Мой ласковый и нежный Тилль

POV Till Я сидел в хорошо освещенном коридоре медицинского центра и устало елозил на стуле, пытаясь найти ту чудесную позу, в которой мышцы тела не затекали бы так быстро. Да еще эта железная спинка стула никак не давала мне возможности с облегчением откинуться назад и хоть на секунду расслабиться. Вот так вот я и сидел, выпрямив спину, безразлично оглядывая мимо проходящих больных и обеспокоенных, а иногда — сонных докторов. А что касается моего сна, так он пропал еще в день моего рождения: вот уже два месяца я свыкаюсь с мыслью, что вновь стану отцом и, наверняка, распрощаюсь с ним вообще. Хотя когда это сон был мне так нужен? Всю свою жизнь я скакал ночами по сцене, а в свободные дни проводил мгновения с уже повзрослевшими детьми, время, отпущенное мне на сон, катилось коту под хвост — именно в такой момент меня одолевает дикая эмоциональная встряска, переходящая в дикий экстаз под именем вдохновение. Но, а сон, сон это некое временное состояние моей души во время полного безразличия к миру. Знаете, когда я свободен, то сладко наслаждаюсь сновидениями в кровати, перед этим показав жене, в те еще годы, что дико утомлен трелями Рихарда и своей Музой, посылающей мне какие-то ужасающие тексты песен. Она верила и даровала такой вот отдых. А во время концертов я спал совершенно в неожиданных местах: пока Пауль корчился фотографам и рассказывал журналистам о взаимоотношениях в группе, я надевал солнцезащитные очки и вперед с песней или во время негативных криков Якоба, прямо на съемочной площадке, в гостях у Круспе — главное не сдать себя со всеми потрохами. Так что, не до сна мне теперь. Еще и жуткая бессонница одолела, так что лежу ночью, уставившись в потолок, и разговариваю с Ритой под тихое сопение Хъюго. Кстати, она тоже потеряла весь сон, измучившись, как говорит она по-русски, гребаной усталостью и постоянными забегами в туалет. Бедная. Я все это прочувствовал ранее с матерями Неле и Марии Луизы. А особенно мне повезло с Неле. Дочь была сущим дьяволенком в утробе матери, не давая той спокойно жить; до пяти лет Неле пугала всех своим диким поведением и горящими от бесконечной энергии глазами. Я надеюсь, что на этот раз мой ребенок послушает своих сводных сестер и не полезет в профессию папы, как хотела в свое время Мари. А пока я раздумывал о вечном, рядом со мной уселась молодая девочка. Именно девочка. У меня язык не повернулся сказать девушка. На вид ей было лет четырнадцать; круглое загорелое лицо, глаза, в которых виднелось волнение или страх, маленькие бледные губы, иногда расплывающиеся в улыбке, заставляя их владелицу заливаться румянцем на почти пухленьких щеках. Густые и длинные волосы, скорее походившие на гриву льва, только придавали ей еще больше детский и невинный вид. Поэтому я решил, что ей, определенно, лет тринадцать. Да к тому же тело было практически не рассмотреть. Она закуталась в черную свободную кофту, лешего пойми, что этот маленький ангелок родителей невысокого роста забыл здесь. Черт, не мое это дело, наверное, она задала себе тот же вопрос: "А что забыл мужик с потерянным взглядом в гинекологическом отделении?! Еще и совершенно один?" Я бы отсел от нее подальше, дабы не смутить своим присутствием, но, к сожалению, три стула это не вариант: все равно никуда не денусь. Так вот и пришлось отвернуться от нее и не сталкиваться с ней взглядом, думая о своем. А она и не возмущалась насчет меня. Не возмущалась, пока мимо нас с ней не прошел пожилой мужчина врач с бумагами и рентгеновскими снимками в руках. Он вежливо поздоровался с моей соседкой и прошел дальше по своим делам. Я заметил, что голос девчушки совсем недетский: сиплый, уставший, видимо, она его сорвала. Только вот мой взгляд вдруг резко упал на ее руку, поглаживающую живот и, присмотревшись, заметил-таки выпирающее брюхо. Тут я не сдержался и полюбопытствовал, заранее скрывая свой тон, подсказывающий, что мне не нравится ситуация "залета" маленькой девочки. – Простите, могу ли я узнать ваш возраст? Любая в такой бы