Смутная печаль

Сегодня океан был особенно красив. Так думал Джон Стейнбек, сидя на краю пирса, который уходил довольно далеко в пучины большой воды. Свесив ноги, он болтал ими в воздухе, и в целом, выглядел довольно беззаботно, даже на губах его светилась обаятельная улыбка. Только вот в его голове не было ни единой светлой мысли. Да и океан он не очень-то любил: ему были ближе поля, луга, просторные степи в конце-концов. Океан пугал своей необъятностью и глубиной, которая была готова засосать в себя эспера. Блондин и правда побаивался синих просторов и в конце-концов, его страхи себя оправдали. Мутные волны вправду засосали его. Только не полностью, частично, а на суше осталась лишь никчемная оболочка. Джон ненавидел океан. Он забрал единственного, кто понимал его. А тот увлек за собой душу Стейнбека. Блондин все-таки помрачнел, опустив голову, глядя в темную воду у бетонного края. Кажется, там на дне ползали какие-то морские гады, противные эсперу. Но как бы не было противно, океан все-таки влек его к себе. Давным-давно, кажется, что около вечности тому назад, Лавкрафт ушел именно туда. С того самого дня как брюнета поглотили волны, Джон каждый день, независимо от занятости или усталости, приходил к океану. Раньше он сидел на том самом месте, где в последний раз стоял загадочный мужчина, но потом этот залив потерял свой шарм: после падения Гильдии туда стали вновь пришвартовываться лодки, стало много людей, и все они с каким-то осуждением и даже отвращением смотрели на маленького, сгорбленного человека, который сидел у самой воды, опустив в нее ноги и не шевелясь порой несколько часов кряду. Теперь он приходил сюда. Тут было чище, спокойнее, тише, а океан-ближе. Тут Стейнбек чувствовал, будто бы не только пирс, но и он сам ближе к желаемому. Но это была лишь иллюзия. И он знал, хотя так было не всегда. Те первые дни, когда он приходил на изначальное место, он не просто сидел на краю причала. Он ждал. Ждал, что вода в один прекрасный день разойдется, выпустив из себя мокрого насквозь эспера с мрачным взглядом, тот заберется на твердую землю, даже не отряхнувшись, встанет рядом со Стейнбеком, посмотрит на него, и скажет: - По крайней мере, я чуть-чуть выспался. Да уж, блондин не раз проигрывал в голове этот момент, и это было даже приятно: бросаться на шею своему напарнику и единственному другу, обнять его, прижаться, вопить что-то неразборчивое, и может даже поцеловать в соленые мокрые губы. А тот бы просто стоял, как истукан, недоумевая, как отвечать на эту бурю эмоций, но в конце-концов, Джон бы непременно почувствовал на талии знакомые сильные руки. - Я тоже скучал. Стейнбек почти слышал этот голос, описываемый некоторыми членами Гильдии как «загробный». Может, они и были правы. Блондин не отрицал, что был единственным, кто видел необычный шарм Лавкрафта. Но в этом и была вся суть. Гильдия, по большей своей части состоявшая из эсперов, которые имели определенные связи или сами являлись высокими слоями общества, не так уж радушно принимала его. «Эти городские франты вечно ходят задрав нос»,-вспоминал блондин свою фразу, которую когда-то в перерыве между миссиями говорил Говарду. Тот согласился, кивнув, и впервые Стейнбек почувствовал в сердце что-то теплое по отношению к этому чудаку. Они и правда были чудаками в Гильдии-оба они. Наверное, поэтому и работали в паре. А ведь когда-то еще раньше блондин едва ли не возмущался присутствию рядом брюнета: тот пугал эспера, казался эдаким городским сумасшедшим, опасным, и молчаливым. Но Лавкрафт не раз спас ему жизнь, тянул на себе миссии, и Джон полюбил его как напарника. Потом, когда уже начал общаться с ним поближе, разговаривать, и когда выяснилось, что несмотря на свою отрешенность, Говард говорил удивительные вещи, Джон полюбил его как друга. А уже после-как и что-то большее. Да и как могло бы быть иначе? Они оба были странные, даже изгоями в какой-то мере. Оба нуждались в какой-то поддержке, каждый по-своему, и нашли ее друг в друге. Стейнбек все еще с улыбкой вспоминал, как по прошествии нескольких месяцев совместной работы он уже не мог спать, если его не оплетали щупальца брюнета. А ведь поначалу это казалось противным. А сейчас он очень плохо спал. Мало, редко, обычно с кошмарами, связанными с семьей, Гильдией, самим Говардом. Ему было тяжело, очень, и поэтому он приходил к океану, задавая ему один и тот же вопрос. - Почему ты покинул меня? - голос прорезал тишину и звук ветра. Джон вновь улыбался, глядя в пучину, которая несколько потемнела из-за поднявшихся волн. Он никогда не получал ответа, и это было больнее всего. - Разве тебе было плохо со мной? Тогда почему ты не отверг меня, когда я впервые решил поцеловать тебя? Почему не отвергал мои объятья, мою любовь? Нашу близость, моральную и физическую? Мне казалось, тебе доставляло это удовольствие, я все еще помню твое тяжелое дыхание, и то подобие улыбки, которые ты выдавливал из себя ради меня. Неужели тебе было плохо? Никакого ответа, и лишь ветер завывал сильнее, так что Джону пришлось повысить голос, чтобы слышать самого себя. - Нет? Тогда почему ты ушел, ничего не сказав мне накануне? Хотел, чтобы я бросился в воду вслед за тобой, испытывал меня? Я струсил, признаю, но разве я мог что-то сделать? При них всех? И почему именно тогда, я же никогда не бросал тебя ранее! Неожиданно увлекаясь своим монологом, парень вскочил на ноги, сжимая кулаки и уже конкретно закричав на поднявшиеся волны. - Почему ты думаешь, что мог просто так поиграться со мной и выбросить, словно потрепанную куклу? Разве ты не любил меня? Или просто игрался? ДА КТО ТЫ, БОГ, ЧТОБЫ ТАК ОБРАЩАТЬСЯ СО МНОЙ? - на последней фразе он закричал так много, что почти сорвал голос, но вероятно, он продолжил бы свой монолог далее, если бы одна из волн, особенно высокая, вдруг не разбилась о пирс, окатив блондина водой. Кашляя и убирая с лица волосы, ругаясь себе под нос, остудившийся таким образом Стейнбек хотел было сделать что-то еще, но его взгляд упал на раковину, которые вода вынесла к его ногам. Раковину, абсолютно черную, с синим отливом, частично обросшая кораллами, и от этого напоминающая по форме анатомически правильное сердце. К тому же, посередине нее была трещина. В другое время блондину бы это ничего не сказало, и он бы пнул раковину обратно в океан, но сейчас… Это был словно приговор. По и без того мокрым щекам пробежала слеза, за ней вторая, третья и далее, пока Стейнбек не упал на колени на мокрый бетон. Рыдания заглушал шум океана, которому было все равно.