Когда цветёт вишня

— Ваше Величество? — изумлённые долгим отсутствием Принца стражи сначала выглядывают из-за стен дворца в сад, а потом проходят к деревьям, шумя и раздвигая низкие ветви с густой розовой листвой. Император говорил, что нельзя доверять огненному демону, а ещё во что бы то ни стало оградить наследника от любого вреда, потому охранники были весьма удивлены открывшимся видом: под одним из деревьев, самым раскидистым и расцвётшим, сидел земной дух, девятихвостый Белый Лис в тёмно-синем кимоно, подобрав под себя ноги и осторожно прижимая мирно спящего Принца к себе за голову, невесомо перебирая пальцами рыжие пряди. Накахара-сан взаправду дремал, расслабленно опустив руки и спокойно и глубоко дыша, положив голову на лисье плечо и совершенно не выглядя покалеченным от чужих рук или обеспокоенным; его крылья в полном порядке, бинты не размотаны и не тронуты когтями. Лис, подняв на замешкавшуюся стражу взгляд, прижимает указательный палец свободной руки к губам, призывая к тишине и слегка улыбаясь. «Вам не стоит будить своего господина», — взглядом будто бы говорит кицунэ, также не внушая опасений и не выглядя разозлённым. Стража мнётся, разрываясь между уважением ко сну милорда и своим долгом перед Его Величеством. С одной стороны, охрана должна разбудить Принца во избежание неадекватного поведения лесного духа и отвести во дворец, а с другой — тенгу уже давно нормально не спал, ведь сейчас он дремлет так безмятежно. Должно быть, ему действительно хорошо? Он не похож на вырубленного насильно лисьей лапой, если уж на то пошло. Если будить, можно запросто нарваться на его гнев, а Чуя в ярости страшен — по бурной юности он приказал запереть командира стражи в темнице на несколько суток, когда тот излишне следил за его же благополучием и тем, чтобы с юным Принцем ничего не случилось. Этот инцидент помнят все: Принцу было около десяти лет, и, хоть он и не слыл капризным и требовательным ребёнком, иногда случались подобные эмоциональные взрывы, а Король не пытался воспрепятствовать — наследнику когда-нибудь нужно учиться ограничивать чью-то свободу и чувствовать за своё решение гордость или вину, только, к сожалению, самовлюблённый Воронёнок даже не подумал отменить свой серьёзный приказ. Конечно, пребывание командира за решёткой было чисто формальным, но власть наследника прочувствовалась сполна, и не только она — вдобавок шли сила гнева и его вспышки. Милый рыжеволосый мальчик казался ангелом, когда был спокоен, счастлив или… спал, а был он таким бо́льшую часть времени, стараясь не расстраиваться по пустякам, но всё ещё не умея контролировать злость. Со временем ничего не изменилось, разве что рост Принца, так чего гневить богов? — Я не спущу с тебя глаз, — шёпотом говорит один из стражей, сощурившись и указав на лисицу пальцем, на что Дазай только развёл уши в стороны, не убирая хитрой полуулыбки с лица. Он слышит, как охранники снова отдаляются, не решаясь тревожить сон наследника, и, как и подобает жестоким демонам-дебоширам, плутам и бесчестным ворам, ткнулся носом в рыжие волосы на макушке Чуи. Ёкай прямо спиной чувствует, как недобро зыркают вороньи стражи в сторону так неожиданно свалившегося на их голову гостя с девятью хвостами и хитростью, превосходящей умы всех вместе из королевской стражи взятых, чувствует, как один из них вполне мог указать двумя пальцами на свои глаза и перевести пальцы на демона, мол, даже и не думай вытворять никаких трюков, зверюга, но ему совершенно не страшно. Пускай тычут копьями и скалят свои сабли-ножи из ножен, сверкающие, как хищничьи клыки, пускай блестят сталью железных перьев, способных покромсать любого, кто окажется под расправленным крылом, напополам, — Лису всё нипочём, ведь им вылеченный и такой прекрасный Ворон обезвреживает всякие злобу и недоверие, на него направленные. «О, приветствую Вас, господин Ворон! — или как там говорилось у знаменитого французского баснописца? — Как Вы милы, как Вы для меня красивы! Не могу врать: Ваше оперение просто прелестно, когда Вы летаете! Да Вы сам Феникс в наших лесах!» Только вот Ворон ни за что не разомкнёт губ, чтобы продемонстрировать хитрой лисице свой восхитительный голосок, он даже задаром никаким посланным самим богом куском сыра не поделится, сколько бы Лис не тянулся к вороньему суку на носочках лап, сколько бы не выплясывал и не льстил, сколько бы морду свою острую не вытягивал и носом своим мокрым и чёрным не принюхивался, — Ворон так гаркнет, что у коварного плута не только желание обманывать хороших и честных птиц отпадёт, но и уши со всеми девятью хвостами. Сыр не выпал, а без него и была плутовка такова, ещё и не солоно хлебавши, ещё и бита, ещё и погрызена. Чуя, самый большой из всех воронов, не даст в обиду ни одного из преданного ему народа, ни одного из собственных приближённых, сидя на самом нижнем суку и бросая такие озлобленные взгляды, что там не то что лисица — волк не сунется, и в этом свете, в котором Накахара-сан предстаёт, ему прощается весь его непростой характер. Трудно, наверное, приходилось всем тем, кого Принц мог вывести из себя… А он мог. Но только не Лиса. Лис не двигался, слушая тихое и мерное дыхание Принца. Забавно, что Чуя, всё время