Гатчинское дело

Анна ехала на извозчике домой и удивлялась себе и своему состоянию. Внутри у нее все пело от радости. Так бывает, когда вновь встретишься со старым другом и никак не можешь с ним наговориться или вновь попадешь в любимые места и никак не можешь наглядеться. «Наверное, — решила она, наконец, — это связано с тем, что я соскучилась по расследованиям или просто… чуть было не заплесневела в этом сонном городишке! В Москве, — рассуждала она сама с собой, — радом со мной было так много людей, так много событий происходило вокруг, что я просто не успевала замечать, как пролетают часы и дни: то реформу полиции обсуждали, то франко-прусские переговоры, то у Якова новое интересное дело. Ведь это только мой Яков Платонович твердо уверен, что держит меня вдалеке от своих профессиональных дел, но я-то полностью в курсе происходящего в городе. Столичные газетчики еще похлеще нашего допотопного затонского Рябушинского — люди наглые и настырные, все, что им нужно разнюхают, все опишут, а за течением хода расследований следят так пристально, что никакая полицейская информация от них не скроется. А уж мое дело потоньше и понезаметнее направить мысли дорого супруга в нужную сторону. Как я тогда ловко и исключительно впопад навела его на мысль о поджоге!» Анна удовлетворенно хмыкнула, вспомнив «дело Самохиной». Газеты тогда писали и превозносили тонкий нюх сыщика, который проявил господин Штольман. А по правде, дело сначала вовсе и рассматривали, как криминальное происшествие. Ну, случилось возгорание на кухне одного московского дома, ну, нашли там обгорелое тело девицы Самохиной —кухарки хозяев. Сразу решили, что та умерла, вначале отравившись угарным газом от рано закрытой печной заслонки, а обгорел труп уже после наступления смерти. Не первый и не последний такой случай! Сколько таких пожаров по Москве-матушке случается ежедневно и ежечасно. Хорошо, что обошлось одной смертью. И только Анне привиделось, что на девушке, как свечка, воспламенилась одежда, а от уж от нее загорелись остальные предметы на кухне. А дальше она увидела, как пробовала несчастная выскочить из горящей ловушки, только дверь из кухни открыть наружу у нее не получилось. Дожидаясь мужа, Анна сидела над статьей в газете с ужасными подробностями и пробовала представить, что послужило причиной такого яркого и сильного пламени, какое было ей в видении. И вдруг ее взгляд упал на керосиновую лампу, которая стояла на столе и освещала своим теплым уютным светом накрытый к ужину стол, стул, ждущий своего хозяина… Услышав шаги мужа, она быстро сложила газету, чтобы не показывать свою заинтересованность, зато успела заглянуть на кухню и капнуть керосина себе на руки из огромной бутыли, что стояла на полу кухонного чулана, как и во многих московских домах. Яков Платонович сразу унюхал резкий запах: — Что лампа подтекает? Анна, отряхивая руки, чтобы сделать запах еще ярче, поделилась: — Да вот, на кухне разлился керосин. Теперь боюсь, как бы уголек из топки не попал — сгорим и ахнуть не успеем! И смотрит на мужа. Зацепило? Отлично знала его умение четко выхватывать главное в нагромождении на первый взгляд противоречивых сведений, увязывать эти происшествия в стройную систему доказательств. А тот даже остановился по пути к любимому стулу, потом все же подошел, сел, но долго еще не начинал есть, глядя на свет лампы. Вот так! А к вечеру следующего дня все газеты писали, что как только начал господин Штольман вести свою знаменитую карусель допросов, так и выяснилось, что случился у двух женщин спор из-за одного молодого парня — кучера их хозяев. Вроде как он им обеим был по сердцу, и наобещал каждой именно на ней жениться. А вместо того, чтобы парня припереть к стенке, одна из них задумала извести разлучницу. И ничего лучшего не придумала, как облить ее керосином, когда та спала, и еще дверь припереть поленом, чтобы не вырвалась. Через некоторое время, когда дым повалил из-за двери уже нешуточный, она полено убирает и зовет на помощь. Пламя