ситуации ударила меня и гордо удалилась, но не эта девчушка. Она широко улыбнулась, словно подтверждая себе, что я старый извращенец. И, посмотрев на меня, ответила, легко и без лишней напряженности: – Вы волнуетесь за мое здоровье? – Нет. Нет. – Вот и что мне ей сказать? – Мне очень скучно. Поговорить не с кем? Вот я собеседник-то, собеседник. – А вы здесь кого-то ждете? – Конечно. То ли Рита супергерой, который приходит тогда, когда это нужно, то ли она читает мои мысли и сейчас же, решив помочь мне выбраться из нелепой беседы, выскочила из кабинета, расположенного напротив и с силой захлопнула дверь, что-то тихо произнеся. Девчушка тут же поднялась с места и направилась в этот же кабинет, заходя туда, она повернулась ко мне и, улыбнувшись, сказала: – Мне семнадцать, Герр Линдеманн. Рита ошарашено глянула на уже девушку и непонимающе перевела свой взгляд на меня. Понимаю, что она сейчас подумала... Я извращенец — пристаю к малолетним девушкам, да к тому еще и беременным. Рита съест меня сейчас. – Кто-то осчастливил твою фанатку? – съязвила она, и я приятно усмехнулся, скорее из-за акцента. – Клянусь, я думал она еще ребенок, – вставая со стула, сказал я. – Но теперь неважно. Ты мне скажи, ты хоть понимаешь своего доктора? – Да, – безразлично ответила Рита. Ну вот, я опять что-то натворил. Мы неторопливо направились с ней к выходу. – Это же медицинские термины. Сходу поняла слово "аборт". – Что? Зачем вы вообще об этом говорили? – Доктор Рииз спросил меня, не делала ли я случайно вот такие вот плохие вещи под названием... – А ты не делала? – Пошел ты. – Прости, я больше не буду шутить, когда ты злишься в положении. А почему он не спросил об этом, когда делал первый осмотр? – Тилль, ты, вообще, зачем со мной сюда пришел? Действовать на нервы? – огрызнулся мой свирепый зверек. – Ты сама меня сюда позвала, – довольно произнес я, на что получил ответ: – То есть ты не хотел идти? Что же за сволочь ты такая? Вот она! Вот она — железная логика русских девушек! Я наконец-то узрел ее. Но вот как ее прирезать? – Я хотел идти. Потому что тебе нужна безопасность, вдруг без меня ты бы упала в обморок. За последние три дня ты собиралась упасть в бессознательном состоянии пять раз. Мне же нужно подловить тебя в нужный момент. – Ты так всех своих жен ловил? Вот попёрло. – Умоляю, не начинай, Рита. Не хочешь свежих фруктов? – А ты что тему переводишь? Что-то скрываешь? – Она внимательно взглянула мне в глаза, остановившись в паре метров от выхода. Нужно немедленно узнать, что делать в такой ситуации. Я, кажется, теряю контроль над ней. Ну не знаю я русских беременных. И как с ними совладать. Но есть один способ заставить замолчать любую. – Как же я люблю тебя. – Нежно прикоснувшись ладонями к ее щекам, я улыбнулся и, не дав ей ничего сказать, поцеловал. Рита не сопротивлялась, значит, схема работает. Но из-за этого мне пришлось ехать с ней в супермаркет и долгое время делать выбор между виноградом и копченной рыбой, которую ей строго настрого запретили есть, поэтому место рыбы заняла вишня. Я пару раз покидал думы Риты, прячась за полки с продуктами, наблюдая при этом за тремя девушками в футболках в стиле Rammstein. Все же, выбрав груши, которые она ненавидела с детства, мы с чистой совестью поехали домой, где нас ждала полнейшая тишина. После ужина я почему-то вспомнил о Софии и ее ужасной фразе. Помни, что детки собак именуются щенками. Какое мерзкое сравнение. Но что-то было в нем пронзительно отвратительное, фраза заставляла сердце неприятно сжаться в комок и не издавать ни звука. Конечно, я не сказал Рите о том, что повстречал Софию, поэтому она ничего не знала и, к счастью, не вспоминала о ней. Но вот в чем дело. Эта недосказанность мучила меня, я словно стал преследуемый этими мыслями, жалкий преступник, который не может выйти в свет и сказать правду. Теперь я вновь осматриваюсь по сторонам, пытаясь снова создать около себя и Риты некую безопасность. Или эти все переживания всего лишь — паранойя, очередной бзик? Но, так или иначе, я с опаской