сетуя на то, что отвратительно спал в древнем храме земного духа, также отвратительно спал на своей собственной постели, — или не постели? Но точно во дворце! — прикорнув в итоге на том же лисьем плече под диким деревом, забыв об удобствах своих покоев. Принц, даже находясь в своём королевстве, где каждый древесный листок, каждая травинка, каждая пылинка принадлежит ему, всё-таки вытащил девятихвостого демона из сырой каталажки, чтобы теперь дремать возле него в королевском саду под вишнёвым деревом, которыми так славится Гора Воронов. Эти деревья прекрасны в свете восходящего в центр небес солнца, листва так нежно переливается, ягоды мерцают кроваво и сладко, манят голодный взор хищника, и Лис невольно облизывает губы, задрав голову кверху. Ни одна самая паршивая вишенка не упала, а трясти дерево — значит будить принца, никак нет, никак нет. И как бы… Лис тихо щёлкает пальцами, и теперь на его ладони пляшет сиреневый огонёк, сиреневый, как маленькая фиалка с жёлтой серединкой-жемчужинкой. Эти огни когда-то давно несли лишь разруху, пожарище и непременно смерть если не от сгорания живьём, то от удушья. Этих огней боялись, словно лисья магия — это глаза десятков голодных волков в тёмных кустах, когда ты, жертва, совершенно один в глубокой и безлюдной тайге. Эти огни могли окружить тонкой цепочкой танцующих фонариков, таких приковывающих взор и даже заставляющих улыбаться, пока к ним не подойдёшь близко и не прикоснёшься — милые огоньки тотчас обернутся уничтожающим всё огнищем, обжигая чужие лица и кожу рук. Эти огни никогда не предвещают ничего хорошего, находясь в руках разъярённого демона, загнанного в угол, ведь тот будет атаковать, пока не упадёт, бездыханный, на землю. Эти огни всегда несут лишь зло и боль, пока сам их хозяин зол, пока самому их хозяину ужасно больно, а сейчас же Лис не думает ни о чём, расслабленный, в тепле, под защитой, желая лишь чего-нибудь перекусить — не растерзать убиенную плоть клыками, разрывая когтями, не запивать поглощённое мясо реками алкоголя из сомнительных заведений, не впихивать в свою глотку куски чужой туши, а именно невинно перекусить, сверкая при этом глазками-бусинками. Сияющие голубым, как кристально чистое озеро, и фиолетовым, как причудливый аметист, крохотные светлячки лисьих огней взмывают в воздух, к самой розовой кроне, такие аккуратные и незаметные, — если Принц увидит, он точно убьёт! — и с лёгкостью, подаренной создателями маленьким птицам, заставляют тёмно-красные плоды стремительно падать вниз, в траву, в складки кимоно, на голову, заставляя жмуриться, и теперь, когда Лис и Ворон усыпаны сладкими ягодами, причём первый постарался ловить летящие на рыжую голову второго плоды, чтобы не разбудить, кицунэ взмахивает рукой, будто что-то схватил, и огни исчезают так же быстро, как и появились. Возможно, хозяин сада будет не очень доволен, стоит ему увидеть, как прекрасные вороньи ягоды лежат в траве, неприкаянные, а Лис строит из себя невинного недотрогу, спрятав испачканные в красному соку вишен руки за спину, глядя по сторонам, насвистывая милую мелодию и переминаясь с ноги на ногу. Дазай даже изобразит из себя обиженного всей вселенной, если Накахара-сан предъявит ему обвинения по поводу ужасного вандализма в его райском саду, ещё и с доказательствами, ведь у непрошеного гостя губы измазаны ягодами, но… всё-таки не предъявит, Лис заранее будет есть аккуратнее, ну или на крайний случай вытрется рукавом одежды, а на вопрос о том, что это за кроваво-красное пятно на ткани, ёкай с гордостью ответит, что это самая настоящая боевая рана, и вообще, мол, это ты, Ворон, виноват, что я получил её в твоей тюрьме, за это ты мне должен два ведра твоей вишни, покои во дворце даром и обещание холить и лелеять до конца жизни. И один поцелуй, если можно. Чуе, кажется, весьма удобно спать, а если удобно, то значит, что его ничего не тревожит. Что ж, видимо, освобождение Осаму из-за решётки и сон на плече огненного демона были вполне запланированными. Были хотя бы теми вещами, что Принца не беспокоили совсем. Его лицо спокойно до той поры, пока тот, несильно поморщив нос во сне, не кладёт теперь руку на предплечье Дазая, держась, как за привычные скомканное одеяло или подобранную под объятия подушку. Лис держит ягоду в зубах, глянув на Ворона, проснулся ли, не проснулся, и всё же невольно улыбается, вновь опираясь спиной на ствол дерева. Чуя, на самом деле, не такой уж и беззащитный даже тогда, когда спит: судя по его силе и реакции, он может в любой момент, будь то глубокая ночь, раннее утро или жаркий день, вскочить с постели и заломить прокравшимся в его покои убийцам руки за спину, причём всем и сразу, стоит ему услышать только один подозрительный шорох. Сейчас же Ворон спит безмятежно, не реагируя на шевеление кицунэ, шелест травы, не заметив ранее шёпот и шаги своей стражи. В чём же причина? Неужели строптивый Принц доверяет всего лишь спасшему его от смерти лесному духу? «Ну спи, спи, — Лис точно не против, что Ворон сидит рядом с ним, дремлет — или, может, не дремлет, а проверяет? — и не подрывается повалить демона навзничь, начиная душить, как в самую первую ночь знакомства. — Я всё равно никуда не тороплюсь уходить».

