджи, потому что «глупо платить за аренду квартиры, в которой я сплю раз в месяц, да и кто соберётся красть мои вещи прямо из-под носа военной полиции?» Это также позволило ей продвинуться в выполнении поставленной задачи, заключавшейся в том, чтобы выяснить, как долго она сможет продолжать ходить куда-то с Неджи и жить вместе, прежде чем он поймёт, что они встречаются. — Он несколько туговат, когда дело доходит до таких вещей, — весело сказала она как-то. Учитывая, как часто Тентен описывала, что во время её «вечеров свиданий» значительное количество времени уделялось восхищению работой того или иного оружейника, Сакура подумала, что Тентен, возможно, тоже немного туговата, когда дело доходит до подобных вещей. Хотя свиданием может быть всё, что угодно, когда знаешь, что вы встречаетесь, поход с бывшим сокомандником в магазин за оружием точно не означал ухаживания. Хотя Неджи неизменно сопровождал Тентен, когда та его приглашала, и не жаловался, несмотря на то, что он специализировался на рукопашном бое, так что, возможно, этот путь был совсем не таким уж долгим.-х-
Сакура бодрствовала более тридцати часов с помощью солдатской пилюли и была в своей нелюбимой фазе — пыталась уснуть после неё, настолько измученная, что чувствовала, будто вся её личность может развалиться на части, её тело болело, когда она лежала в постели, согнув колени, потому что от их выпрямления начинались судороги. Это не химические вещества не давали ей уснуть — она сама вывела их из организма, что давало ей преимущество перед большинством шиноби, — а полное истощение тела и разума, которые отказывались забывать о деле. Это было преследование, но в нём был замешан ребёнок, что, как она обнаружила, неизбежно делало всё ещё более уродливым — после того, как четыре года назад Ичикава Тика сбежала в Коноху, спасаясь от жестокого мужа, забрав с собой их маленькую дочь, она была образцовой куноичи, которую заметил бывший друг на последнем экзамене на чунина, который устраивала Коноха. После чего упомянутый «друг» сообщил об этом мужу Ичикавы-сан, и той было отправлено письмо с угрозами в попытке заставить её вернуться. Стыдящаяся и, возможно, не доверяющая системе — её собственная деревня игнорировала сообщения о жестоком обращении, которые она пыталась подавать, — Ичикава-сан проигнорировала письмо, готовясь к повторному бегству, полагая, что репутации Конохи будет достаточно, чтобы обезопасить её дочь, и предполагая, что муж сосредоточится на противостоянии с ней, когда она будет вне защиты деревни. Нетерпеливый и разъярённый муж похитил их дочь всего через два дня, намереваясь использовать её в качестве заложницы, чтобы заставить Ичикаву-сан подчиниться. Генин, который присматривал за дочерью, не приходил в сознание в течение девяти часов после нападения, тогда и было подано заявление. Хотя об этом стало известно сразу же после того, как генин пришёл в сознание, у мужа была клановая способность, затруднявшая отслеживание — у них даже не было описания внешности нападавшего, пока не была отправлена команда, чтобы сообщить Ичикаве-сан, которая находилась в гражданском городке недалеко от границы и снимала квартиру под вымышленным именем. Ичикава Тика также не являлось её настоящим именем, а скорее личностью, предоставленной ей в обмен на информацию, которую она сообщила после дезертирства. Едва муж покинул бы границу Огня, преследовать стало бы затруднительно, но Сакура не была похожа на своих предшественников. Она не зависела от того, насколько быстро мог бегать шиноби или летать ястреб. Дело даже не в том, что у неё были якоря на каждой станции вдоль границы, хотя они у неё и были — и это было гораздо более обычной просьбой к её офицерам, пока кто-то (и у неё было несколько подозреваемых) не решил украсить один из кинжалов, как будто это был шимеказари, и не повесил его над дверью, так как эта тенденция в декорировании стала чем-то вроде соревнования, и венки становились всё более сложными, — но также у неё были и печати. Она ещё не усовершенствовала печать для людей, и у неё были некоторые сомнения, что она когда-либо сможет это сделать — или должна будет, по крайней мере, публично, поскольку способность мгновенно перебрасывать войска почти наверняка приведёт к началу войны, — но с её помощью можно было передавать сообщения. Один из её Яманака составил фоторобот по воспоминаниям Ичикавы-сан, и Сакура разослала его по всем станциям вдоль предполагаемого маршрута его следования. Через несколько часов их заметили, и Сакура вмешалась, чтобы лично разобраться с захватом, потому что их цель обладала способностью становиться неосязаемой, как дым, и силой пробудила эту способность в своём ребенке, так что после того, как им удалось убить отца, они часами успокаивали паникующего, плачущего ребёнка, пока девочка не обрела твёрдую форму, после чего прижалась к Сакуре и отказалась разлучаться, так что вместо того, чтобы поспать, она побежала обратно в деревню и передала дочь Ичикаве-сан. Сакура безучастно смотрела на спящего напротив неё Итачи — света растущей луны было достаточно, чтобы