Гатчинское дело

Заперты, закрыты двери доброте, любви и вере. Из поэзии вагантов Штольман прислонил голову к мягкой кожаной обивке дивана. В вагоне поезда, следовавшего в Петербург, несмотря на ранний час, было очень много народа: практически все места были заняты. «Как много людей притягивает к себе этот огромный конгломерат называемый столицей. И всех здесь сидящих туда зовет либо служба, либо дело. Нет ни одной праздношатающейся личности», - думал Яков Платонович, обводя взглядом внутреннее пространство вагона. Даже Москва, в которой они жили раньше, не была столь разноликой, разношерстной, разноплановой. Там человек, конечно, мог затеряться, но сделать это было гораздо труднее, как в большой, просто, скажем, огромной, но все же деревне, где незнакомого человека обязательно углядят, вычленят из толпы знакомых лиц, заметят. А в Петербурге иной раз соседи в одном доме не знали друг друга совсем, даже приблизительно кто есть кто. Поэтому и преступления совершались здесь безнаказаннее, все больше было нераскрытых дел, хотя штат петербургской полиции был укомплектован полностью, оснащен всеми новейшими разработками техники, да и строгости с личным составом были не в пример большие, чем в любом провинциальном городе, а все же результаты были не в пример худшие. В уезде или в губернском городе случались одно-два убийства в год. И попробуй их не раскрой! Да губернатор тебя в порошок сотрет! А здесь по два-три случая в день. И раскрывалось не более половины. Все эти невеселые мысли пришли Якову Платоновичу в голову в связи с его полным бессилием хоть как-то продвинуться в распутывании своих последних дел. Три дня его филлеры опрашивали и опрашивали жителей Боровой улицы и окрестностей, обошли все квартиры, постучались во все двери, а воз был и ныне там. Чтобы как-то отвлечься, он стал перебирать события прошедших дней. Как он принес в дом собаку, как были рады дети и Анна. Переезд из Москвы в провинциальную Гатчину, в целом, сказался на семье лучше, чем он ожидал. И сын стал крепче, и дочери свобода провинциальной жизни нравилась. Вот только жена его беспокоила. Ее деятельная натура требовала решения серьезных вопросов: варка варенья и заготовки на зиму волновали ее в последнюю очередь. Вообще дом, надо отдать должное, Анна поставила идеально: обеды были всегда вкусные, чистота – нигде ни пылинки, дети и он сам счастливые и довольные. Но делалось это не непосредственным участием хозяйки во всех домашних делах и вопросах или ее строгим присмотром за этими делами, а посредством той любви, обожания и почитания, которые его жена умела вызывать у всей прислуги. Ей служили не за страх, а за совесть. Человеческая милота, внимание, участие, уважение Анны Викторовны к служившим ей людям превращали их в ее преданных друзей, которым не надо было строго указывать или проверять – все делали свое дело без напоминаний и с большой охотой. Яков Платонович вспомнил, что прежняя московская кухарка три месяца проплакала, когда ей сообщили, что семья уезжает из Москвы. И не потому что теряла работу, Анна ее снабдила такими рекомендациями, что та, ни дня не сидела без места, нет! Она ревела три месяца, потому что теряла такую хозяйку как «Анечка». И поехала бы она следом за семьей на новое жилье, но вот беда – муж служил сторожем на подмосковных армейских складах! И в Гатчине тоже все было достаточно быстро удобно устроено к вящему удовольствию всех членов семьи. Только вот хозяйка, как видел свою дорогую половину Яков Платонович, отчаянно тосковала от невозможности приносить реальную пользу, от своей общественной, так сказать, не востребованности. В Москве не то, так другое, не другое так третье: то громкая кража, то политические выступления, то суфражистские собрания, то события из-за границы, то театральная премьера, то литературные чтения – жизнь кипела и бурлила. Он с улыбкой вспомнил, какой спектакль разыграла Анна, чтобы подать ему мысль о криминальной подоплеке одного дела, в котором все поначалу видели просто несчастный случай. Уж каким образом, какими своими медиумными способностями, но она догадалась, что пожар в одном доме был не случайным, а намеренным поджогом. И чтобы обратить его внимание специально облила свои руки керосином и смешно так размахивала