Мой милый друг! А знали ль Вы, Что лесть жива, покуда ту Сердца внимают за версту? За сей урок положен сыр.

Лис вскоре сам начинает дремать, уложив голову на голову Ворону, прикрывая глаза и медленно моргая. Солнце постепенно припекает и согревает землю, беспокойные птицы шумно перелетают с ветви на ветвь стайками и тотчас замолкают, словно замерли крохотными каменными статуями на ветках, не слышно даже шороха их перьев и негромкого попискивания. Вот от вишни на зубах приятно и сладко, она не приторна и сочна, только есть её много — невозможно. В какой-то момент кицунэ начало казаться, что он сам сейчас станет огромной и круглой ягодой, если не прекратит её жевать, а прекратив, понял, что его тоже клонит в сон — ночка в гостеприимной тюрьме выдалась совсем не очень, он плохо спал, сидя в неудобной позе, потому сейчас ёкая немного разморило. Солнечный свет слепил глаза, если повернуть голову и попасть в просвет между листвой, Лис зажмурился, зевнув и приняв идеальное положение, где и солнце греет, и спина не затекает, и не жарко. Мерное дыхание Ворона успокаивало, а где-то там позади изредка ходящая стража, проверяющая, не сдвинулись ли Его Величество с хвостатым компаньоном с места, вовсе не раздражала. Шаги отдалялись, веки тяжелели, только в животе всё ещё урчало — вишня не сильно питательна на голодный-то желудок, но ничего, собственно говоря, не поделаешь. Ветер мягко колышет перья здорового крыла Принца, опахала под его порывами переливаются. Вновь появившаяся стража уже в количестве всего двух охранников практически на цыпочках пробралась к месту отдыха будущего императора с его ручной лисицей спустя несколько часов, удивившись тому, что теперь и ручной зверёк наследника задремал, прикрыв глаза и не шевелясь. Не знай стража Принца, она бы продолжила стоять чуть поодаль, подозрительно щурясь и ожидая, что Лис-таки что-нибудь, да выкинет, но у Накахары-сана был весьма чуткий сон — стояние над душой чревато крайне негативными последствиями от простого выговора до снятия с должности с позором. Охранники не могут быть уверены в чистейших намерениях земного кицунэ, но и круглосуточная слежка уже сейчас встала под огромным вопросом: если бы демон хотел навредить, он бы уже давно навредил, ведь Принц так ему доверяет, полагаясь на воспоминания; если бы демон не хотел сближаться с Чуей, он бы всем своим видом показывал, чтобы охрана разбудила их крылатого императора или хотя бы отвела в постель, а так он даже дерзнул попросить стражей быть тише, когда те подошли в первый раз. «Странный лесной дух, — начальник стражи хмурится, слушая донесение подчинённых о не изменившемся состоянии наблюдаемого и охраняемого. — Не могу понять его мотивов… Что же ему, черту, нужно, в конце-то концов?»

А черту нужно было только поспать.

Чуя вздрогнул, резко просыпаясь от громкого хлопка где-то вдалеке. Он сжался, едва не подскочив на месте и машинально впиваясь пальцами в то, что держал, — это была рука Лиса, который от такой хватки проснулся тоже, навострив уши и глядя куда-то перед собой. Ворон даже несколько паникует, слыша непрекращающиеся хлопки и взрывы, отблески огней на траве и темноту вокруг, Принц оборачивается, глядя в небо и сбивчиво дыша, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, как вдруг видит большой и яркий распускающийся цветок разноцветного фейерверка в тёмном полотне небосвода, окроплённого бликами белых звёзд. Он… проспал весь день?! — Что? — Чуя удивлённо наблюдает за очередными взрывами, слыша теперь и доносящиеся досюда приглушённые радостные крики, сонно жмурится, моргая, будто не веря глазам, а потом быстро смотрит на кицунэ через плечо. — Что?! Почему ты не разбудил меня? — Я? — Лис зевает, будучи более спокойным, нежели Принц, и тянется руками вверх, разминая затёкшие суставы и хрустя позвонками. — Я не знал, что сегодня какой-то праздник… — Сейчас уже почти ночь! — выкрикивает вдруг Ворон, моментально проснувшись и снова гневно смотря на ёкая. — Я спрашиваю, почему ты не разбудил меня в течение дня? — Я спал, — спокойно отвечает Дазай, почесав затылок и шевеля отлёжанными хвостами. — Между прочим, кое-кто по кое-чьей вине всю прошлую ночь провёл в не очень приятном для гостей месте, поэтому этот кое-кто имеет право, а другому кое-кому лучше не возмущаться, — Лис улыбается, глядя, как Ворон сжимает руки в кулаки, но теперь злобно зыркает на салюты, сверкающие огненным заревом всех возможных цветов над крышей дворца. — Сегодня что, какой-то праздник, а ты меня, своего лучшего друга и спасителя, не оповестил? — Во-первых, ты мне не лучший друг, — Ворон указал на кицунэ пальцем, по-прежнему не смотря на него и теперь вставая, вставая медленно, понимая, как сильно затекла шея. — Во-вторых, сегодня нет никакого праздника. Я не знаю, что это и зачем. Совсем не знаю. — Ваше Величество! — вдруг перебивает диалог лучших друзей голос прибежавшего стража. — Там, на улице… — охранник запыхался, пытаясь выровнять дыхание. Он один. Видимо, все остальные где-то смотрят на открывшееся зрелище, только Чуе от этого всё более