видеть почти так же ясно, как днём. С распущенными волосами и в состоянии покоя, его обман был особенно убедительным в этот момент — такой красивый и кажущийся таким хрупким, но на самом деле очень-очень опасный. Осознание того, что он не был чем-то, чего она страстно желала, но при этом не могла коснуться, а был вполне себе в пределах досягаемости, и она могла в любой момент, когда ей заблагорассудится, протянуть руку, чтобы коснуться его волос или погладить по руке, — всё это по-прежнему было частью молодой и тщеславной Сакуры, которая тихо радовалась, когда они куда-нибудь выходили вместе, переполненной чувством: «гляди сюда, это моё». Но это несло и обязательства. Несмотря на силу, в Итачи были и хрупкие стороны — переломы, которые никогда полностью не заживут. То, с чем он всегда будет бороться, точно так же, как она всё ещё боролась с уроками собственной слабости, с которыми так внезапно столкнулась в Волне, с неизбежным чувством вины, возникающим при мысли о том, что если бы раньше она была мудрее, лучше, сильнее, возможно, всё было бы совсем по-другому. Возможно, почувствовав тяжесть её взгляда, Итачи открыл глаза. — Ещё не спишь? — спросил он хриплым ото сна голосом. — Может, гендзюцу поможет? — Итачи, — серьёзно сказала Сакура, протянув и переплетая свои пальцы с его, и он хмыкнул в ответ, ожидая, когда она заговорит снова. Хотя мысли Сакуры не были отягощены физической усталостью, усилие, которое потребовалось, чтобы заговорить, почти заставило её передумать, но она продолжила, потому что было очень легко разобраться в своих чувствах и отдать им приоритет, ведь в её мире кто-то постоянно убивал, крал или вывешивал изменяющего парня из окна — ей пришлось заставить своих офицеров перестать смеяться и снять его, — но она не до конца доверяла Итачи, когда тот озвучивал потребности своего более спокойного мира, а это означало, что она уделяла особое внимание тому, что он таки разделял с ней. — Время, когда мне будет достаточно того, что ты принадлежишь только мне, никогда не закончится, — начала она. — Но также… — она замолчала, слишком уставшая, чтобы подобрать слова, которые объяснили бы, как, когда она входила в этот дом, ей хотелось сложить с себя все обязанности и стать Сакурой, у которой не было ничего более обременительного, чем помогать Итачи заканчивать домашние дела — и никто никогда не умирал и не получал детской травмы, если не была помыта вся посуда — до тех пор, пока кто-то не присылал сообщение, и обязанности возвращались к ней вместе с оружием. Она также очень не хотела идти в детский дом, зная, что из всех тамошних детей, у каждого из которых своя печальная история, свои надежды и мечты, они смогут забрать домой только одного. И она боялась — боялась неудачи, — что, если ребёнок её не полюбит, или она не сможет преодолеть то тёмное прошлое, из-за которого ребёнок попал в приют, или, в конце концов, не сможет обеспечить ребёнку ту любовь, в которой он нуждается. Но она была готова попробовать. — Я не хочу ходить беременной. У меня нет времени, и я не хочу его тратить. И ты это знаешь. Но… большинство людей не знакомятся со своими детьми до того, как они у них появятся, и всё равно не любят их. Так почему бы тебе не подарить мне ребёнка, Итачи? Уголок рта Итачи дёрнулся, словно он пытался сдержать улыбку, и Сакура подозрительно посмотрела на него, потому что у него не было причин не улыбаться. Он протянул руку и провёл подушечкой большого пальца по её щеке. — Жена. Из множества способов, которыми ты могла это сформулировать, ты выбрала, пожалуй, самый неудобный. Я готов вынести многое ради тебя, но не могу вынашивать детей. Сакура уставилась на него, и её измученному бессоницей мозгу потребовалось немало времени, чтобы осмыслить то, что он сказал. Однако, как только она поняла, она тут же ударила его тыльной стороной ладони по груди, отчего его смешок прозвучал хрипло, когда он заключил её в объятия. При этом его губы оказались очень близко к её уху, и она вздрогнула, когда он прошептал: — Спасибо, Сакура. Полностью осознавая, что она уже безумно возбуждена, Сакура задалась вопросом, насколько сильно пожалеет о том, что стремилась к его теплу — возможно, это помогло бы ей справиться с беспокойством, которое не давало ей уснуть. Когда его крепкие объятия разжались и руки скользнули ниже по её спине, она на мгновение подумала, что, возможно, её ночь пойдёт в конкретном направлении, но нет, его ладонь лишь аккуратно легла ей на поясницу, а другую он засунул под подушку. Это заняло более длительное время, чем посредством секса или гендзюцу, но в конце концов его тепло проникло в неё, и Сакура уснула.-х-