совместными усилиями потушили, да только бедолаге кухарке было уже не помочь: она по ту пору уже скончалась. За дымом и суматохой никто никакого керосинового запаха не учуял, да и не подумал о душегубстве… Яков Платонович вначале все доподлинно выведал о размолвке между двумя претендентками: размолвка-то была не шуточная, орали обе знатно. Потом и с подозреваемой девицей стал разговаривать так, словно уже все знает, как оно произошло на самом-то деле. Та расплакалась и повинилась… Вся Москва тогда на все лады превозносила сыскную полицию и лично господина Якова Платоновича Штольмана… И вот теперь, после переезда сюда в Гатчину, время для Анны Викторовны словно замедлилось, остановило свой бег, и она, сама, не замечая того, оказывается, заскучала. Штольманы поменяли место своего постоянного проживания вынужденно. Прошлым летом, когда Анна с мужем сорвались и укатили в Париж по делам Якова Платоновича, детей оставили на бабушку и дедушку Мироновых. Мать Мария Тимофеевна — женщина, мнительная, постоянно беспокоящаяся по поводу своего семейства, вдруг решила, что внук Митенька, как она сказала, «как-то не так дышит». Анна еще не вернулась, Виктор Иванович жене сопротивляться никогда не умел, поэтому к ребенку был срочно вызван полк врачей: врач-фтизиатр, врач-кардиолог, врач специалист по детским болезням. И что бы вы думали? Все-таки Мария Тимофеевна оказалась права! И хорошо, что спохватились вовремя! Весь этот консилиум признал ее тревогу обоснованной: у ребенка обнаружились начальные признаки астмы после перенесенной зимой простуды. Вот вроде и вылечился, но что-то там внутри осталось, бродило и вылилось в астму. Рекомендации врачей были однозначны: чистый воздух, никаких волнений и козье молоко. После возвращения Анны и Якова Платоновича из Франции было принято не простое, надо сказать, решение распрощаться с московской квартирой, потому как, какой в Москве чистый воздух, уж не говоря о козьем молоке. Начали выбирать новое место жительства. Выбирали долго, перебирали города и веси пока вдруг не вплыло название — Гатчина. И тут все сложилось, как части головоломки: близость к столице и прекрасное с той железнодорожное сношение, чтобы не отрывать Якова Платоновича от возможности заниматься любимым делом, чистый сухой, по сравнению с другими пригородами, воздух и козье молоко для Митеньки. Город, оснащенный канализацией, водопроводом и электричеством, то есть всеми благами цивилизации, для Анны. И даже неплохая, по отзывам, гимназия для Анечки-маленькой. В самой Гатчине, правда, найти ничего подходящего не удалось, зато нашелся прехорошенький домик в Мариенбурге, можно сказать ее пригороде и первой станции на пути в Петербург по железной дороге. Новый, только что выстроенный и отделанный, оснащенный электричеством, водой и канализацией в доме. Когда в начале лета семейство переехало, Анна нарадоваться не могла на свое новое место пребывания. Весь город утопал в лиловой пене цветущей сирени, и воздух был напоен ее замечательным ароматом. По улицам выстроились ряды аккуратных деревянных особняков, с резными наличниками, крылечками с витыми столбиками. За их новым домом располагался не просто хозяйственный двор, а прекрасный старый, оставшейся от прежнего жилья, плодовый сад с беседкой и качелями, а коза Машка паслась на воле в огороде. Одним словом — не жилье, а маленький рай. Понравилось даже Анечке-маленькой, которая сразу же обзавелась подругами по соседству, и убегала играть то в классики, то в штандер, то в прятки, а Анна даже позабыла свое обычное предупреждение перед выходом дочери на прогулку: «смотрите по сторонам, не попадите под извозчика». Ибо извозчик, и то иногда, на их улице появлялся утром, когда забирал Якова Платоновича и вечером, если привозил барина обратно домой. Хотя сам Яков предпочитал ездить в Петербург по железной дороге: стация близко и поезда ходят точно по расписанию. Даже престарелая кошка Яночка, неисправимый циник и меланхолик, по причине более чем преклонного возраста, даже