неспокойно. Принц, разворачивая здоровое крыло, так и замер с ним, расправленным, сдвинув брови. — Что на улице? Что происходит? — Ворон быстро шагает к подчинённому, отчего тот мгновенно выпрямляется. — Говори сейчас же! — Ваше Величество! — слышен неожиданно и второй голос подбежавшей теперь стражницы, и на неё обращены сразу три взора — императора, хитрого лиса и испуганного злостью наследника коллеги. — Там народ устроил праздник! Идёмте скорее! — Праздник? — в этот момент Чуя будто как-то сдувается, медленно склоняя голову к плечу и произнося слова уже не с такой гневной пылкостью. — Что за праздник? В честь чего? — Ворон настолько ошарашен, что невольно переглядывается с Лисом. Тот, конечно, тоже пожимает плечами: «Я вообще не при делах, не смотри на меня так». — В Вашу, император! — говорит первый охранник, сжимая копьё в руках и отходя к напарнице. — В честь Вашего возвращения Ваши люди устроили фестиваль. Идёмте же скорее! Принц, насколько Дазай может судить по его внешнему виду и выражению лица, несколько ошеломлён такой новостью. Неужели народ тенгу так доволен властью и любит сильных мира сего, что совершенно просто так, для всеобщей радости, устраивает масштабные празднования в честь возвращения короля? Неужели тенгу так честны и искренни, что им ничуть не жаль своего времени, чтобы чествовать будущего императора? Лису, земному духу, всю жизнь прожившему в лесах и тёмных чащобах, это немного дико осознавать, но в чужой монастырь со своим уставом не ходят, можно лишь приспособиться, как говорится. «Все Воро́ны и Во́роны сейчас так возвысились в моих глазах, что я даже ассоциацию с такой высотой придумать не могу», — Лис усмехается, следуя за Вороном, отряхивающимся от травы и поправляющим свою одежду, и он бы вполне себе приспособился к уставу чужого монастыря, если бы дорогу ему не преградили сложенные крест-накрест копья стражников, зло и серьёзно на гостя смотрящих. Гость же только в удивлении развёл ушки в стороны, молча глядя на воронью стражу: лёгкие латы, тёмная одежда на охраннице, её чёрные волосы, вероятно, длинные, но собранные в пучок или… как это назвать, скрытые повязкой рот и нос, — так нужно? — охранник же одет в более, если сравнивать с его напарницей, жизнерадостные цвета вроде зелёного верха, но довольно тусклого. И они его не пропускают? При желании и всей своей силе Дазай может расшвырять эту стражу, как щенков, только это будет огромный минус к карме, его лицо в чёрном списке вороньей резиденции и ненависть к нему Принца, а последнего Лис не хочет совсем. Что может быть хуже отчаяния в синих глазах, ранее смотревших на кицунэ с доверием и, может быть, даже восхищением, плохо скрытой доброжелательностью, а теперь гневных-гневных, когда как рот произносит: «Пошёл к чёрту отсюда и никогда больше сюда не возвращайся». И взгляд становится грустным. Не столько грустным, сколько говорящим о том, что его обладатель верил тебе, а ты, девятихвостая облезлая мразь, так поступил, и теперь за твои грехи мне придётся платить головой. В один момент в уме проносятся все варианты развития событий от пожизненного заключения под стражу здесь, в разрушенном собственными руками городе небесных духов, и разочарования на лице Принца, так ненавидящего всех лисиц и лесных демонов, до самого Накахары-сана на эшафоте, ведь ёкай так сильно его подвёл. На самом деле, то, что Чуя взял на себя ответственность за поведение и поступки Осаму, что не побоялся поклясться своими титулом и престолом, уже достойно не только уважения, но и обожествления всем лисьим народом этого благородного Ворона, потому Лис решает не распускать рук почём зря. Не хочется огорчать Принца в его же новоявленный праздник. Он… Он же не оставит Дазая здесь? Кицунэ, махнув несколькими своими хвостами, уже может только провожать тенгу взглядом, но тот вдруг останавливается, оборачиваясь. — Пропустите его, — командует Чуя издалека, и стража замешкалась, смотря то через плечо на Принца, то снова переводя взгляд на диковинную ручную зверушку, которую Его Величество притащил из леса, что под горой. — Но Ваше Величество, а как же приказ Императора? — охранник недоумевает от королевской беспечности, и Лис его, безусловно, понимает: дикая зверюга спокойно бродит вместе с самим будущим Королём и никем не охраняется, ни у кого она не под надзором. Ей-богу, бешеная собака без намордника и поводка, сдавливающего шею. — Я знаю о его приказе, — снова повторяет Чуя, скрестив руки на груди и расправив здоровое крыло — Вороны иногда так делали, чтобы, как подсказывало подсознание, казаться больше и, следовательно, грознее. — Эта лисица идёт со мной, а вам никто не запрещает следовать за нами. Охранники явно в ступоре, но, подозрительно глянув на Лиса, всё-таки пропускают его. Дазай только победно ухмыляется — ещё бы, у него такая «крыша» над головой, что можно делать всё, что Чуя разрешит, а на остальных плевать. Грубо, конечно, но тем не менее! Дай огненному ёкаю волю, и он выкинет такой фокус, что в истории всех тенгу отпечатается и будет изучаться на уроках истории подрастающего поколения. Они, это