принял предложение Риты прогуляться перед сном, конечно же, оглядываясь по сторонам и постоянно задумываясь о чем-то. Мы взяли с собой Хъюго, решив отправиться в парк. Несмотря на февраль, на улице весьма теплая погода и зима, видимо, наконец-таки отступила, вечером воздух становится теплым и свежим, поэтому так важно гулять в это время. Особенно Рите. Да и мне не помешает. Ну и Хъюго тоже. Вышли мы на улицу в хорошем настроении, Рита расспрашивала меня о группе и об очередном завале с новым альбомом. Но беседа зашла слишком далеко, и угадайте, что сделала она, услышав, что Rammstein скоро вновь начнет тяжелую работу и я, скорее всего, буду отсутствовать дома некоторое время? Правильно — обиделась и сказала, что ненавидит меня. Чудно. Она ненавидит меня еще с того момента, как несколько дней тому назад — во время близости — я случайно дотронулся до ее груди, которая болела уже месяц. Получив в лоб, я осознал, что был неправ. И мы всю дорогу молчали, разглядывая прекрасный ночной город, пока я вдруг не спросил: – Сегодня ровно два месяца? В ответ Рита кивнула головой. – Тогда я понял, где произошло все это. – Что "это"? – Мы занимались с тобой любовью в примерочной. Помнишь тот торговый центр? – О, Боже. Я, наоборот, пытаюсь забыть об этом, – замедляя шаг, сказала Рита. – Не понравилось? – Было страшно. – Но согласись, что это было великолепно. – От этого "великолепия" у нас с тобой будет ребенок. Согласись, что это великолепно? – передразнила меня она. – Разве ты не счастлива? Немного рановато, конечно. Мы даже не касались этой темы. Но это того стоит. – А давай с тобой поспорим, – повеселела Рита. Спорить со мной? Странная девушка. – Что ты от меня хочешь? – Попытайся угадать пол ребенка. Не угадаешь — поедешь со мной в Россию, угадаешь... цены тебе не будет. – Значит, вот как мы заиграли. – Я задумался. – А что? Неплохо. Но зачем нам ехать в Россию? – Не знаю. Ляпнула, не подумав. – Ставлю пятьсот евро на мальчика. Спасибо, но дочерей мне предостаточно. – А я думаю, у тебя будет дочь. – Не-е-ет. Я хочу сына. И я уверен, что родится мальчик. – Наивный. – Что ты сказала? – насторожился я. Ох, не люблю, когда Рита начинает разговаривать сама с собой на русском языке. – Ничего. – Я, Рита, auch могу говорить немного на русский, придет время и я узнаю, о чем ты говоришь. – Кстати, тебе мой папочка передавал привет. Он тоже горит желанием увидеть внука. – Ахах, но когда он узнал, что ты беременна, то в нем загорелось одно желание — убить меня. – Зато сколько радости было потом. – Рита обняла меня крепче. – Я хочу домой. – Ну как мне отказать ей? Не спеша, мы направились к дому. Ох, знал бы я, что меня ждет в следующие месяцы. Почему я сразу не подумал о характере Риты и ее долгом пребывании в России. Я думал, раз вытерпел своих беременных жен, то и вытерплю Риту. Я идиот, что так думал. Третий месяц или неожиданная нирвана. Рита странно глядела на меня, когда я собирался на встречу с Рихардом. Скрестив руки на груди, она внимательно смотрела, как я зашнуровываю ботинки. И за последние три недели я понял, что значит некая недосказанность в ее глазах... Она вообще стала как-то молчаливой и тихой, я несколько дней боялся разговаривать с ней: кто ж его знает, может, Рита и убить меня сможет, за те нелепые и раздражающие вопросы. Так вот, эта недосказанность в глазах явно означала покупку какой-нибудь свежей ягоды, но в последующем —истерику и расстроенные возгласы, что это совершенно не то, что она хотела. И, уходя, я принял ее заказ на очередной пакет молока. Клянусь, приду домой, и она выльет содержимое пакета на меня, а потом довольная, покопошившись в холодильнике, найдет то, что ей нужно и съест. Притом, что "нужное ей" иногда вводит меня в шок, такие сочетания в продуктах я никогда не пробовал, да и никогда не сделаю это. Хотя недавно Рита заставила меня сесть на овощную диету, заявив мне прямо в глаза, что я толстый. Теперь пришло время мне обижаться на нее и не разговаривать несколько часов; и это удавалось, пока Рита не подошла