ими перед его лицом. Этим-то жена его и удивила: чего бы это вместо кухарки отправилась на кухню таскать бутыли с керосином? Потом от нее самой и в комнате целую неделю был не выветриваемый стойкий запах. Может, надо было показать жене, что ее помощь не осталась незамеченной, и он очень ценит ее? Чтобы она чувствовала значимость своего вклада в общее дело? Кто даст ответ, что предпочтительнее для человека явное признание его заслуг или тайное восхищение и обожание? Его жена не была тщеславной – в этом он был твердо уверен и глубоко уважал ее за это. Наверное, поэтому, и вел себя в соответствующем ключе. Да… А поджигательницу они нашли, и в убийстве она призналась. Анна тогда ходила довольная, как кошка Яночка, когда та добирается до сметаны, и только что не облизывалась. А ему удалось-таки тогда ее уговорить на подарок и купить ей сапфировый гарнитур, в котором она была чудо как хороша! А в этой благополучно сонной Гатчине ни вам громких убийств, ни пожаров, даже драки хорошей не было! Поэтому-то Штольман озадачился познакомиться с кем-нибудь из жителей поближе и ввести в их дом жену. Августа Францевна оказалась дамой предприимчивой, с широким кругом интересов, она сразу увидела в Анне человека деятельного, небезразличного к общественному благу и бедам ближнего. Они и по делам благотворительности – вместе, и в попечительском совете гимназии – вместе. А теперь вот за какого-то доктора принялись! «Ох, мне даже жаль этого доктора, - мысленно иронизировал Яков Платонович, - не знает он наших дам! От их бдительного ока ничего не скроется…» От дам мысли его перетекли к размышлению об этой непонятной фигуре, которая появлялась рядом с обоими убийствами. Его помощники тщательнейшим образом расспрашивали всех, кто видел эту женщину. Но все видевшие были едины во мнении: женщина имела вид слабый, беззащитный и какой-то потерянный. И никто, ни один человек не видел ее до этих двух случаев ни после. То, что даже очень слабый или беспомощный человек в состоянии аффекта может совершать чудеса жизненной силы – это Яков Платонович усвоил из своей полицейской практики твердо. Но чудо – оно потому и чудо, что единично. А тут дважды рядом с убийством такая заметная фигура. Что она там делала, зачем приходила, что ее связывало с происшедшими событиями? Эта женщина в лиловом не давала ему покоя, не давала спокойно и методично, как он привык, распутывать это странное дело. Она ставила загадки, она была необъяснима… А к полудню в полицию пришло известие: еще один труп на Боровой! Яков Платонович даже деталей узнавать не стал: некогда! На место преступления, - скорее-скорее. Единственный вопрос, который он задал: «Ее кто-то видел?». Услышав отрицательный ответ, удовлетворённо кивнул и больше всю дорогу ни о чем не спрашивал. Убитым оказался дворник – молодой, сильный парень-татарин. Уважительный, всегда трезвый – по отзывам жильцов - ни конфликтов ни с кем, ни вообще какого-либо недовольства им или его работой. Еще одна необъяснимая, немотивированная смерть… И опять на Боровой. Теперь в доме Колобовых, всего-то в квартале от прежнего места преступления. Полицейские, помощники Штольмана, деловито выполняли свою работу: кто-то опрашивал очевидцев, хотя какие очевидцы? Вот секунду назад он подметал – даже метла валяется рядом, - а уже через секунду лежит с перерезанным горлом… Почему? Почему этот бедняга? Маньяк? Маньяк – это лишь слово… Штольман искал хоть какое-то рациональное объяснение. И не находил его… Оглядел линию оцепления, созданную городовыми, чтобы праздные зеваки не мешали работе полиции. И вдруг его взгляд зацепился за знакомую фигуру. Что тут делает Анна? Все это время службы в Петербурге он старательно держал ее подальше от сыскного управления, поэтому нарушать сложившееся равновесие интересов категорически не хотел. Это не Затонск и не Москва, здесь люди жёстче, менее склонны прощать и сочувствовать. Они скорее посмеются, чем пожалеют. Надо вывести жену отсюда, пока она не выставила себя в смешном свете. Яков оглядел своих подчиненных: все трое были заняты опросом свидетелей и, на первый взгляд, не обращали никакого внимания на забавный разговор, но он всеми фибрами души чувствовал, что ни движения, ни слова ими не пропускается мимо. Анна в