Гатчинское дело

Ах, куда вы скрылись, где вы, добродетельные девы? Или вы давным-давно скопом канули на дно?! Из поэзии вагантов Вам дорогие читатели кажется, озорницами называют только совсем юных девушек? А вот и ошибаетесь! Юность или старость души — они не зависят от возраста того тела, в котором обитают. Следующее утро началось для Анны Викторовны хлопотами по достойному представлению себя в приемной у доктора. Они с Августой Францевной уговорились быть готовыми к десяти часам утра и встретиться на бульваре, чтобы вместе зайти записаться на прием. Без записи заезжая знаменитость не принимала. То ли дело врачи старой формации, которых можно было разбудить среди ночи, и они неслись к своим больным, не считаясь со своими желаниями и потребностями. Этот доктор завел у себя новую, заграничную, моду: все больные приходили строго в им указанное время, не раньше и не позже, и тратил он на них своего времени тоже точно отмерянное количество. А на первый прием надо было приходить к его ассистенту, рассказывать о том, что беспокоит, но на самом деле этот самый ассистент просто по внешнему виду обращавшегося делал умозаключение о финансовом состоянии, и уже, исходя из этого, доктор решал, будет он тратить свое драгоценное время на этого пациента, и какой величины счет он потом ему может выставить. Поэтому то, из пациентов доктора редко кто становился постоянным, так как после одного-двух подобных счетов за медицинские услуги мужья некоторых его пациенток решали, что их дражайшие половины уж и не так больны, а если и больны, то лучше они отпустят их на воды за границу, в Крым (у кого на что хватало средств), потому как даже такой вояж оказывался дешевле, чем услуги новомоднего эскулапа. Поэтому-то для Анны Викторовны, которая, конечно, одевалась всегда элегантно, но подчеркнуто скромно, экипировка в это место заняла некоторое время и потребовала немалых размышлений. Скромность, тем более подчеркнутая, как вы понимаете, здесь совсем не ценилась. Наоборот, наступив на горло собственному вкусу, она после немалых раздумий достала из шкафа костюм, который прислал дядя из Парижа. Серый, отливающий стальным, шелк-шанжан был заткан по подолу виньетками листьев, юбка с треном элегантно расклешивалась сзади. В тон платью было легкое пальто с широкими лацканами, с приколотой серебряной брошью в виде лилии. Еще немного и наряд сочли бы вечерним, невозможным для утренней прогулки. В этом наряде всего было немного слишком: слишком нарядно для повседневной носки, слишком изысканно, даже слишком по-европейски модно. Моднючая шляпка в виде чалмы низко надвинутая на лоб и крепко сидящая на затылке завершала туалет. И оказалась права! Августа Францевна даже по-мальчишески присвистнула. Вот уж какой реакции Анна Викторовна не ожидала от своей немолодой подруги. Хотя, конечно, только человек отчаянно авантюрный мог ввязаться в то приключение, которое они задумали. После столь необычного выражения своего одобрения та произнесла: — Отлично выглядите Анна Викторовна! Откуда такое парижское чудо? — Дядя прислал. А что видно, что парижское? — Несомненно! Издалека! Великолепно! Поль Пуаре? — Да… Еще «пальто Конфуция» к нему полагается, но я не решилась. Пока. — Пальто Конфуция? Да ваш дядя знаток самых последних портновских новинок. Придете к нам в нем? Очень интересно посмотреть, я только читала в модном журнале об этом портном. А теперь посмотрите на меня. Я тоже поломала голову над своим внешним видом. Что скажете? Одобряете? И Августа Францевна лихо, несмотря на дородную полноту, как девчонка, крутанулась на одной ноге. На ней не в пример обычно используемой цветовой гамме был костюм цвета само с черной бархатной отделкой, черные лакированные на пуговках башмачки, черная же лакированная сумочка. — Никита Владимирович недавно купил. Я все сердилась, что мне не по возрасту в розовое рядиться, а он все повторял «хороша… хороша…» Анна Викторовна восхищенно заулыбалась: — И оно и вправду очень вам идет: вы прямо помолодели. Этот цвет подчеркивает ваш собственный румянец и зажигает глаза. Августа Францевна от довольного смущения залилась дополнительной краской. — И чем это мои глаза зажигаются, скажите на милость? Мадам Штольман хихикнула: — Озорством! — Да уж, этого добра нам не занимать у других. Сама на себя удивляюсь, какой эпатаж общественному мнению: дамы детективы! Ее молодая подруга в притворном сокрушении вздохнула: — Так ведь без авантюр жизнь так скучна… — И однообразна… Вот так за подтруниванием пряча снедавшее их беспокойство и волнение, подруги дошли до особняка, который снимал доктор Немов для своего собственно проживания и приемного кабинета. Снаружи один из немногих в Гатчине, сплошь состоящей из деревянных домов, кирпичный особняк производил чрезвычайно солидное, хотя и немного запущенное впечатление. Проложенные когда-то дорожки небольшого палисадника заросли травой, которую новые хозяева все равно не стригли, дверной молоток и ручка на массивной двери не были начищены, да и дверь, похоже, тоже после того как вселились даже ни разу не протирали и не натирали: она была вся в подтеках и белесых пятнах от застарелой борьбы с непогодой. Внутри им в нос ударил запах старого жилья, который, конечно, поначалу присутствует в любом снимаемом доме или квартире, но выводится с помощью воска для мебели и средства для паркета, вымытых окон и стирки занавесей и гардин. Зато швейцар в полутемной прихожей был строг и представителен. — За чем пожаловали, сударыни? Дамы защебетали, что много слышали положительных отзывов о докторе и хотели бы записаться на прием. — Это вам к Андрею Михайловичу, пожалуйте, ассистенту доктора. Вон по коридору направо. Отправив посетительниц в указанном