Гатчинское дело

Можно песни сочинять о прекрасной даме, можно прозой говорить или же стихами, но при этом надо быть в дружбе с падежами! Из поэзии вагантов Штольман, легко перемахнул через невысокий заборчик, ограждающий внутренний двор, и мягко ступая по осенней размякшей от дождей земле и стараясь, как можно меньше шуршать листвой, приблизился к двери, которая выходила в сад. Прислушался. В доме происходило какое-то движение, хотя голосов не было слышно. И вдруг загремел дверной засов. Яков Платонович отпрянул и прижался к темной стене дома, сливаясь с ней в предрассветных сумерках. Дверь со скрипом отворилась наружу, и он оказался прикрытым ее створкой. Из дверей, крадучись, вышел человек. Раздумывать было некогда: одно движение рукоятью пистолета – и человек тяжело опустился на землю. Зато дверь оказалась открытой, что и надо было! Штольман тенью метнулся внутрь чернеющего проема. Здесь было совсем темно, поэтому он еще раз прислушался. Где-то рядом раздавалось тяжелое сопение и кряхтение. Так бывает, когда человеку заткнут каким-нибудь предметом рот, а он в ярости пробует и от кляпа избавиться, и воздуха в легкие набрать, чтобы шума произвести побольше. Эти звуки мало напоминали те, которые могла бы издавать Анна. Но раз человеку заткнули рот, то ему надо помочь и освободить. Поэтому Штольман хоть с опаской, но пошел в этом направлении. Рукой нащупал дверной косяк и ручку, дернул дверь на себя, вошел в комнату, но в ней было еще темнее, чем в коридоре. Опасности, кстати, тоже не почувствовал. Поэтому, не выпуская спасительного оружия из одной руки, протянул вторую чуть вверх, где обычно находился выключатель. Нащупал и повернул рычажок. Под потолком загорелась тусклая лампочка. Посередине комнаты стоял стул, а к нему толстыми веревками был привязан человек. Тучный, немолодой… «Доктор, - решил Яков Платонович. – А где тогда Анна?» Штольман на секунду остановился в нерешительности. Искать дальше жену или потратить время и развязать этого? Он же может сказать, где она? Подошел к сидящему. Первым делом вытащил кляп: - Кто вас связал? Человек задвигал челюстью, разминая затекшие мышцы. - Ассистент, с…, - он грязно выругался. - Где моя супруга. Куда вы ее спрятали? Человек перевел на него тяжелый взгляд и процедил: - Вот вы кто… - и продолжил требовательно. - Развяжите меня. Яков Платонович внимательно посмотрел на это лицо, заглянул в темные глаза… И… протянул руки, чтобы развязать затянутые на ножках стула узлы… В голове вдруг не осталось ни одной мысли, только одно желание, одно стремление – развязать эти треклятые узлы. И тут, как спасение, из недр памяти всплыло любимое лицо, огромные глаза, губы, сладость их поцелуя… Последним усилием воли он нащупал в кармане сигнальный свисток, поднес его к лицу, набрал в легкие воздуха и изо всей мочи, как в последний раз, преодолевая чью-то силу, засвистел… Больше он ничего не помнил – провалился в небытие. Пришел в себя, сидящим в той же комнате, на диване. Кошкин стоял рядом и размахивал перед его носом марлевым тампоном, смоченным нашатырным спиртом. Штольман отодвинул от лица резко пахнущую марлю: - Хватит, хватит, Андрей Андреевич. Благодарю вас. Я уже в порядке. Где Немов? - По дороге в тюрьму. - Где моя жена? Нашли ее? - Нашли. Немов запер ее в подвале. Мы ее отправили домой. - Она меня видела в этом состоянии? - Нет. Мы поберегли ее, сказали, что это вы повезли злоумышленника в полицию. Мы не были уверены, что вы вскоре придете в себя, а она бы никуда отсюда от вас такого не уехала, поэтому, … женские нервы, вы же понимаете? Штольман тяжело поднялся. - Вы поступили абсолютно правильно. Одобряю полностью. Как вам самому удалось преодолеть его гипноз? Кошкин удивленно заморгал глазами, ну точь-в точь Коробейников: - Вы же меня сами учили, Яков Платонович! Не слушать, не смотреть в глаза и твердо выполнять свой долг. *** Так что все кончилось благополучно. Только вот вечером, когда страсти улеглись, все домочадцы отохали и отахали, а сама Анна Викторовна