Как выразился глава клана Акимичи, единственными секретами, которые были у их семьи, это секретные рецепты. Сакура, которая к тому времени расследовала убийства по гораздо более глупым причинам, не удивилась бы, если бы это было единичное событие, но это было уже третье исчезновение. Она и представить себе не могла, насколько утомительным может быть собеседование с тёплыми и общительными людьми, которые испытывали необходимость ассоциировать встречи с особыми ужинами, настаивали на том, чтобы давать советы по приготовлению блюд для данного мероприятия, и настойчиво пытались подать их ей. Когда Сакура возвращалась домой, у неё болела голова и от неё разило, как от пекарни — выпечка в стрессовых ситуациях у Акимичи, видимо, была делом промышленных масштабов. «Считается ли это взяточничеством, если они буквально не позволят ни одному из ведущих расследование офицеров уйти, не напичкав тех едой в количестве, способном насытить семью из семи человек?» — с иронией подумала Сакура, взглянув на аккуратно сложенные в стопку коричневые коробки из-под выпечки. Хотя, если подумать, то у неё самой сейчас, в принципе, семья из пяти человек, а если бы Тентен захотела, то и из шести. А маленький Йори-кун любил сладости так же сильно, как и большинство детей, так что, возможно, ей и в самом деле нужно было накормить дома семерых. Сакура ненадолго остановилась, глядя в сторону дома, где провела дни своего детства в одиночестве, мечтая о семье, которая у неё когда-нибудь будет — в её воображении дом, конечно, был меньше, с куда меньшим количеством шерсти домашних животных на мебели, и её место в нём было совсем другим. В качестве поддержки — точно так же, как было на поле боя. Сакура, которой негде было излить свой гнев, ещё не знающая, как справиться со своей врождённой агрессией, кроме как подавлять её и подобно цунами выплескивать наружу, не имевшая сил или уверенности, чтобы обратить её на врагов, а не на тех, кто рядом и безопасен для неё. Возможно, это даже усилилось бы из-за одиночества — теперь, когда она стала старше, она видела, что Саске не был одним из тех тихих парней, которые всегда были рядом, когда ты в них нуждался, или из тех, кто с сарказмом относился ко всем, включая своих партнёров, но приносил им угощения подобно сварливому коту, — и горькое разочарование от того, что она создала такую сложную мечту только для того, чтобы увидеть, как та разбивается вдребезги человеком, вокруг кого была построена. Стала бы она таким человеком, который выходил бы из себя по пустякам? Таким, который швырялся бы вещами, бил кулаком по стене, срывал двери с петель? Только потому, что она была женщиной, это не делало её поведение менее предосудительным, чем если бы она была мужчиной. Сакура отвернулась от своего старого дома и от этого будущего и вернулась в дом, о котором уже не казалось таким странным думать как о своём. Их. Итачи был на кухне, когда она вошла, но был не один. Что само по себе не было странным, но странным было то, что это был кто-то, кого она никогда раньше не видела — очень маленький человек, который в данный момент наблюдал из-под стола, как Итачи готовит. Нервные красные глаза, почти скрытые за слишком длинной чёрной челкой, метнулись к ней, как только Сакура вошла в комнату. Она предположила, что мальчику было около четырёх лет, он был худым и казался ещё меньше из-за слишком большой рубашки с длинными рукавами. К тому же, как ни странно, он был в перчатках. — Тайдайма, — окликнула Сакура Итачи, который уже вытирал руки, и тот повернулся к ней. — Окаэри, — ответил он. Она взглядом спросила насчёт ребёнка, и Итачи мягко улыбнулся ей. Он подошёл ближе к столу, пока Сакура ждала в дверном проёме. Подойдя к тому месту, где прятался ребёнок, он присел на корточки рядом с ним. — Сакура, это Шуджи. Шуджи, это моя жена Сакура. Как только она внесёт тебя в семейный реестр, она станет твоей матерью. Сакура медленно приблизилась к явно нервничавшему ребёнку, заметив, как он спрятал руки в перчатках в рукава. — Привет, — сказала она, затем подождала, давая ребёнку время ответить. Она надеялась, что, если он слишком нервничает, чтобы ответить, то хотя бы посмотрит на Итачи в поисках поддержки, но он только ещё ниже опустил голову. — Ты любишь сладости? — спросила она, когда он не поднял глаз. — Обычно Итачи наругал бы нас за то, что мы испортили ужин, но, думаю, на этот раз он сделает исключение. — На это тоже не последовало ответа. Сакура не была самой чуткой или опытной в своём отделе, но она осознавала печальную реальность того, что работа в правоохранительных органах означает столкновение с детьми, попавшими в трудную ситуацию. К счастью, в отличие от взрослых, которых нужно было уговаривать отпустить заложников или опустить нож, дети, как правило, были более великодушны. В худших случаях они просто плакали или кричали, пока не засыпали, а другие, казалось, реагировали на настойчивые усилия и спокойный голос. И еду. В этом дети немного похожи на диких животных — доверие можно завоевать с помощью угощений. Сакура развязала и разложила целую гору хлебобулочных изделий, открыв коробки и показывая целый ассортимент тортов, пирожных и парфе. Предложив их, она отступила, как будто действительно приманивала дикого кота, давая ему пространство. Она по-прежнему была в форменной фуражке, так как сладости Акимичи занимали одну руку, а другая была нужна ей, чтоб открыть дверь, и теперь она сняла её. — Пойду переоденусь в домашнее, — сказала она, — вернусь через минуту. Сакура