то время пробовала объяснить городовому, что она супруга господина Штольмана, и у нее есть важная и очень необходимая тому информация. Рядом с усатым великаном, каких только и брали на эту должность, жена выглядела задорной птичкой, но тот даже не вслушивался в ее щебетание, гулко повторяя басом: «Не могу знать, сударыня, господин следователь при исполнении. Прошу отойти». В этот момент Якова Платоновича отвлекло какое-то лиловое пятно, мелькнувшее среди разноцветно-разношерстной толпы, окружившей место преступления. Он вгляделся, попробовал вычленить, кто это мог быть, но только зря потратил время, а когда снова обратился взглядом на прежнее место, то его неугомонной жены уже и след простыл. Потом, вспоминая этот момент, он будет горько сожалеть и страшно ругать себя, что не бросил все и не начал сразу искать Анну. Ведь знал же ее, знал ее беспокойный характер! Но сейчас ему гораздо важнее показалось найти то лиловое пятно, ту женщину, которая опять появилась рядом с еще одним преступлением на Боровой. Поэтому Штольман подозвал к себе двоих помощников, оставив на расспросах третьего, и совместно с ними стал систематически прочесывать все близлежащие подвалы и подворотни, а попутно внимательно оглядывали и глазевших за действиями полиции зевак. Двор дома Колобовых, состоявший из небольшого скопления трехэтажных домов, был весь застроен какими-то дровяными сараями и покосившимися заборами. Полицейские начали систематически обходить все черные лестницы, выходившие на этот двор, понимая, что со стороны парадных швейцары не пропустили бы никого незнакомого без обстоятельного расспроса… И действительно из-под одной из них кто-то из помощников обнаружил и вывел к Штольману дрожащую, то ли сильно напуганную, то ли нервно взвинченную женщину в лиловом пальто. Разговаривать на улице с ней было совершенно невозможно: она дрожала так сильно, что это было заметно даже невнимательным взглядом. Яков Платонович крепко подхватил ее под локоть и почтительно, но твердо повел к полицейской пролетке, стоявшей чуть в отдалении. Женщина затравленно оглядывалась, и Штольман явственно слышал перестук зубов мелко дрожавшей челюсти. Всю дорогу он ломал голову над проблемой, как успокоить эту ее дикую панику. Вот сейчас он бы не отказался от помощи жены, и не посмотрел бы ни на какие косые взгляды, даже если бы таковые и возникли. В деле ласкового успокоения женских горестей и слез его Анне Викторовне равных не было. Разговорить, расспросить, направить разговор в нужное русло, выслушать, посоветовать, примирить – ее женская чуткость и душевное тепло действовали на собеседников обезоруживающим образом. И мужчины, и женщины выкладывали ей все сокровенные тайны и жизненные перипетии, как на духу. Пролетка, между тем, остановилась перед входом в полицию. Яков Платонович, все так же крепко придерживая свою спутницу под руку, помог ей сойти с коляски. Похоже, что у той даже ноги уже плохо слушались, потому что, поставив башмак на пролеточную ступеньку, дама вдруг со всего размаха полетела, раскинув руки, лицом на мостовую. В те доли секунды, что он ловил ее на лету, в его мозг врезалась мысль: «А ведь она это сделала специально, от отчаяния или в приступе дикого горя». Практически на себе он занес ее в свой кабинет и усадил на первый подвернувшийся стул. На счастье, им оказался стул, стоящий рядом с столом, за которым подчиненные любили распивать чай из самовара. Женщина инстинктивно протянула руки к его еще теплым бокам. - Позвольте я вам чаю налью? Все с тем же ничего не выражающим будто каменным лицом она утвердительно кивнула. Штольман смотрел, как она прихлебывала крепкий напиток, и на ее щеки постепенно возвращались краски, а в глазах появился огонек понимания окружающей действительности. - Позвольте поинтересоваться вашим именем, сударыня. - Немова Анастасия Владимировна. Голос оказался тихим и каким-то бесцветным. - - Позвольте и мне представиться – Штольман Яков Платонович. Быстрый взгляд. - Какая странная фамилия и второй раз встречается. - Фамилия? Что вы имеете ввиду? - Я сюда приехала на поезде в компании со Штольман Анной Викторовной. Вчера познакомились. Вот кто она! Яков Платонович чуть не подпрыгнул от озарившей его мысли: эта женщина сиреневом - жена