Гатчинское дело

Нет доблести истинней Любви твоей искренней, - Храни, Боже, милую. Нет славы всеведомей Любви твоей преданной, - Храни, Боже, милую. Пусть душа твоя тронется И к милому склонится, - Храни, Боже, милую. Пусть сердце не сердится, А верному вверится, - Храни, Боже, милую. Из поэзии вагантов. Те, кто читал «Три мушкетера» помнят главу, которая звучала (в классическом переводе) «О пользе печных труб» поймет, почему я использовала это название. Вечером в супружеской спальне Штольманов состоялся прелюбопытный разговор. Пока Яков Платонович в каком-то гипнотическом внимании наблюдал, как его жена, сидя перед трюмо, неторопливо проводила щеткой по волосам сверху вниз, сверху вниз… (За этим процессом он мог наблюдать бесконечно, потому как действие было на удивление завораживающе умиротворяющее). Правда, все же, отвлекшись на секунду, он поймал в зеркале вопрошающий взгляд своей дражайшей супруги. - Не хотите ли, Яков Платонович, и мне все же рассказать подробности сегодняшнего происшествия на Боровой? Штольман с видимым трудом вернул себя к действительности. Взгляд сфокусировался, линия рта стала жёстче, хотя углы вот-вот были готовы тронуться улыбкой. - Да, вроде, вам уже все основное рассказал, Анна Викторовна, еще по пути к Никите Владимировичу. - Тогда что вы так долго обсуждали за столом? Даже игру не начинали? В ответ - удивленный взмах бровей: - А откуда вам это известно, Анна Викторовна, ведь вы же, как устроились в креслах в гостиной со своими подругами, так и просидели весь вечер, ни разу не обернувшись, не посмотрев на наш стол. Несмотря на явно прозвучавшую в голосе мужа обиду, голос Анны Викторовны был полон самого сладкого елея. - Вы же сидели к нам спиной, Яков Платонович, как это все разглядели? - Ну, если вы помните, у сыщиков на кончиках ушей есть такие тепловые… - Точки. Знаю, Яков Платонович, читала у Конан Дойля об особых органах осязания у детективов. Штольман приподнялся, подошел к жене сзади и погрузил пальцы в прохладный водопад ее волос. Несказанное удовольствие… - Ничем вас не удивишь, Анна Викторовна… Анна упрямо тряхнула головой, словно избавляясь от наваждения: - Удивишь. Подробным рассказом. И посмотрела умоляющими глазами, для пущего эффекта поставив локти на подзеркальный столик, и положив подбородок на сложенные в кулачок пальцы. Ну что ты будешь делать? Против магии этих глаз у Штольмана никогда не было сил устоять. Мысли сбивались и неслись вскачь, как когда-то в зале Затонского трактира с ее вопросом о роковой женщине. До зуда в пальцах захотелось прижать ее к себе, обнять крепко-крепко… Ну, держись, Яков Платонович! Так, на чем мы остановились? - Хорошо. Только прежде, Анна Викторовна, раскройте мне тайну вашего всезнайства. - Да я, так же как и вы, видела вас в зеркале. Даже видела, как вы обменивались с вашим визави Никитой Владимировичем во время игры тайными знаками. - То есть жульничали? Как вы могли нас в этом заподозрить, Анна Викторовна? Двух интеллигентных, немолодых, порядочных людей. Анна откинулась и прижалась затылком к теплому бархату мужниного халата. Посмотрела на него в зеркало из полузакрытых век. - Немолодых – это вы прибедняетесь, интеллигентных и порядочных - звучит, конечно, весомо. Но все равно жульничали, как мальчишки! Выиграли хоть? Яков Платонович провел пальцами по волосам и задорно улыбнулся: - Обыграли всех вчистую. - Чем люблю бридж – играете не на деньги. - О, иной интерес – дороже денег… - Яков Платонович, не заговаривайте мне зубы. Давайте подробности. - А вы мне потом расскажите, что так заинтересованно обсуждали с подругами? - Потом – будет потом. Я жду… Штольман взял стул, развернул его спинкой к себе и сел напротив жены. Он любил и не любил посвещать ее в расследуемые дела. Любил, потому что все его нервы начинали совершенно по-особому вибрировать, когда они занимались одним делом вместе. Это сопричастность, ощущение родного плеча рядом с твоим плечом, родного лица рядом и смотрящего с тобой в одну сторону, эти обсуждения деталей – были особым ничем не передаваемым удовольствием, даже на фоне тяжелых, совсем не для женских чувствительных нервов событий и деталей преступлений. Причем неожиданный, чисто женский взгляд Анны на проблему часто задавал расследованию совсем другую траекторию, которая выводила сыщиков на совершенно неожиданные выводы. За годы, проведенные вместе, он не то чтобы поверил в ее способность общаться с потусторонним миром, но принял за аксиому, что, как там у Шекспира - «есть многое на свете, друг Горацио, что недоступно нашим мудрецам». Сам для себя, своим практическим трезвым умом он объяснял эти ее способности таким образом, что внутренний мир жены настолько тонкой инструмент, что своими чувствами она, так сказать настраивается на расследуемый случай, и этот настрой проявляется в видениях, образах, объясняющих ей самой