почти закончила переодеваться, стягивая свои длинные волосы, обычно завязанные на затылке, в небрежный хвост, когда в их комнату вошёл Итачи. Она вопросительно подняла брови, глядя на него в зеркало. — Ты оставил Шуджи одного? — Он всё ещё выбирает что-то из коробок. Он достаточно робкий, и, вероятно, предоставление ему такого богатого выбора стало для него стрессом. — О, — Сакура убрала руки от волос и повернулась лицом к Итачи. — Я как-то не подумала об этом. — Это не самое худшее на свете, — заверил её Итачи. — Первое впечатление бывает и похуже. И это даёт нам время, чтобы я мог объяснить, если что-то пойдёт не так за ужином. — Пойдёт не так? — Шуджи происходит из рода, чья способность связана с поглощением чакры. Это никогда не проявляется у маленьких детей — согласно тем записям, которые удалось найти, в семь, кажется, самое раннее, и это считалось редкостью и особенно ранним развитием. Но это была очень маленькая семья. Во время нападения на Коноху их жилища — а они жили в общем многоквартирном доме, принадлежавшем главе семьи, — были разрушены в результате взрыва на близлежащей электроподстанции. Мы почти уверены, что Шуджи видел, как умер как минимум один член его семьи, но подозреваем, что он был поражён этим до такой степени, что его особенность пробудилась как защитный механизм, и он… подпитался от другого члена семьи. Он плохо контролирует свои способности, даже когда спокоен, но полностью теряет контроль над ними, когда у него случаются приступы паники. Он ещё недостаточно силён, чтобы по-настоящему навредить взрослому — и ниндзя-медики говорят, что прямо сейчас он вообще не может вытягивать из них чакру, потому что они могут изменять частоту чакры, которую он пытается использовать, — хотя это может истощить того, у кого изначально мало чакры или плохой её контроль. Но он может убить другого ребёнка, вот почему он носит перчатки. В прошлом уже были… несчастные случаи. Они усугубили его беспокойство до такой степени, что он начал прятаться по шкафам. В приюте не предусмотрено отдельных комнат из-за боязни, что дети могут причинить вред себе или другим, а ему там было не очень хорошо. И он… он напоминает мне Саске, — тихо признался Итачи. — Когда тот был милым и робким. — Он шагнул вперёд и взял Сакуру за руки. — И у меня жена, которая контролирует чакру так, что большинство ниндзя-медиков могут только позавидовать. Сакура хмыкнула в ответ на комплимент и быстро поцеловала его в щеку. — Я понимаю, — заверила она его. — А теперь давай вернёмся на кухню, где я могу наделать ещё больше ошибок в первый же день с сыном. Итачи усмехнулся. — Мы наделаем их вместе. У меня тоже нет большого опыта ухода за детьми. Хоть это и обнадёживало с одной стороны, с другой Сакура задавалась вопросом, как быстро она сможет познакомить Шуджи с родителями Тацуо, не показав при этом своего отчаяния. И теперь она испытывала некоторое беспокойство по поводу того, понравится ли Юри-кун Шуджи или нет. Она также ощутила что-то вроде передышки, когда в последний раз видела, как Судай «проверял» одного из её дежурных офицеров после того, как они вернулись от Акимичи — он переставлял предметы на его столе каждый раз, когда тот за чем-то выходил, и когда Сакура, уходя, посмотрела на него, он обвинял офицера в том, что тот не смог его почувствовать. Сакура так и не смогла решить, действительно ли он думал, что офицер проявил многообещающую чувствительность к чакре, или же он был таким навязчивым, потому что офицер не любил кошек. Или же он просто был расстроен тем, что прошло слишком много времени с тех пор, как в последний раз видели пропавшего человека, и его способность отслеживать чакру не была полезной. «Один кризис за раз, — напомнила она себе. — Один кризис за раз».-х-
У Югао было предчувствие, что она пожалеет о своём решении почти с того самого момента, как приняла его, но всё равно пошла на это в слабой надежде, что это на самом деле сделает ситуацию… терпимой. Лучшего она, вроде бы, не просила. АНБУ могло создавать глубокие, прочные дружеские отношения на всю жизнь. Если там удавалось таковые найти. Из-за требований конфиденциальности было трудно завести глубокие дружеские отношения за пределами АНБУ, но это была также жестокая работа с высокой конкуренцией, полная людей, чьи слабости по определению невозможно было искоренить и под пытками. Мужчин в нём было намного больше, чем женщин, и у них было два общих подхода к своим коллегам-женщинам: поскольку существовал единый стандарт, которому нужно было соответствовать, чтобы претендовать на вступление в АНБУ, за исключением призывников, которых вводил сам Хокаге, они относились к ним точно так же, как к своим коллегам-мужчинам, часто добавляя «-кун» — к их кодовому имени, как будто они получали почётное звание мужчин вместе со своей маской. Другой подход заключался в том, чтобы относиться ко всем женщинам в организации с подозрением, граничащим с презрением, как будто они постоянно были частью псиопы, цель которой была неясна, но угроза постоянно присутствовала, и придерживающиеся такого подхода