она как-то воспряла здесь духом, помолодела и первым делом довольно шустренько отправилась обозревать окрестности, без опасений попасть под лошадь или быть покусанной бездомной собакой. На момент появления в городе четы Штольманов в гатчинском дворцовом комплексе жила вдовствующая императрица Мария Федоровна, и Якова Платоновича всего через несколько дней по приезду вдруг, к изумлению всех соседских жителей, пригласили во дворец. То есть это происходило так. Вначале подъехала коляска с ливрейным лакеем ее императорского величества, потом к вечеру следующая карета с императорским гербом уже увозила господина Штольмана по направлению гатчинского дворца. Все жители знали и гордились тем фактом, что покойный император Александр Третий и его супруга очень любили этот свой дворец, в котором провели, как они сами говорили, самые счастливые годы своей молодости. Именно поэтому Гатчина и обзавелась первой среди провинциальных городов России электричеством, центральной канализацией и городской системой водоснабжения. А после этого незабываемого приглашения Яков Платонович Штольман стал персоной номер один среди загадок всех городских кумушек: и зачем это он понадобился государыне вдовствующей императрице? И о чем таком она могла с ним разговаривать? И поползли по городу слухи один невероятнее другого. Благо Штольманы о них ведать не ведали… И вот, покачиваясь на мягких рессорах коляски, и анализируя свои мысли и чувства, Анна Викторовна неожиданно для самой себя сделала неожиданное открытие, как она, оказывается, соскучилась по загадкам, головоломкам, расследованиям и прочим атрибутам их прежней неспокойной жизни. И как она рада этой невесть откуда взявшейся проблеме. Ей уже не терпелось посоветоваться с мужем, обсудить все детали. Но когда вошла в дом, то стало совсем не до новых расследований, потому что в нем царила настоящая кутерьма: Яков Платонович привез из города щенка. Оказывается, полиция Петербурга взялась организовывать новое направление: дрессировку служебно-розыскных собак. Следуя европейским исследованиям на этот счет, посчитали, что самым тонким нюхом среди всех пород обладают доберманы-пинчеры. Однажды Яков Платонович обмолвился в каком-то высоком кабинете, что, будучи еще на службе в Москве, обсуждал с тамошним начальником сыскного отделения полиции Владимиром Ивановичем Лебедевым применение собак для розыска преступников, и что в Тюрингии доберманов даже называют жандармской собакой. Идеей заинтересовались: из бельгийского Гента были привезены, так сказать на пробу, щенки. Вот выбракованного щенка и подарили Штольману, потому что именно по его предложению и возникла вся затея. Митя носился по дому от счастья как угорелый: устраивая своего нового друга, волнуясь, чтобы друг поел, по его словам, «как человек». Это он, как все дети, повторял слова Анны, когда Яков Платонович спешил утром на службу, а она ему вслед кричала: «Яков, ты опять не поел как человек!» Аня-маленькая сидела за столом с учебником французской грамматики, но вместо склонения глаголов выписывала на листочке подходящие клички, считая, что раз собака иностранной породы, то и имя у него должно быть соответствующее. Пока что она не пришла к мнению, что лучше Огюст Третий (щенок был третьим в помете) или Леопольд Великий (большой был и немного ленивый — поэтому и выбраковали). Правда вскоре щенок наделал лужу, но Аня, к удивлению родителей, без всяких просьб с их стороны с готовностью побежала за тряпкой, все подтерла за проказником и деловито села снова за якобы грамматику. Анна изумленно подняла брови, показав глазами мужу на эту сцену, а тот удовлетворённо кивнул. Даже кошка Яночка пришла посмотреть на нового члена семьи, но, когда будущий Огюст или Леопольд подошел ее понюхать, подняла лапу в предостерегающем жесте, выпустив когти: «Фыррр, пошла прочь, профурсетка!». Потому как со свойственной всем животным проницательностью сразу определила, что щенок-то — девочка. Поэтому быть ей в дальнейшем Леопольдиной или Огюстиной.