поколение, будут бурно обсуждать, какой лесной дух был шут и негодяй, а тот самый загадочный белый Ворон, всегда ходящий в капюшоне и длинной тёмно-синей накидке, из-под которой видны только самые концы гладких белоснежных крыльев, всегда находящийся подле прекрасного чернокрылого Императора, только усмехнётся, слушая споры о вторгнувшемся в воронье королевство Лисе юных тенгу, пробегающих мимо. Дазай, стоит ему сравняться с Чуей, тотчас замечает, как в небо прямо с главной площади, постепенно открывающейся взору, взвиваются золотые змеи фейерверков, а радостные возгласы и чествования Принца становятся всё громче и громче, можно даже отдельные слова разобрать. И Лис, и Ворон действительно проспали под раскидистой вишней в саду дворца до самого позднего вечера, зато Накахара-сан теперь выспавшийся и не такой раздражённый, а Дазай просто весел и в предвкушении чего-то грандиозного. В лесах никогда не устраивали никаких масштабных праздников, не было там, в лесах, чащах и болотах под переплетениями чёрных ветвей никаких Королей, Императоров или Принцев, некого было чествовать, некого было обожествлять, не для кого было стараться сбиваться в группы и стаи; в лесах царил мрак и холод для непривыкших, и все обитатели для странников казались опасными зверьми и голодными хищниками, не знающими солнечного света и человеческой речи; в лесах каждый выживает сам и каждый борется сам за себя, готовый в любой момент порвать горло брату или сыну за свежую добычу, если от этого зависит его жизнь. Такие одиночки, как Дазай, иногда могли наблюдать празднества людей из ближних деревень, что располагались вокруг их леса, могли любоваться фейерверками или даже порой смешиваться с толпой, если то было маскарадом или фестивалем с переодеваниями — Лису даже не нужен был костюм, только маска разве что. Пока Чуя спускается по ступеням дворца вниз, вглядываясь вперёд, кицунэ ведёт носом по воздуху: «Я чую… чую запах сладкого, — на лице демона — лёгкая улыбка. Его не смущает даже столпившаяся позади него стража Принца. — А неплохо его люди подсуетились, чтобы за один день развернуть целую аллею развлекательных шатров! И всё ради… Принца? Просто удивительно». Перед глазами мерцают мириады разноцветных огней. Тенгу — певчие птицы, их просто тысячи на этой длинной и широкой улице, и все со счастливыми и радостными лицами, их чёрные крылья переливают всеми цветами радуги в отблесках запускаемых салютов, этих распускающихся в небе роз, фиалок, маков, маргариток и лилий, пионов, крошечных одуванчиков, рассыпающихся на миллионы крошечных звёзд и блёсток, и все кричат, кричат, кричат, кричат весело и зазывающе. Стоит ошеломлённому Принцу ступить на мощённую серым камнем дорогу, все взгляды как по приказу обращены к нему, причине хорошего настроения народа. А как же иначе? Резиденция спасена, Король спокоен, значит, можно и отметить в календаре столь знаменательный день! «Неужели у Воронов нет других дел? Я приятно поражён, — в карих глазах Лиса сверкают взрывающиеся в небе огни и петарды, свистят в ушах, и сам воздух, кажется, наполнен жаром, радостью и приятным запахом сладкого, так хорошо пробуждающего аппетит. — Интересно, а знают ли все они, благодаря кому их прекрасный правитель вернулся?» Но последнее, признать, не особо кицунэ волнует, и его взор приковали уже не радующиеся появлению Принца горожане, не подбегающие к нему они же, что-то задорно и быстро ему говорящие, едва-едва отстранённые стражей, и десятки цветных и полосатых шатров, поставленных, скорее, наспех, но очень даже недурно: верёвки с красными, жёлтыми, зелёными и фиолетовыми флажками, протянутые между верхушек тёмных домов, настолько тёмных по сравнению с тканевыми куполами, что затерялись в темноте и не бросаются в глаза, серпантин, конфетти хлопушек и чёрные перья под ногами, мерцающий свет софитов, ламп, подвешенных на столбы, и бумажных фонариков, висящих на палочках снующих туда-сюда взрослых и юных тенгу, веера, плюшевые игрушки, фрукты в карамели и хмельные ягоды, бочки с водой, забавные вертушки, маски… Лис замечает, как процессия Принца с его охранниками совсем не обращает на кицунэ внимания, сбитая с толку и уже отошедшая на несколько шагов от демона, на него даже не смотрящая. Дазай с приятным удивлением замечает, что тенгу так искусно приспособились к своему внешнему виду, что даже их аккуратно и плотно сложенные крылья никому не мешают. В этой толпе совсем не легко заметить, как кто-то отличается от тебя, здесь столько народа в масках и аляпистых нарядах, цветных кимоно с вышитыми узорами на них, в этой толпе почти невозможно уличить кого-то в… воровстве. Ну нельзя увидеть, как ловкая рука тянется к чему-то на краю прилавка, пока ты, торговец навеселе, общаешься с другими покупателями или своими коллегами по сфере деятельности, да и к тому же у кицунэ нет разменной монеты. В лесу в принципе её никто не использует — почти никто, только самые требовательные, как Осаму когда-то. А что это значит? Это значит, что можно делать всё, что душе заблагорассудится, поддавшись всеобщей радости!