мужчины не могли удержаться от ехидных замечаний о выполняемых тобой миссиях за твоей спиной. (Несмотря на всю шумиху, которая поднималась по этому поводу, такого рода миссии были очень, очень редки и выполнялись только женщинами, готовыми их выполнять — было гораздо проще и менее вероятно навлечь на себя подозрения, завербовав женщину или мужчину, которые уже входят в круг доверенных лиц, чем посадить кого-то нового и ждать, пока спадёт настороженность. И поскольку большинство мужчин, заслуживающих такого наблюдения, обычно относились к женщинам в своей постели как к одноразовым объектам, полезная информация, полученная с помощью разговоров после секса, была в лучшем случае подозрительной, а не такой, ради которой стоило бы рисковать своими лучшими женщинами-оперативницами.) Оба типа считали, что слово «поддержка» относится только к нижнему белью и звучит почти оскорбительно во время боевых упражнений. Было вполне приемлемо жаловаться на миссию, погоду и того, кто дал тебе эту миссию, и также было нормально ворчать о том, как сильно это сокращает срок службы твоих коленей, как жмут плохо сконструированные ремни и какие неудобства доставляет зияющая дыра у тебя в боку. Неприемлемо было говорить о зияющей дыре в своей душе, или об одиночестве, которое неизбежно приходит с пустой квартирой, ожидающей тебя после очередной изнурительной миссии, за которой вскоре последует ещё одна из-за нехватки персонала, или о сокрушающей тревоге, возникающей из-за того, что сказали, будто при следующем наборе на работу возможно, её повысят в должности и назначат ей команду. Сокомандники были рядом, чтобы прикрывать спину, а не держать за руку, и в какой-то степени Югао была рада этому, потому что, что касается эмоционального интеллекта, она не обладала его почти сверхъестественной женской версией. Югао не была особенно близка со своим отрядом, хотя её вера в их боевые возможности была абсолютной. Они относились к ней справедливо и доверяли как её сенсорным навыкам, так и навыкам кендзюцу, которыми она очень гордилась (и которые она заработала отчасти благодаря ряду «совпадений», когда пути их команды пересеклись с ниндзя, имевшим некоторую известность в области владения двумя мечами, в то время когда она совершенствовала собственный стиль), но… Что ж, можно было с уверенностью сказать, что они были не из тех, кто приглашает друг друга на семейные ужины. Это не было каким-то особым предубеждением против Югао — двое из них были близкими друзьями, когда снимали маски, но она была совершенно уверена, что вне миссии один из них не выходил из своей комнаты, если мог, а другой был половинкой изматывающей пары, которая, казалось, никогда не вырастет из юношеской влюблённости, несмотря на то, что они были женаты восемь лет, а их капитан был чудаком, который женился на своей главной сопернице — единственной успешной участнице из его группы тестирования, потому что в последнюю минуту они объединились и уничтожили всех остальных испытуемых на этапе выживания — и всё свободное время проводили вместе, добровольно «тренируя» подающих надежды джонинов в Лесу Смерти. Они проводили свободное время порознь, придумывая всё более замысловатые ловушки по всему дому, чтобы лучше проверить реакцию своего супруга. У Югао остались болезненные воспоминания о приёмах, которые устраивались в их доме. Упражнения на выживание действительно могли бы сблизить команду, но она очень надеялась, что в их повседневной жизни ни один из напитков не отравлен. Она была дружна с несколькими другими женщинами—оперативницами, хотя настоящими подругами их можно было бы назвать с большой натяжкой — и дело было в ней, а не в них, поскольку Югао была из тех, у кого хватало сил поддерживать только одни глубокие отношения за раз — и таковые у неё обычно бывали с любовниками, — и, довольствовалась тем, что существуют люди, с которыми она время от времени может общаться в тех редких случаях, когда ей нужна компания. Так что она не была близка ни с одной из других женщин-членов отряда АНБУ, но всё же они у неё были. Несмотря на миссии, беспокойство и одиночество, ей хотелось одного — тёплых, крепких объятий и доверительного голоса, который сказал бы ей, что всё будет хорошо. Который сказал бы ей, что она усердно потрудилась. Что у неё всё получилось. Почувствовать близость с другим человеком. Просить и получать такое было гораздо сложнее. Потому что она была взрослой, сотрудницей АНБУ и человеком с огромной гордыней. Так что, поскольку в конце концов она спросила о том, как справиться с нервами от того, что ей дают собственную команду, во время тренировки только для девочек — эквивалента девичника в АНБУ, где основное внимание уделяется сбиванию с толку и грязным трюкам, а также умению поддерживать беседу, избегая при этом ударов, которые в полноценных боевых действиях должны были вывести из строя суставы — ей посоветовали «снять напряжение». Это включало секс, исходя из предположения, что терапевтическое насилие не сработало. Пятеро других девушек — это было необычно большое собрание — обсуждали мужчин и отвергали