ко мне, рыдая в три ручья, и не обняла. Мое сердце сжалось в груди, я удостоверился, что не могу обижаться на нее. Спросив в чем дело, мне пришлось успокаивать ее еще долго, выслушивая жалобные всхлипы по поводу учебы в ветеринарной лечебнице, которую ей пришлось забросить из-за положения. Мы ведь теперь с ней не сможем спасти бедных зверей! Кое-как успокоив будущую мать, я пообещал ей вечером посмотреть какой-нибудь фильм... Ну не знал я, что в картине трагически умирают возлюбленные. Чуть сам не пустил слезу, что уж говорить о Рите, которая всеми силами пыталась остановить истерику и под конец вообще расстроилась, уйдя в спальню. Но этот месяц запомнился мне не чудным настроением Риты, а случаем, который произошел после того, как я ушел к Круспе. Меня не было около трех с половиной часов, признаюсь, я еще и выпил немного с Рихардом, но когда я вернулся, то в прямом смысле слова выругался, глядя на знакомого мужика, сидящего в позе лотоса на ковре, рядом в такой же позе сидела счастливая Рита. "Олли, какого? – опешил я. – Ты что здесь делаешь? С Ритой? Наедине? На моем ковре?" Эти вопросы сами собой посыпались из меня, я уже чувствовал, как зарождалась маленькая искорка ревности, беспричинное бешенство разгорелось следом, хотя это было глупо: Оливер всего лишь зашел ко мне домой, разрешить вопрос с Rammstein и, встретив там Риту, решил поговорить с ней, да подождать меня. Видимо, разговор дошел до беременности, и Оливер предложил провести медитацию с оздоровительной целью, заверив, что это полезно для будущего малыша. Теперь я боюсь, что мой ребенок будет таким же странным как Оливер, а может быть, выучит тибетский язык и уедет в Тибет, познавать буддийское искусство. Замечательная мысль. Я улыбнулся Риделю и после окончания медитации выслушал его вопросы, заставив выпить чай, который он сам же и посоветовал. Он не отказался, значит — Рите пить можно. Четвертый месяц — спокойный месяц. – Я толстая, – расстроилась Рита, выпятив нижнюю губу. Именно с этих слов начался мой очередной день. Такие слова я проходил и был уверен, что Рита когда-нибудь это скажет, ибо я слышал это достаточное количество раз. Она разглядывала в зеркале свой живот, нежно поглаживая его; я знал, что сейчас она думает лишь о ребенке и суть сказанных ею слов не так важна. Но, черт, сказала же! Я лишь ответил, что это нормально и вручил Рите в руки стакан с морковным соком. Думал, что она начнет кричать на меня и говорить, что мне плевать на нее, но она мило улыбнулась и сделала глоток, после продолжив поглаживать живот. Я не удержался и приобнял ее сзади, вдыхая уже родной аромат ее кожи, простое удовольствие обожгло меня, заставив улыбнуться самому себе; это чувство давно забылось мной. Ладонями я накрыл ее теплые и гладкие руки, она глубоко дышала, полностью доверившись мне. Сейчас бы вечность так стоял, гладя ее живот и думая только о малыше. Рита легонько повернулась ко мне, довольно улыбаясь, таинственно, словно ее голова что-то замышляла, но я не осмелился нарушить тишину глупым вопросом о ее хорошем настроении и просто поцеловал в макушку. Нет, она недовольно выдохнула: ожидает большего. Поцеловать в губы. Этого она и добивалась. Неужели я понимаю ее "молчаливые" прихоти? Остальные дни радовали меня как никуда лучше. Погода выдалась в марте солнечной и теплой, но грязи и луж было больше, чем историй о жизни у Риты в голове, да, забыл, она же теперь отошла от токсикоза и теперь каждый день ходит по квартире с широкой улыбкой, стремясь поддерживать чистоту помещения, постоянно протирая пыль. Красота! Что еще можно желать? Разве что чистого Хъюго после прогулки по лужам и валяний на тающем снеге. А в конце марта я вновь встретился с Альбертом, когда Рита потащила меня к своей семье по случаю ее дня рождения. Так сильно с отцами моих возлюбленных я не напивался, да что там говорить... я вообще с ними не напивался. Зато укрепил дружбу с Краусом, поспорил с ним на пол ребенка и успел сделать комплимент Лиде, за что чуть не получил от Крауса. Вот так и живем.