И в толпе теперь, в этой огромной, гигантской, веселящейся толпе простых людей, затерялся самый настоящий Белый Ворон в красной маске длинноклювой вороны на лице, такой похожий на всех остальных, что найти его без усилий не представляется реальным.

Яблоки в карамели кажутся восхитительно вкусными, дынные булочки — тем более, или это просто кицунэ ужасно голодный? Маску с лица он сдвинул вбок, чтобы освободить рот, но при этом держит в зубах честно занятую навсегда у не знающего об этом торговца булочку, в пальцах — две палочки с карамельными яблоками, одним надкусанным, а другим специально для Принца, если — когда? — Лис на него натолкнётся, а большое множество вещей с карнавала не вызовет подозрения у охраны. Кицунэ в весьма приподнятом настроении бредёт сквозь толпу, легко увиливая от столкновений и довольно жмурясь, осматриваясь вокруг, глядя вверх, цепляясь взглядом за красные, как само яблоко в карамели, андоны, навешанные на протянутые до самого дворца верёвки ещё выше флажков. Повсюду слышен звонкий смех, песни, насвистывания знакомых мелодий, даже танцы в подходящих костюмах и масках демонов о́ни, самих белых с красной подводкой глаз кицунэ, рюуоу, карура, намахагэ, звучат барабаны и бубны — возле инструментов наверняка собрались тенгу в масках ондэко, — атмосфера такого неожиданного фестиваля пропиталась восторгом и неким упоением от происходящего. Лис и предположить не мог, что Во́роны — такой… жизнерадостный народ? Они радуются по такому, казалось бы, пустяку, или это просто огненный ёкай не закалён такими празднованиями в честь уж слишком хорошей власти. В любом случае Лис всё равно рад, что оказался в столь удачное время в столь прекрасном, как оказалось, месте, всё кажется вокруг волшебным, будто бы этот карнавал, эти аллеи бесконечных шатров, эти веселящиеся небесные духи и ничуть не раздражающие сейчас вопли их детей, — будто бы это всё в честь прихода огненного демона, иначе почему его не гонят? Здесь так по-праздничному жарко и суматошно, жарко так, как если бы ты брёл весь день под палящим солнцем, умаявшись и проклиная всю свою жизнь на чём свет стоит, и так, как словно ты отплясал на празднике и убегался за подарками и сладким, довольный и уставший. Дазай видел такие празднества, он не спорит, но людские фестивали почему-то гораздо отличаются от этого, на котором он впервые, а уже счастлив — душе легко. Душе легко за то, что Чуя, быть может, тоже рад и не обеспокоен своим состоянием, что Чуя не гонится за Осаму и не одёргивает того от всех развлечений, к которым кицунэ тянется, как заводной ребёнок, что Чуя отдыхает, ведь не он был инициатором этого карнавала и вообще был не в курсе происходящего, пока они не проснулись. Толпа замирает и восторженно вздыхает, когда спустя какое-то время затишья в тёмный купол неба снова взлетели, засвистев и оставляя за собой белую полосу дыма, как витую крысиную змею, четыре залпа золотого фейерверка с сиреневыми и красными искрами, громыхающие, как молнии, ослепляющие восторженные взгляды. Тенгу поднимают кверху руки, радуясь таким простым, казалось бы, вещам, они так искренне улыбаются, что Лису, оглядывающему собравшееся столпотворение, становится даже несколько неловко. Он замечает, что в эту ночь никто не летает — видимо, все озабочены своей безопасностью и опасаются стать поджаренной птицей от взрыва салюта, какой недавно был кое-кто знакомый из круга общения лесного духа. Хорошо, с одной стороны, что они поняли, как может случиться; с другой — будущему императору наверняка неудобно от осознания своей оплошности, ведь фейерверк почти равен удару молнии, а тут уже плавали-знаем, как говорится. И… «Ах, интересно, а Чуя заметил, что меня нет рядом? — Осаму думает об этом совершенно спокойно, готовый мурлыкать от сытого желудка, — он уже сжевал несколько тягучих жевательных конфеток в виде белых кошачьих лапок и зажал клыками палочку с данго, этими белым, нежно-зелёным и светло-розовым вкусными шариками, политыми сиропом. — Точно, точно! Нужно преподнести ему яблоко в карамели, пока я сам его не приговорил. Он не будет злиться!» Дазай думает обо всём, только не о том, что его, во-первых, могут поймать на ловком и незаметном воровстве — ха-ха, не могут, нет, — а во-вторых, могут заподозрить в не очень законных делах на фестивале придворные стражи и уличить в краже. Но Лис — не Лис, если не выкрутится, не придумав что-нибудь железно аргументированное прямо на ходу.

— Где он? Где он, чёрт возьми? Как вы его упустили?! Ловите сейчас же и приведите его ко мне!