их таким тоном, будто выбирали ресторан. И во многом теми же словами, что и при выборе места для ужина, — обслуживание, чистота и внешний вид. Трое из них вносили наибольший вклад в дискуссию, остальные же были просто знакомы с упомянутыми мужчинами, а Югао старалась не поникнуть от смущения. — Больше всего ей подходит Хатаке, — решительно заявила Морисиге-сан, пальцами опустошая ядовитые железы у себя под ногтями — не все соответствовали своим маскам и позывным, но Паук был удачно назначен именно ей — это было частью её ритуала после боя. — У Узуки, насколько я знаю, никогда не было партнёра в постели, с которым бы она при этом не встречалась. Хатаке — это наименее эмоционально интимный секс, который у вас когда-либо был. Это то, что ищешь, когда не хочешь делать всё самостоятельно, но в то же время боишься превратить это во что-то, чем оно не является. Он не позволит тебе совершить такую ошибку, потому что не только не поцелует тебя в губы, но и вообще никуда тебя не поцелует — он будет в одной из своих безрукавок с приделанной маской всё чёртово время, потому что, по-видимому, «у мужчины должны быть какие-то секреты». К счастью, он хорошо владеет пальцами, так что… Иха-сан, по прозвищу Сорокопут, чьё дзюцу земли имитировало способ охоты птицы, в честь которой её прозвали, и которая выглядела такой же безобидной, маленькой и тонкокостной, кивнула. — Обычно, когда мы говорим, что мужчина не занимается оральным сексом, это просто означает, что он думает, что он слишком хорош, чтобы снизойти до этого, но у Хатаке наличие маски не обсуждается. Честно говоря, он не склонен к крайностям, если тебе такое нравится, но он непринуждённый и к нему легко найти подход, хотя ты и не всегда получишь согласие. — Но он придумает такой странный предлог для отказа, что ты даже не сможешь обидеться. Однажды сказал мне, что он не смог тем вечером, потому что присматривал за золотой рыбкой, — с иронией добавила Кодзима-сан. — Поливал кактус, — согласилась Иха-сан. — Прочитал в газете, что фиолетовый цвет приносит Скорпионам несчастье, — предложила Моришигэ-сан. — У меня простыни фиолетовые, но он Дева. — …и что из этого должно уговорить меня переспать с ним? — спросила Югао. — Мы просто передаём тебе точные впечатления, чтобы ты знала, чего ждать, — ответила Кодзима-сан, снимая резинку со своих густых вьющихся рыжих волос и морщась, проводя руками по мокрым от пота колтунам. Известная как Шершень, она была высокой и мускулистой для женщины и использовала специальные сенбоны, которые прицеплялись на такие же специальные перчатки, чтобы стать своего рода текко-каги, которые оставляли отравленные сенбоны в теле её незадачливого противника. — Чёрт, ненавижу текстуру своих волос при такой влажности, — пробормотала она. — Знала же, что должна заплести их в косу. Но в любом случае, мы все знаем, какая ты, Волк. Или, скорее, какая ты «не». Любишь отношения в паре, но не умеешь снимать стресс. Так что у нас такое чувство, что мы тебе что-то даём взаймы и хотим указать на недостатки этого чего-то. — Если это вызывает у тебя противоречивые чувства, просто пойди и купи себе коробку выпечки и съешь её целиком. Это мой метод, когда я не могу возиться с парнями, — посоветовала Иха-сан. Югао вернулась в свою квартиру, пребывая в глубоком противоречии, как по поводу того, должна ли она была последовать совету, так и по поводу того, должна ли она вообще была его спрашивать, зная, что открыла себя для пристального внимания и поддразниваний, которые до этого были под запретом. Единственным утешительным фактором было то, что куноичи держали это между собой — не было никаких подстрекательств и откровенных пересудов, которые могли бы услышать мужчины. Югао вздохнула, отстегнула катаны и с должным уважением положила их на подставку над подушкой. Она нежно провела рукой по нижнему мечу, едва касаясь кончиками пальцев прохладной поверхности — меч Хаяте. Он всегда будет принадлежать ему, независимо от того, как долго сопровождал её и сколько крови пролил, будучи в её руках. У Югао в жизни было только двое мужчин, и она была бы готова выйти замуж за любого из них, если бы это резко не снизило её шансы быть принятой в АНБУ. Первый был тем, кто заставил её поверить, что она может попасть в АНБУ, несмотря на все препятствия на её пути — это был путь, по которому он стремился пройти вместе с ней, и даже сейчас, когда он был в могиле уже половину того времени, что они пробыли вместе, она всё ещё помнила его улыбку, отблески света на загорелой коже, то, как он запрокидывал голову, наслаждаясь лёгким ветерком, трепавшим его каштановые волосы. Он говорил ей, что быть яростной — нормально, что если он получает удовольствие, вонзая свой текко-каги глубоко в грудь врага, то и она выглядит прекрасно, когда кровь врагов льётся к её ногам. Ему нравилась её агрессивность и в постели — нравилось, когда она кусала, нравилось, как она впивалась ногтями ему в спину, это он уговорил её наносить эти глубокие, насыщенные красные оттенки на его кожу, ему это нравилось. Хаяте был совсем не похож на него. Когда