Смутная печаль

У Гончарова был особенный для него человек, в чьих лучах он и существовал. Так было столько времени, сколько он себя помнил. А помнил он себя не так уж долго: ровно с того момента как впервые увидел хозяина и не мигом ранее. Да больше ему было и не нужно, Иван жил своим прекрасным настоящим вполне спокойно. И был счастлив. Счастливее себя он никого не знал, и был полностью уверен, что такого и не существует. Было самим собой разумеющимся, что с его губ никогда не сходила мягкая и светлая улыбка, ведь счастье его было небеспричинным. У него был Хозяин. Факт того, что вообще-то этот самый Хозяин лишил его возможность чувствовать несчастье как таковое, блондин находил второстепенным. Разумеется, он был бы вечно счастлив лишь от одного присутствия Его рядом. Что вообще могло быть лучше? Он думал так всегда, и даже в этот самый момент, пока ставил на чудесном белоснежном блюдце чашку ужасно дорогого чая перед своим хозяином. Движения блондина были как всегда невероятно изящны, на губах обычная улыбка, а глаза чуть прикрыты. Казалось, он всем своим существом наслаждался моментом близости с Достоевским. Так оно и было, хотя в глубине души Иван беспокоился, ведь он чувствовал некую атмосферу напряженности вокруг хрупкого мужчины. Для человека, который не был так близко знаком с Фёдором, как был знаком Иван, выражение глаз первого, поза, движения, не сказали бы ничего. Но Гончаров за все свое время службы научился различать такие тонкие веяния настроения Хозяина, который мог не замечать даже он сам. Блондин отошел всего ничего от Достоевского, когда тот вдруг заявил, ровным и спокойным голосом: - У меня есть поручение к тебе. Очень важное, я бы даже сказал, это твой будущий триумф. Напряжение будто сразу спало, а улыбка Ивана стала еще радостнее. Неужели это все? В таком случае, он сделает для Фёдора все, что будет угодно. Тем более триумф? Он никак не мог разочаровать. - Какое же, Хозяин? - сохраняя солнечное выражение лица, блондин развернулся на каблуке лицом к сидящему на кресле. Совершив этот маневр, он на несколько секунд столкнулся взглядом с Достоевским, и в его собственных глазах появилось выражение очень нежное… и искренне счастливое. Впрочем, взгляд он быстро опустил, зная, что такое действие уж слишком для него большая награда. Но можно было разорвать визуальный контакт, только вот быстро стучащее теперь сердце Ивана это не осадило. К счастью, он склонил голову достаточно, чтобы его щеки закрыли длинные светлые пряди, прикрывая невольный румянец. Выражать свою любовь к Хозяину без особой просьбы тоже не стоило. - Тебе придется оставить меня - голос даже не дрогнул, и был невозмутим и холоден, как всегда. Сам Гончаров, так прекрасно улавливающий все перемены и знающий «маски» своего Хозяина, не почувствовал на сей раз ни сожаления, ни досады, ни единого чувства в этом голосе. Румянец с его щек тут же исчез, будто его и не было, сердце замерло, и он наконец смог скинуть голову и как бы ненароком взглянуть в глаза Достоевского. Внутри, в их фиолетовой глубине, не было ничего. Ни единой эмоции. «Но как же так?» - подумал Иван. Он ощущал недоумение и на левой стороне груди подозрительно и непонятно кольнуло что-то, но он все еще ощущал счастье, как бы странно это не было. - В каком смысле оставить? Вы прогоняете меня? - Гончаров почему-то вспомнил о собаке, которая лезет к своему хозяину даже будучи им побита, но быстро отогнал это сравнение. Достоевский в жизни не поднял на него руки, и даже сейчас, глядя на него, блондин все еще ощущал свою вечную эйфорию, хоть в груди и продолжало колоть. - На тебе задание отвлечь и устранить тех, кто очень упорно пытается лезть не в свое дело. Ради этого, тебе придется покинуть это место. Координаты и более подробное описание ты получишь сам знаешь как - произнес Фёдор, а его верный эспер растерялся еще больше. Нет, задание казалось ему не трудным, но, Достоевский просто так отпускал его? - Ах да, может быть ты умрешь, ничего не могу обещать. С тобой будет Пушкин, но… Это все. Для Ивана это было как контрольный выстрел в голову. Непонимание