произошедшее. Потому-то и боялся что-то нарушить в этом тонком внутреннем механизме, видел, как трудно даются жене эти знания, как много душевных вкупе с физическими сил она отдает расследованию, как тяжело восстанавливает их после окончания процесса. Оттого обращался к ней за помощью крайне редко и исключительно в тех случаях, когда действительно была попрана справедливость, моральные законы или дело шло о жизни невиновного человека. Остальные причины успеха или неуспеха в расследовании очередного дела: карьерные, бюрократические, честь мундира и прочее, и прочее – по его глубокому убеждению, содействия его дорогой Анны Викторовны не стоили. А сейчас он не видел причины посвещать ее в детали, делиться своими сомнениями и размышлениями, поэтому постарался обрисовать проблему как можно поверхностнее. - Да, ничего особенного, уверяю тебя. Убили купчиху, вернее бывшую купчиху, а теперь мещанку Аграфену Коростылеву проживающую на улице Боровой. - А почему ты сказал, что это серия? - Мне так кажется. Неделю назад было еще одно убийство в соседнем доме. Убили кухарку господ Титовых. Сами хозяева в отъезде, труп обнаружил сторож. Анна Викторовна недовольно отмахнулась. - Яков, а что указывает на серию? - Ничего. Нет, действительно, ничего общего: жертвы из разных социальных слоев, способы убийства разные: Коростылеву придушили, кухарке перерезали горло. Ничего похожего. Кроме косвенных деталей: и там и там убийства без видимой причины, и там и там никто ничего не слышал и не видел. - Как вообще никто и ничего? Такого не бывает! - Нет, кое-кто вспомнил, что рядом с местом преступления вертелась женщина в лиловой накидке. - Что за женщина в лиловой накидке? Какой еще накидке? - Щуплая, невзрачная, никогда ее до этого никто там не видел, кто она такая никто даже не догадывается. Она, вроде стучалась в дом Титовых, ей не открыли. Поэтому сторож и пошел проверять, отчего это кухарка не реагирует, заснула что ли – и обнаружил труп. Аграфена Коростылева же проживала в доме, в которой расположена лавка с книгами. В ту лавку практически никто не заходит, поэтому первое, кого вспомнил из посетителей продавец, что, да, заходила женщина в лиловом, покрутилась, ничего не приобрела и ушла. - Да, Яков Платонович, интересно… Штольман понял, что надо поднимать самую тяжелую артиллерию, чтобы увести жену от участия в расследовании этого случая. Поэтому с самым заинтересованным лицом, в свою очередь, спросил: - А что у вас за тайный женский клуб образовался? Уж больно вы были похожи на заговорщиков, обсуждающих какой-то план. Анна Викторовна встряхнула головой, словно отгоняя назойливые мысли: - Да, так. Одного доктора на чистую воду вывести хотим… - Доктора? Как вы сможете? У вас же ни у кого нет медицинского образования. - Ну, мы надеемся, что он сам без больших медицинских познаний, а просто обыкновенный шарлатан. - Мда, дамы… А чем вам так не угодил этот несчастный? Он специально употребил определение «несчастный» просто чтобы закрепить свой успех по отвлекающему маневру. Так и есть - Анна Викторовна норовисто вскинула голову: - А почему это ты его априори жалеешь? - Потому что вы его априори записали в шарлатаны. - Ну, на его шарлатанские замашки указывает несколько признаков… Какие это признаки Штольман слушал уже вполуха, не забывая согласно кивать головой, «угукать» и прочее, продолжив ежевечерний ритуал отхождения ко сну, прерванный таким неприятным для него разговором. Жена, кажется, отвлеклась и забыла про «серию». У него же мозги продолжали проворачивать несостыкующиеся моменты и вылезающие из стройной системы доказательств факты. Но как он ни вертел ситуацию, как ни рассматривал ее с разных точек зрения, получалось только два выхода: или, паче чаяния, вдруг выскочит убийца хотя бы одной из жертв, либо случаи продолжатся… Последнее было совсем малоприятным фактом… Мда. И вот удивительное дело, хоть и прожил Яков Платонович со своей дорогой женой немало лет, хоть и натыкался не один раз на ее неуемный характер, что в период добрачный (тогда это проявлялось с удвоенной силой), что и после женитьбы, а только, как и всякий человек верил тому, во что хотел верить. Это я к тому, что как же, забыла Анна Викторовна о серии! Не из таковских-с! Как только дыхание ее второй половины выровнялось и раздалось такое родное, такое дорогое и успокаивающее посвистывание, так она бесшумно выскользнула из объятий теплой постели и отправилась в гостиную, как самую спокойную комнату дома, где и ей никто не помешает, и она никого не потревожит, конечно же вызывать дух убиенной Аграфены Коростылевой. Но как ни билась, узнать ничего не удалось: дух-то явился исправно, на этот счет Анна Викторовна была большая мастерица, только сообщить ничего не мог. Напали на несчастную женщину сзади: словно черная тень накинула петлю и склонилась над уже бездыханным телом. Вот и все видение.