их пути пересеклись, она умирала, но всё ещё была полна мрачной решимости наносить раны, несмотря на то, что теперь была одна. Он научил её нежности. Сдержанности. Оттачивал то, что было выковано в огне, пока оно не превратилось в сверкающий клинок, пригодный для использования. Помог ей превратиться в нечто, что не шло ни в какое сравнение с необузданным гением и намеренно созданной мощью, которыми была команда Ро — и из той команды их осталось лишь двое, а один так и не смог бы уйти. Югао села на кровать и закрыла лицо руками, скорчив гримасу, представляя, как плохо всё это может закончиться, но она так устала. Всего на мгновение ей захотелось отбросить всё это беспокойство, насладиться ощущениями своего тела, а потом… потом, вероятно, она сможет сказать себе, что, какие бы ошибки она ни совершила со своей командой, они не сравнятся с тем бардаком, в который, вероятно, всё это выльется. К счастью, у неё в квартире не было даже растения, которое могло бы осудить её выбор. — Мне просто нужно поразмыслить над хобби, — пробормотала она. Но хобби — это вложение времени, которое было ограничено, и энергии, которой ей не хватало, и у неё не хватало духу заменить что-либо из того, что она потеряла, когда сгорел её дом, потому что то, что было действительно важным, нельзя было ничем заменить. Этот меч был последним доказательством существования Хаяте в её жизни. А от того, кто ушёл раньше… не осталось ничего, кроме почерневшей коробки с фотографиями и окровавленной эмблемы, от которой теперь тоже пахло дымом. Если затачивать лезвие до тех пор, пока оно не станет идеально острым, меч разрушится. И ты тоже, Югао. Если и было что-то, что она ненавидела в Хаяте, так это моменты, когда он давал советы из того места, где покоился с миром, зайдя так далеко и понимая, что дальше идти не сможет, а она чувствовала себя голодным волком, крадущимся в высокой траве. Но если бы она не охотилась, то умерла бы с голоду. Во время голода никто не кормил дочерей. Хотя намёка на то, что она, возможно, изголодалась также и по привязанности и признанию, было достаточно, чтобы разозлить её и заставить решить, что хотя бы в этот раз она насладится тем, что может предложить мужчина, без какой-либо определённости. Если ей очень повезёт, Хатаке Какаши надо будет переводить старушку через дорогу или что-то типа того. Ему было не надо. Несколько часов спустя в резких лунных тенях она пыталась отделить свои чувства от ощущений от первого за много лет секса — выбраться за пределы своей головы и проживать ощущения в своём теле, — и это получалось, пока не перестало. К чести Хатаке, он был почти так же хорош в постели, как и в бою, с готовностью реагируя на невербальные сигналы, и, как и обещалось, был в основном доволен тем, что она направляла его, хотя он мягко перенаправлял то, что ему не нравилось — вытаскивал её руки из-под безрукавки, когда она вонзала ногти глубже, чем предполагала. — Если подстрижешь когти, мы можем попробовать такое в другой раз, — прошептал он. И это действительно сработало. Пока не перестало работать. Позже, когда её пот остыл, и она осознала, что теперь ей нужно как-то отослать его восвояси и смотреть ему в лицо при свете дня, Югао поняла, что ей действительно следовало просто купить чашку пудинга и непристойный роман и спрятаться в укрытии на своём узком балконе и закончить на этом. Она чувствовала, что Хатаке наблюдает за тем, как она одевается. Она оглянулась на него через плечо и одарила кривой, самоуничижительной улыбкой. — Извини за это. Я… на самом деле, мне следовало просто попросить у тебя нинкена. Оказывается, я всё-таки не создана для такого рода обмена. Просить о сексе показалось мне менее неловким, чем просить об объятиях. В любом случае, чуть дальше по улице есть хорошее заведение с доставкой еды на дом. Меню на столе, а в банке из-под печенья лежат рё. Я ненадолго отлучусь. — И с этими словами она распахнула дверь, ведущую на балкон, и прыгнула через перила.-х-
Лапша была съедена до того, как успела размякнуть, а бульон выпит, пока был ещё тёплым, и теперь, по-видимому, Наруто был готов обсудить с ней серьёзную тему. По крайней мере, так Сакура предположила по тому, как он сидел: локти на столе, рот прикрыт сжатыми ладонями, брови сведены. — Сакура…что бы ты посоветовала для обучения девочек? — … для обучения девочек? — медленно повторила она. Он утвердительно промычал. — Говорят, что обычно не стоит беспокоиться о девочках, когда речь заходит о таких вещах, как дисциплина в классе, но они отстают, когда дело доходит до практических упражнений, особенно до спарринга. Поэтому я обращаюсь ко всем девушкам, которые были с нами в группе, за советом, как привлечь девочек к спаррингу. Поскольку вы девочки, а я тот самый парень, который орал «Дерись со мной!» во всё горло, а потом получал по заднице от ребят, которые действительно внимательно выполняли упражнения. — С возрастом ты стал странно самосознательным, — прокомментировала Сакура, делая глоток чая и собираясь с мыслями. — Ну, когда тебя пытаются научить основным тренировочным упражнениям