того самого странного доктора! Вот так коллизия! - Да-да, - Яков Платонович еще более внимательно к ней пригляделся, - жена вчера о вас мне рассказывала с восторгом. Щеки женщины тронул румянец смущения. - Даже не знаю, что может восторгать во мне такую утонченную женщину, как ваша супруга. Она так много знает, так много читала. Вот-вот, поговорим вначале о нейтральных предметах – подумал Штольман и продолжил, благо достоинства своей жены он знал не понаслышке и мог обсуждать бесконечно. -- Да, моя дражайшая Анна Викторовна большой книгочей, знает много языков, удивительно музыкальна. - А я, представьте, - женщина оживилась и даже удивленно пожала плечами – даже в театре никогда не была… Я из маленького городка, да и не ходили никто из наших знакомых по театрам-то. И вот ваша Анна Викторовна первым делом с вокзала повела меня показать театры. Мариинский такой красивый. Мы с ней собирались даже билеты приобрести, но потом я вспомнила о поручении мужа. У Якова Платоновича даже заскреблось внутри от нетерпения, но он понимал, что расспрашивать надо очень-очень осторожно, а то она опять задрожит, а из испуганной женщины ничего уже не вытащишь, никаких сведений – она снова запрячется в свою скорлупу страха. Поэтому как можно безразличнее, как при самом пустом любопытстве, спросил: - Ваш муж дал вам какое-то поручение? - Да, я должна была зайти в пирожковую на Боровой и выпить чашку чая. - Вы зашли в свою пирожковую? Женщина удрученно покачала головой. - Нет. Не удалось. Я опоздала. - В каком смысле «опоздала»? - Я должна была, как всегда, подойти на место в три пополудни, но опоздала, так как Анна Викторовна мне очень долго театр показывала, потом в билетной кассе все билеты не могли выбрать. Я просила Анну Викторовну поторопиться, потом мы очень спешили… а потом, а потом… И она заплакала. Штольман налил ей еще чая и пододвинул печенье. - Вот поешьте, вы, наверное, голодная. - Ах да, спасибо! Она протянула руку и начала поглощать печенье одно за другим. Сыщик терпеливо ждал. Наконец женщина продолжила: - Когда мы с Анной подходили уже к нужному дому, то вдруг увидели множество народа, все повторяли «Убийство. Убийство!», а потом сначала один человек указал на меня пальцем: «Глядите, вот она, убийца!» Потом еще кто-то добавил: «Вот она Лиловая смерть». Я испугалась и побежала… - Почему побежали? - Они вокруг были все такие злые. .. И Анна Викторовна куда-то пропала… Я осталась совсем одна… Я боюсь, когда много людей. Муж меня лечит, лечит, но пока без улучшений… Женщина выглядела такой несчастной, что Якову Платоновичу захотелось погладить ее по голове, как ребенка. Она и похожа была на заплаканного ребенка: маленькая, хрупкая и испуганная. И говорила как ребенок, а не как взрослая женщина. Но Штольман одернул себя и спрятал свои эмоции поглубже. - Ваш муж доктор? Он отлично помнил все, что говорили про Немова, но чтобы продолжить разговор в более доверительном ключе и немного успокоить ее решил расспрашивать о том, что самому уже известно и заодно узнать хоть немного о внутрисемейных отношениях. Женщина, действительно немного успокоилась и оживилась: - Да, - она сказала даже гордо, как показалось Штольману, - и очень хороший. - Почему вы уверены, что хороший? Она выглядела озадаченной: - Так все говорят. И помощник моего мужа милейший Андрей Михайлович каждый вечер ему за ужином докладывает, сколько еще новых больных к нему записались. А скоро вообще, он государыню матушку нашего императора лечить начнет. Разве могут плохого доктора к императрице позвать? - Но вот вас ваш муж что-то вылечить от страхов не может… - Да, действительно… Вы меня путаете. Вот ведь и ваша жена Анна Викторовна пришла лечиться к мужу. Или вы думаете, что она пошла бы к плохому доктору? «Мда, Яков Платонович, самое трудное - отвечать на легкие детские вопросы», - сам над собой сыронизировал Штольман. Поэтому прикинулся удивленным: - Моя Анна Викторовна лечится у доктора Немова? Не знал. - Мы с ней познакомились вчера, когда она пришла на прием, но случайно заблудилась в нашем доме и забрела в комнату, где была я. «Ай да, Анна Викторовна, ай ловка», - мысленно зааплодировал жене Штольман. А его визави тем временем продолжала делиться воспоминаниями: - Она мне так