Когда Накахара-сан в гневе, само небо хмурится и рычит. Принц мечет глазами молнии, сжав руки в кулаки, и стража мигом разлетелась на все четыре стороны, чтобы отыскать девятихвостую пропажу и вернуть её законному пернатому хозяину. Чуя раздражённо трёт виски, зажмурившись и сведя брови, что-то неразборчиво шипя под нос, но при этом он успевает сделать абсолютно спокойное лицо, когда мимо проходят празднующие тенгу, приветствующие будущего императора и кланяющиеся ему в знак уважения. «Чёрт, чёрт, чёрт, как так вышло? — Чуя будто только сейчас очнулся от всего этого разношёрстного карнавала, от цветастых нарядов, его окружающих, от цветов фейерверков, взрывающихся в вышине, и от всеобщих веселья и радости, окутавших его и так жестоко одурманивших, ведь Принц всё это время думал, что всё хорошо и просто прекрасно, а Лис топчется где-то рядом, глазея на шатры и декорации вокруг. — Дьявол, вот ведь плутовской дьявол! — на очередное „Мы рады Вас видеть в счастье и здравии, Накахара-сан!“ Принц приветливо машет и даже пытается улыбнуться уголками губ, словно его душу ничего не тревожит. Никто, вернее. — Спрятался, значит. Ох и устрою я тебе прятки, ох и устрою, — когда в небо, свистя, летит очередной залп фейерверка, когда он распускается на тёмном небесном полотне нежно-синей аквилегией, а потом — красноватой бегонией, такой очаровательной и искрящейся, вызывающей неподдельный восторг и старших, и младших, обративших вверх свои взоры, будущий император приподнимается на носках, искренне пытаясь выцепить взглядом в толпе этого хитрого демона, но, как назло, ничего. Смешался с толпой. — Прятки в кутузке! — Принц сжимает руки в кулаки, скрипнув зубами. — Несносная лисица! Плутовская морда, да чтоб у тебя…» — Ваше Величество! — как только Принца окликают, народ вокруг него сразу начинает удивлённо оглядываться, ведь изначально не приметил своего будущего короля, и растерянно расходится, давая наследнику место вдохнуть. — Ваше Величество! — Вы нашли его? — Принц выглядит серьёзно и озадаченно, смотря на подбежавших к нему двух стражников, но те, переглянувшись, лишь отрицательно качают головой. — Тогда ищите лучше! — Чуя повышает голос, не заботясь о том, что празднующие тенгу всполошатся — вокруг весьма шумно, а слухи распространяются не так быстро, Вороны не любят сплетничать. — Эта подколодная змея могла спрятаться где угодно! И не то чтобы Ворон был слишком зол именно на сбежавшего Лиса… Нет. Ворон боялся, что Дазай выкинет какой-нибудь фокус, но не безобидный, какими те обычно бывают у фокусников и мошенников, а такой, который половину города испепелит, а вторую — обворует. Чуе было дико думать о том, что Осаму его так предаст, поставив под удар титул Принца, уважение Принца среди простого люда и, в общем-то, его жизнь, ведь без головы жить достаточно сложно, но, когда ёкай затерялся в толпе веселящихся, не предупредив даже будущего императора, всякое можно себе надумать, а Ворон привык готовиться к худшему — во всяком случае, он либо приятно удивится, либо будет морально готов к ярости Короля и своей собственной смерти. Он уже успел пожалеть о данном обещании, о том, что привёл Лиса сюда и не остановил его ещё у подножья горы, о том, что так беспокоился о нём, когда того ни за что ни про что упекли за решётку, даже о том, что этот девятихвостый чёрт его подобрал там, внизу, когда Ворон истекал кровью и умирал от боли. Чуе ужасно хочется что-нибудь сломать. Принц снова скрылся в толпе, раздвигая людей плечами и слыша поражённые вдохи и извинения за загромождение дороги будущему королю, но не реагировал и лишь отмахивался от особо назойливых, жаждущих господского прощения — Принц зол, Принц очень боится, что Лис кому-нибудь навредит или что-нибудь сделает, что-нибудь такое, что отрубит кому-нибудь голову или сожжёт аллею шатров; Принцу совсем не весело, Принцу совсем не хочется участвовать в карнавальных развлечениях или пробовать сладкое вроде дораяки с нарисованными мордашками милых мишек или кинкато в виде розовых цветков сакуры. Принц желает только найти Дазая и удостовериться, что с ним всё хорошо. Вдруг Чуя чувствует, как его кто-то очень резко хватает за локоть и грубо тянет в сторону, игнорируя прохожих и то, что Принц отдавливает им ноги и сам чуть под ноги идущих не попадается. Он бы с удовольствием извернулся, как ласка, как учил его Мори-сан, и вдарил бы хорошенько кулаком по лицу столь дерзкого нарушителя спокойствия, прижимая ногой к земле и требуя объяснений, но неожиданно взгляд падает на виднеющиеся из-под тёмно-синего, кажущегося чернильно-чёрным в темноте и тенях от фигур тенгу под фонарями, кимоно белоснежные кончики пушистых хвостов. Желание ударить по лицу угасает, но появляется другое — неплохо так отдавить ногами эти самые хвосты так внезапно появившегося потеряшки, чтобы