направлении, швейцар исчез в глубине гардероба. А дамы, перешёптываясь и разглядывая все на своем пути, пошли искать кабинет этого ассистента. Открыв первую на их пути дверь направо, они оказались в просторной комнате, которую перегораживал стол, а по стенам стояло несколько разномастных диванов, явно занесенных сюда из других помещений. Андрей Михайлович оказался лысоватым не совсем молодым человеком, со сладкой услужливой улыбкой официанта в ресторации или приказчика в лавке, который сидел за этим самым огромным конторским столом и с ожесточением чистил ногти. Перед ним лежал неимоверных размеров фолиант, с расчерченными страницами. Других посетителей в комнате на тот момент не было. Процесс записи на прием занял какое-то время, потому как дамы хотели идти на прием друг за другом, как они выражались «за компанию» и в то же время требовали, чтобы доктор их принял «немедленно». В кабинете была еще одна дверь, кроме той, что они вошли. За этой дверью раздавались какие шаги, там кто-то находился, хотя потом звуки совершенно пропали. Андрей Михайлович уверял, что принять их немедленно доктор никак не может, что его день тщательно расписан и в нем нет ни одного свободного промежутка. В доказательство приводится тот самый расчерченный фолиант, весь исписанный непонятными каракулями и значками. Старательно заморочив голову ассистенту, дамы все же с большой неохотой согласились на прием, назначенный на вечер следующего дня. Громко переговариваясь и изображая растерянность, они на обратном пути к выходу пооткрывали все остальные двери в коридоре, обнаружив, что используемой оказывается только две из них: та, из которой они вышли и еще одна, ведущая в небольшую жилую анфиладу. Там мелькнула какая-то тень, словно убегая от назойливого внимания, но дамы, щебеча и извиняясь, сразу же скрылись опять в коридоре. Когда они вышли на улицу и отошли как минимум квартал от неприятного дома то разом дружно выдохнули и также дружно задали друг другу один и тот же вопрос: — Ну, что скажете? — Странный дом, — покачала головой Августа Францевна, — странный и неприятный. Анна Викторовна согласно кивнула. — И у меня такие впечатления. Словно они живут на чемоданах и в любой момент готовы сняться с места. — Да-да, вся обстановка осталась от старых жильцов. Ничего своего, ни копейки затрат, а ведь у доктора Немова совершенно умопомрачительные гонорары. — Как вам кажется в чем причина? Скаредность? Или свойственная многим ученым свойство не замечать много из житейского окружения? — Те, кто не замечают житейских проблем никогда так внимательно не следят за своими доходами. — Да, здесь вы правы… Но как тяжело, наверное, жить в этом темном покрытом пылью лет доме молодой жене доктора… Анна Викторовна вспомнила, как ей самой хотелось сразу же после замужества зажить своим домом, уехать из гостеприимного, но все же родительского крыла, начать строить свое гнездо, с каким восторгом и трепетом она подбирала мебель в их первую квартиру, каким мучительно сладким был выбор гардин, посуды. И как же это все радовало! Яков вначале внутренне сопротивлялся ее хозяйственным начинаниям, по-видимому, старые привычки неприкаянного проживания давали о себе знать. А потом оттаял, душевно попривык, что о нем заботятся, об его удобствах думают и стараются все сделать для его комфорта и душевного и физического, и сам стал вносить свою лепту. И поэтому совместное проживание вскоре превратилось в настоящий дом со своим укладом, привычками обитателей, дорогими их сердцу вещами и предметами. Воспоминания прервало неожиданное замечание Августы Францевны: — А, может быть, она сама ничего этого не видит и не понимает. Анна чуть было ошарашенно не спросила: «Кто не видит?». Но тут же вспомнила, что они обсуждают молодую жену доктора Немова. — Почему вы так подумали? Исходя из чего? — А вы видели эту жуткую лиловую накидку, которая висела в прихожей? Какая уважающая себя дама, вернее дама, желающая, чтобы ее уважали, оденет такое убожество? Упоминание о лиловой накидке сразу освободило голову Анны Викторовны от всей романтики воспоминаний. — Что за лиловая накидка? Какая лиловая накидка? — Дешевое изделие из галантерейного отдела универсального магазина. У нас в городе эти накидки накупила треть, если не половина женского населения. Жены мелких чиновников, учителей с небольшим доходом — все те, кто не может по уровню своих доходов одеваться у портних, но хочет хоть немного походить на дорогую публику. Если пройтись по центру города в воскресный день, то насчитаете до десятка счастливых обладательниц этого чуда фабричного производства женского верхнего платья. — В Гатчине есть универсальный магазин? Августа Францевна пренебрежительно скривилась: — Не сподобились еще. Но ведь в столице, до которой от нас рукой подать, открыто несколько. И наши дамы зорко отслеживают все новинки. И если появляется что-то на их вкус стоящее, здесь же обновка появляется сначала на одной из них на воскресной службе в Павловском соборе, а потом новинка перестает быть новинкой, потому что в ней прогуливается добрая четверть города. — Какая, оказывается, бурная общественная жизнь кипит в Гатчине, а я и не знала… А, почему именно в Павловском соборе? — Ну, потому что это самая большая самая вместительная церковь, и расположена она на центральной улице. Анна улыбнулась этим едким замечаниям, но все же уточнила: — А почему на церковной службе, а не на гулянии, например? Что-то ее подруге уж очень не понравился дом доктора Немова, потому как настроена она была ехидно: — В церкви женщинам чем заняться? Они стоят друг друга разглядывают. Иной раз все, вплоть до пятнышка заметят. А на гулянии что? Прошелся и все! Ни тебе фасон рассмотреть, ни деталей отделки.