понравилась, такая простая и добрая, я ее совсем не боялась. Муж так мучается с моими страхами: лечит меня, лечит... Иногда я совсем ничего и никого не боюсь, а иногда выйти из комнаты не могу из-за приступа ужаса. - А какими лекарствами пользует вас ваш муж? - Мой муж не прибегает ни к травам, ни к лекарствам. Он лечит всех своей силой. - Это у него такой метод? Или он лечит силой только вас? - Нет, - она говорила уже с ним, как с маленьким, - он так лечит всех своих больных. Они ведь зовутся «пациенты» - правильно? - Да, сложное слово, я его тоже не люблю употреблять. - Да, я как замуж вышла, так моя жизнь поменялась… А потом еще сюда переехали, совсем по-другому зажили. Поэтому у меня и начались эти приступы страха. Раньше-то в нашем месте я всех знала, и меня все знали, чего там бояться? А как родители померли, я одна осталась, сваха Авдотья Никулишна мне мужа нашла… Вот теперь здесь живем. Людей много, все незнакомые, и у меня начались приступы. - Это вам так муж объясняет ваше состояние? - Да, муж. - А почему же он тогда просит вас ездить одной в Петербург. Вам страшно здесь бывает? Народу ведь еще больше, чем в Гатчине? - Не знаю. Я не думала об этом. Муж просит, я и езжу. Жена должна слушаться и помогать мужу. - А сколько раз вы уже ездили сюда? - Не помню… Странно, я не помню, хотя точно знаю, что была уже на этой улице… Да, однажды я заходила в книжную лавку, отлично помню, что там были книги…, Наверное, еще разок-другой была… Что-то у меня с памятью… Я, наверное, заболела от страхов. Такое бывает, чтобы от страха память пропала? Она смотрела на него с надеждой, словно если он подтвердит ее объяснение, то все сразу станет как прежде. Но Штольман не спешил разрешить ее сомнения. Ему казалось, что эти вопросы она уже не раз задает сама себе, а ее муж-доктор оправдывает этими надуманными страхами все изменения в ее поведении. - А до переезда в Гатчину, на вашем прежнем месте жительства, до замужества у вас были провалы в памяти? - - Ой, нет, - она даже тихо засмеялась, - у меня всегда отличная память была и глаз вострый и меткий. Матушка-покойница бывало все удивлялась: «До чего же ты, Настенька, скорометливая!» … Наверное, это на меня так чужие люди действуют. Она удовлетворённо вздохнула, словно разрешила для себя сложную проблему и сложила руки на коленях – точь в точь маленькая девочка выполнившая урок. Что же мне с ней теперь делать? – между тем решал для себя Яков Платонович. - Уже поздно, где-то же она должна ночевать. Не здесь же в полиции ее оставлять. И домой к ее замечательному мужу отпускать рискованно… Арестовать что ли? Но не отразится ли это на ее и так уже не совсем благополучном психическом состоянии? В этот момент в комнату зашел один из его молодых помощников. - Сергей Ильич, - обратился к нему Штольман, - не будете ли столь любезны отвезти нашу гостью в гостиницу, которая расположена в квартале от нас? Он специально не употребил слово «полиция», чтобы не вызывать лишних негативных мыслей у своей собеседницы. К его счастью, Сергей Ильич, хотя и поднял удивленно брови, но кивнул согласно и никаких вопросов задавать не стал. Но Немова заволновалась сама: - Мне в гостиницу нельзя. У меня денег нет. Штольман глядя настойчиво ей в лицо как можно убедительнее произнес: - Сейчас уже поздно. Переночуете в гостинице и поедете завтра домой к мужу. К его удивлению женщина согласно кивнула и посмотрела на Сергея Ильича: - Хорошо. И пошла к дверям, как послушная ученица. Помощник пропустил ее вперед и, многозначительно глядя на Штольмана, произнес: - Не сомневайтесь, сударыня, все сделаем в лучшем виде. Вы мне только имя свое назовите. - Немова Анастасия Владимировна. Яков Платонович в это время одними губами дал помощнику распоряжение: «Сторожить ее, никуда не отпускать до моего прихода». Тот только молча кивал. Немова между тем уже деловито интересовалась: - А номер в гостинице дорого стоит? А то у меня денег не много. Сергей Ильич успокоил: - Все за государственный счет, сударыня, все за государственный счет. Вы - важный свидетель. Анастасия Владимировна слабо запротестовала: - Какой же я свидетель: ничего не видела, ничего не слышала. Но Сергей Ильич был тверд: - Я такие вопросы не решаю. Яков Платонович дал распоряжение…