и какое-то еще, странное чувство, охватившее тисками грудь, накрыли его настолько сильно, что он не мог даже ничего ответить. Однако, продолжал улыбаться и даже вполне искренне, хоть и понимал, что это неправильно. Неверно. Но ничего другого он не умел. Может поэтому его сейчас Хозяин его и выкинул, словно ту же самую собаку? Гончаров продолжал смотреть на Фёдора, но не прямо в его глаза, а на сам образ в целом. Он так сильно любил этого эспера, отдавал ему всю душу, каждый ее кусочек, его улыбка была предназначена лишь Хозяину и никому больше… Он не боялся смерти, и задание ее вовсе не пугало. Он лишь не понимал, почему же его так легко отпускают. В груди продолжало колоть, даже довольно сильно, но вечное солнечное счастье будто захлестывало это, не давало развиться чувству полностью. И от этого было еще больнее и радостнее одновременно, словно две противоположные силы сцепились меж собой, а Иван стоял посередине, и то одно, то другое захлестывало его. «Неужели так просто? Что же, ладно» - подумал блондин, сдаваясь счастью, а вслух все-таки смог сказать: - Будет выполнено, Хозяин. После этой фразы Достоевский сделал уже знакомый для слуги взмах рукой, и Гончаров был наконец свободен. Чего он не желал совсем. Однако, подчиниться надо было, и блондин развернулся спиной к Фёдору, быстрым шагом начиная свой долгий путь. Свое важное задание. Он будто бы уходил от тьмы к яркому свету. Только вот свет жег очень сильно. Свет мешал думать, сосредоточиться, но не вспоминать. А помнил Иван, несмотря на отсутствие части мозга, все самое важное. О Фёдоре - особенно много. Каждое воспоминание он тщательно берег и хранил, иногда переигрывая его в голове несколько раз в день, чтобы освежить. Гончаров относился к своим воспоминаниям с не меньшей любовью, чем к Хозяину. Ведь никто не видел Достоевского, каким его видел блондин. Он это прекрасно понимал, и гордился собой, и очень радовался, что именно на его долю выпала такая честь. Да и в целом грели его душу и заставляли сердце трепетать некоторые сцены прошлого. Вот улыбка эспера, которая обычно наводила ужас на его врагов, а для Ивана не было ничего роднее и прекраснее, особенно в те моменты, когда она была адресована именно ему. Вот ощущение рук Хозяина на плечах. Довольно редкие то были моменты, но как же сильно он дрожал в первый из таких! Его губы на губах Гончарова, холодные поначалу и очень жаркие, когда все заканчивалось. Иван ценил каждый миг этого действия, от которого в его теле замирала жизнь, замирала в полном экстазе и эйфории. Когда-то эспер думал, что счастливее, чем он бывал в такие минуты, он быть не может. Однако, он ошибался. Еще как ошибался, ведь когда он впервые почувствовал холод, а потом и жар уже всего оголенного тела Достоевского, он едва не схватил сердечный приступ от счастья. В тот самый день Иван чувствовал себя, будто бы оказался в раю, а его рай был действительно прямо над ним. Никогда еще чужое тяжелое дыхание и ритмичные движения, приносящие то боль, то удовольствие, укусы и грубые поцелуи, от которых у него потом оставались следы на бледной шее, никогда ничего подобного не приносило Гончарову такого счастья. Он видел Достоевского таким, каким его не видел никто, и при этом прикоснулся к раю. А теперь этот рай был очень далеко, и Иван не уверен, мог ли он вернуться, примут ли его обратно. Но то, что он чувствовал тогда… За это можно было и умереть. Умереть и, возможно, попасть в рай снова. С таким выводом Иван и распахнул глаза, наливая очередную чашку чая. Даже не видя ничего, он наполнил обе на столе, не пролив и капли. Из радио на тумбочке неподалеку доносилась симфония Чайковского. На лице была написана улыбка, а в душе не было ничего. Воспоминание о рае, что отверг его с такой небрежностью высосали остатки человечности из блондина, который преспокойно попивал чай. Впрочем, он только потерял что-то важное сегодня, но и обрел. Решимость. Жестокость. Упорство. Где-то далеко слышался чей-то бег, крики, выстрелы, топот. Гончарова это не волновало. За потерянный рай можно было и умереть, заодно забирая всех с собой.