вылежалась в теплой ванне и привела себя самое и свои нервы в порядок, у нее случился достаточно сложный разговор с мужем. Яков Платонович, хоть и рад был до смерти, что с головы его дорогой супруги, даже волосок не упал, но все же постарался, хоть бы и в сто первый «раз и навсегда» (как ему казалось!), ограничить расследовательскую инициативу своей жены. Анна Викторовна слушала его строгие сетования и запреты, сидя в кресле и расслабленно покачивая надетой только на розовые пальчики домашней туфелькой. Правда, отдадим ей должное, время от времени она согласно энергично кивала и произносила что-то типа: «Хорошо, дорогой... Никогда и ни за что, любимый»... В самом начале, пока диалог еще не превратился в монолог, она попробовала было объяснить строгому мужу, что хотела, как лучше, не стала его отвлекать, а дух убиенного дворника сразу привел ее к квартире, которую снимал доктор… Но против его контрдовода, что об этой квартире надо было сразу же немедленно же сообщить ему, Якову Платоновичу, а не лезть самой в пекло или как там еще - в пасть к дракону – против этого довода у нее аргументов не было. Потому как – все правильно, опять, как и в далеких первых годах знакомства, пришлось Штольману вызволять ее из запертого подвала, в котором она уже попрощалась с жизнью. Но если тогда раньше, а она, сидя в подвале дома Немова, это поняла очень остро, сетуя на свою неосмотрительность, ей терять было нечего кроме себя самой, то теперь-то она несла ответственность за свою семью, своих детей, даже за него ее Якова Платоновича. Анна даже немного поплакала бессильными слезами от жалости к ним, все время договариваясь с небесами, что, если на этот раз обойдется, то она честное-пречестное слово больше никогда никуда не посмотрит, как бы ее ни зазывали и не завлекали всякие там духи убитых и умерщвлённых. Поэтому, хоть и сердился Яков Платонович не на шутку, все равно он даже вполовину не был так строг к ней, как она сама к себе, укоряя себя за свою собственную неосмотрительность. Наверное, этот случай, действительно, был в последний раз… Правда конец разговора ее порадовал и показал, что муж не считает ее уж совсем пропащей в области сыска, потому что он, поцеловав ее в нос, вдруг произнес: - А вот за перчатку – особое спасибо. - Ты увидел, нашел ее? – вскинулась Анна. - Ты не поверишь, - в глазах Якова Платоновича проявилось столь редкое смущение, - я ее унюхал. - В каком смысле? – не поняла жена, - Ты про нюх сыщика? - Да, нет, - он выглядел в самом деле смущенным, - в комнате пахло тобой. А когда я нашел за кроватью перчатку, то это было прямым доказательством, что ты тут находилась до недавнего времени, и это не галлюцинации моего воспаленного воображения. А раз была, значит, он увез тебя и путь его был только сюда в Гатчину к себе домой, только в своем огромном особняке он мог тебя спрятать так, что никто бы ничего не увидел, не услышал. Анна подошла и прижалась к мужу крепко-крепко. - Как хорошо, что ты у меня такой хороший сыщик. - С таким тонким обонянием? – глаза мужа уже смеялись. - Нет, хотя и обоняние твое я благодарю, нет - что ты такой умный, что ты нашел меня и спас, - Анна уже всхлипывала, - я больше всего в подвале жалела вас, тебя и детей, что своей неосмотрительностью поставила под угрозу остаться детям без матери, а тебе - без жены. Яков Платонович быстро ладонью закрыл ей рот, словно прихлопывая все остальные невысказанные негативные страхи и проникновенно, что вообще-то ему было мало характерно, произнес: - Не надо, родная моя, не кори себя так сильно, не позволяй этим гипотетическим ужасам материализовываться даже в словах. Этого не будет никогда! - Никогда-никогда, даже когда мы состаримся? Муж в уже в своей обычной сдержанной манере произнес: - Да, мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день. – И мысленно добавил, - «Если судьба будет к нам благосклонна». Но жена уже целовала полоску кожи, открывшуюся в разрезе распахнувшегося халата, и Яков Платонович забыл вообще обо всем на свете.