для обучения детей, и ты понимаешь, что не помнишь ни одного из них, за исключением небольшого количества упражнений по физической подготовке, не нужно обладать большим самосознанием, чтобы подумать, что, возмо-о-ожно, я сам был частью своей проблемы. Совсем чуть-чуть. — Немного, — согласилась Сакура с притворной мрачностью. — Но что касается совета насчёт обучения девочек, то есть один психологический приём, который я бы хотела, чтобы Какаши-семпай применил ко мне. И я немного удивлена, что он этого не сделал, потому что это в точности похоже на то, что он бы сделал. — И что это? — спросил Наруто, расслабленно опустив челюсть на сложенные чашечкой ладони. Сакура наклонилась к нему поближе и пристально посмотрела в глаза. — Убеди своих девочек, что быть по-настоящему хорошими шиноби, такими, которые выигрывают бои, сделает их популярными среди парней, которые им нравятся. Это сделает и твоих мальчиков лучшими учениками, потому что они будут злиться, проигрывая девочкам. Позволь девочкам воспользоваться тем единственным моментом в их жизни, когда разница в росте для большинства из них будет в их пользу, а к тому времени, когда это будет не в их пользу, ты уже научишь их навыкам и уверенности, которые им необходимы для того, чтобы борьба никогда не сводилась к противостоянию грубой силы с грубой силой. — …это не похоже на популярность среди парней…? — Девочки хороши в разработке долгосрочной стратегии. Объясни им, что мальчики и девочки взрослеют с разной скоростью, и даже если он не хочет встречаться с тобой сегодня, когда он начнёт интересоваться девочками, его взгляд уже будет прикован к тебе, если ты самая сильная, или быстрая, или хитрая девочка в классе. — И это действительно заставит их с большей готовностью сосредоточиться на спаррингах? Сакура кивнула. — Если, — подчеркнула она, — ты сможешь заставить их поверить в это. Что будет непросто, потому что многие люди вокруг будут говорить им обратное. Девушки, по сути, готовы к тому, что им придётся немного попотеть, чтобы выглядеть привлекательно в глазах окружающих. Мы учимся регулировать свой рацион питания, в то время как вы, парни, по-прежнему пользуетесь своим дурацким метаболизмом и едите всякую дрянь. То же самое касается и наших привычек по уходу за собой. Так что на самом деле не так уж сложно, чтобы они были готовы немного пострадать, чтобы хорошо выглядеть и на поле для спарринга. Как только ты развеешь глупое представление о том, что, много занимаясь спортом, ты выглядишь мужественнее. Большинство девушек не могут нарастить такую мышечную массу, даже если бы захотели, — пробормотала Сакура. — А если они не уверены, скажи им, чтобы они взглянули на элитных куноичи. Может быть, у них бюст меньше, чем мог бы быть, но можно же обыграть это одеждой. Не можешь обыграть — то что там делала с этим Цунаде-сама, — Сакура неопределённо взмахнула руками. — А-а. И можешь сказать им, что быть шиноби и не любить спарринговать — это тоже нормально, хотя они всё равно должны прикладывать к этому усилия. Что они не должны уходить, если что-то не так, то же самое касается и их, и мальчиков. Что они всё равно могут служить Конохе с теми навыками и интересами, которые у них есть. Планирование большой вечеринки — это просто логистика и снабжение, окрашенные в розовый. Если они увлекаются сплетнями и социальной инженерией, то это и есть, по сути, вся дипломатия. — Ты много думала об этом, — сказал Наруто, выглядя несколько настороженным, хотя, честно говоря, Сакура начала активно жестикулировать, когда перешла к этой теме. — Именно это повлияло на всю мою жизнь примерно с пяти лет. — Справедливо, — согласился Наруто. — Кстати, о влиянии на жизнь, могла бы ты взглянуть кое на что для меня? — Сакура приподняла бровь и жестом попросила его продолжать. Порывшись в кармане, он достал аккуратно сложенную оригами коробочку и осторожно раскрыл её, показывая кольцо, сплетённое из белого клевера. Он смущённо провёл рукой по волосам на затылке — очевидно, забыв, что они были завязаны сзади, и ему пришлось поправлять их, — румянец залил его шею и кончики ушей. — Я знаю, что это не… Ну, выглядит лучше, чем когда я только начинал учиться этому, — пробормотал он. — Несколько девушек, с которыми я работаю в Академии, показали мне, как это делается. И я подумал…какой подарок сделал тебе Итачи, когда делал предложение? — Себя, — съязвила Сакура, поднимая кольцо, — и действительно, оно было сделано очень аккуратно, что бы ни говорил об этом Наруто. Это было также ужасно мило, что не ассоциировалось у неё с шумным, дерзким пацанёнком из её детства. Наруто простонал из-за её шутки. — Предполагается, что погода на следующей неделе будет хорошей. Поэтому я подумал, что мы могли бы отправиться на пикник, и я бы сплел ей венок из цветов, а потом кольцо, а потом сделал бы предложение. — Если быть до конца откровенной, я почти уверена, что Хината согласилась бы, даже если бы ты выложил предложение лапшой из рамена, но твоя идея гораздо лучше.
Примечания:
Перевод наконец-то догнал автора.
Дальше ждём свежих глав вместе.