тот скулил и извинялся, лёжа на земле и плача. Лис тащит Чую куда-то вбок, уходя между шатров в пустой переулок ночных домов, в которых даже окна не горят, и голоса, и звуки, и песни-пляски постепенно отдаляются, теряются, становясь не такими отчётливыми, словно среди весёлого и шумного празднества обиженный ребёнок отправлен в самую дальнюю комнату обдумывать свою неудавшуюся — или как раз-таки очень удавшуюся — шалость, пришедшуюся не по нраву этим скучным взрослым, ничего не понимающим в играх и правильном веселье. Принц, конечно же, возмущается, пытаясь вырвать руку, но без энтузиазма, и даже выругивается, ведь хитрая лисица, каким-то загадочным образом ушедшая от стражи, не слушает приказов Накахара-сана. Да где это видано? — Если ты думаешь, что я не знаю, куда мне нажать на твоём позвоночнике, чтобы парализовать тебя, то ты ошибаешься, — недовольно шипит Чуя, всё ещё хмурясь и действительно раздражаясь от того, что Осаму его не слушает. — Отпусти меня живо! И Лис отпускает. Только не так, как Принц планировал. Спина и затылок неприятно повстречались со стеной, отчего Чуя зажмурился, а руки его теперь прижаты ладонями вверх когтистыми руками, не позволяя двинуться. Принц явно не ожидал такого, и успокоение от того, что Лис сам нашёлся, исчезает, как лопнувший от иглы воздушный шар, — неужели этот предатель что-то задумал? Он знает, что Чуя не может летать и доверяет ему. Неужели… Но карие глаза весело сияют, когда Дазай смотрит в глаза пойманной в лисий силок птичке и улыбается. — Что, о великий Принц, соскучился по мне, раз пустил своих цепных псов по моему следу? — расслабленно тянет он, отпуская руки Ворона и едва успевая увернуться от удара по своей голове. — Ты что это такое удумал, ты, дьявол?! — Ворон шумно вдохнул, громко шипя каждое слово. Нет, ну просто достойной ругани не существует, чтобы хоть как-то обозначить эту плутовскую морду! — Ты что творишь? Какого чёрта ты куда-то… — и неожиданно Чуя замолкает, замечая крошки вокруг рта Осаму, а тот так невинно дёргает ушками, будто не понимающая, за что её ругают, собака. — Ты… Не говори мне… Нет, не так. У какого несчастного ребёнка ты отобрал деньги, чтобы раздобыть сладкое? — Деньги? Какие? — кицунэ растягивает губы в улыбке и поднимает руки вверх, готовый видеть, как Принц закипает и свистит, как не снятый с плиты чайник. — Ловкость рук и никакого мошенничества! — Ты хочешь сказать, что украл?! — Чуя почему-то только сейчас замечает тёмно-красную маску сбоку лица лисицы. Гнева не хватает. — Да ты знаешь, что ты сделал?! Да я тебя!.. Чуя готов выкрикнуть, что вот прямо сейчас он сначала хорошенько вытреплет земному духу все уши, а потом упрячет за решётку на веки вечные в самую дальнюю камеру, чтобы он даже света солнечного не видел и питался одним воздухом, но вдруг к его губам прикасается что-то холодное и гладкое. Сладкое. Осаму вытащил из рукава леденец в виде прозрачной золотой рыбки и приставил ко рту Ворона, чтобы тот не истязал свои голосовые связки и не надрывался почём зря. Эта рыбка на палочке тоже украдена, естественно, только Лиса это не волнует. Он просто неисправим. Невыносим. Невыносим до такой степени, что съедает карамельное яблоко, которое благородно нёс Принцу, потому вынужден прикрываться леденцом-рыбкой. — Ты зря гневаешься, — нараспев произносит Лис, глядя прямо в голубые глаза и приблизившись. — Никто не заподозрит пропажи одного леденца. Или ты не веришь мудрому Лису, Ворон? — Я не верю ни единому твоему слову, — Чуя выхватывает леденец на палочке из лисьих рук и сжимает его в пальцах, отвернувшись, но не сдвинувшись с места. Дазай почти зажал его у стены, не давая выйти. — Отпусти меня. Сейчас же. — А если я отвечу «нет»? — Лис склонился ещё ниже, шепча. — Такой ответ не принимается. У Ворона мурашки ползут по коже, и он сжимает руками лисьи плечи, стараясь не выронить палочку леденца в виде золотой — и искусно сделанной, между прочим — рыбки из пальцев, когда Дазай снова шепчет: «Очень зря». Ворон зажмуривается, когда Лис проводит носом по чувствительному месту за ухом, когда Лис касается губами его щеки, когда целует, одной рукой прижимая Чую к себе и полностью скрывая его фигуру за своей, а второй опираясь на стену. Принц сжимает губы, недовольно мыкнув, когда Нищий прильнул губами к его губам, пробуя отпечатавшийся сладкий след от леденца на язык, когда проникает им в чужой рот, задирая теперь голову будущего императора вороньей резиденции вверх, подцепляя рукой его подбородок, прикрывая глаза и чувствуя, как Чуя упирается теперь руками в его грудь, вернее, одной рукой, а второй, выронив леденец на землю с тихим стуком, притягивая Лиса ближе за воротник. Прекрасный Принц жмурится, когда его снова прижимают к стене,

а коленом Дазай давит между его ног.

В этом проулке их вряд ли будут искать.