Цветочные карты

***

      Стало совсем тепло, и сливы давно цвели и уже начинали облетать, осыпая доски веранды лепестками, как последними снежинками. Сакура покрылась тёмно-розовыми бутонами. В саду стоял птичий гомон, а со стороны заднего двора раздавались воинственные возгласы.       Саске обошёл дом кругом. Шисуи, Изуми и Хошигаки втроём дрались в спарринге. Они были уже мокрые и грязные с ног до головы и расчистили своими перемещениями на земле круглую площадку. Беты, судя по всему, серьёзно подготовились к этой тренировке, оба перевязали руки и кисти бинтами, а Изуми собрала волосы в хвост. Глаза у них пылали и вспыхивали на солнце красными отблесками. Учихи двигались сверхъестественно быстро, умудряясь сблокировать все, даже самые неожиданные выпады, но наёмник в скорости им не уступал. Саске знал, что у Хошигаки замечательная реакция. При первом взгляде на очень высокого здоровяка с огромным безобразным мечом, можно подумать, что стиль боя у него медленный, что он будет широко замахиваться, рассчитывая на силу удара, но это было опасно обманчивое впечатление. Он держал меч двуручным хватом, как и можно ожидать, но в действительности мог легко удерживать этот очень тяжёлый клинок одной рукой и совершать им стремительные выпады. И, конечно, в рукопашном бою Хошигаки тоже был грозным противником, несмотря на всю свою массу, грациозно, как вода, ускользая от ударов, сам в ответ всегда неожиданно контратакуя. В бою он умел работать с психикой противника, медленно, но верно расшатывая самообладание. Он был всегда непредсказуем. Бой он начинал неторопливо, разговаривал, действуя на нервы, почти лениво уклоняясь, но вдруг резко менял темп и атаковал быстро, сокрушительно и всегда молча.       Но против двоих превосходно обученных бойцов он не смог бы выстоять слишком долго. Саске уже видел, что Учихи, которые набрасывались на него с двух сторон, как упорные гончие на крупного медведя, уже сильно вымотали Хошигаки. В конце концов, Изуми, издав яростный вопль, подловила его, когда он наклонил корпус вперёд, и он пропустил удар в голову. Шисуи воспользовался секундной заминкой противника и технично выполнил захват и бросок. Они таки повалили его. Кисаме не стал делать попыток подняться, показывая, что сдаётся, Изуми упёрла ладони в колени и пыталась отдышаться, а Шисуи сделал вид, что совсем не выдохся.       — Саске! — крикнул он, смеясь, но вполне серьёзно, — Сааскее! Похоже, он нам не подходит! Уволь его!       Хошигаки часто дышал, его рёбра вздымались, и слегка приоткрывались жаберные щели, которых у него было по пять на каждом боку. Изуми осторожно и медленно протянула руку и потрогала Кисаме пальцем за бок. Он тихо испуганно ахнул и посторонился.       — Почему ты такой? — спросила Изуми.       — А почему у тебя глаза такие красные?       Саске ухмылялся, глядя, как они резвятся. Обе беты были в хорошей физической форме, да и Хошигаки, с тех пор, как Саске знал его, как бойца, ничуть не сдал. Кисаме поднялся и сел, тоже очень довольно улыбаясь и потирая ушибленное ухо, но внезапно переменил выражение лица и кивнул, глядя в сторону дома. Саске обернулся и увидел Итачи. Тот, видимо, привлечённый шумом, стоял у задней двери, слегка её отодвинув, и наблюдал. Нижнюю часть лица он прикрывал веером, так что были видны только его спокойные внимательные глаза.

***

      Наёмник был обнажён по пояс, его грудь, плечи и спину покрывала сплошная татуировка. Это были какие-то разноцветные пёстрые рисунки, которые замечательно смотрелись на его бледной, холодного тона коже, но на таком расстоянии были неразличимы для Итачи. Он поймал себя на мысли, что хочет не только рассмотреть их в деталях, но и прикасаться руками к этим рельефным мышцам, наверняка, очень крепким на ощупь. У Итачи перехватило дыхание. Он вспыхнул, и в этот момент Хошигаки поднял глаза, и взгляды встретились.       Кисаме вздрогнул и заволновался. Его непосредственный хозяин смотрел на него изучающе. Альфа не считал себя привлекательным, но и особо никогда не стеснялся своей внешности, но в этот момент испытал совершенно не свойственную ему стеснительность и желание одеться. Это было вызвано даже не стыдом, а впечатлением чинности и непорочности, которое на него произвел Итачи-сама, и от этого, волей-неволей, возникало желание соблюсти все приличия. Он — этот прекрасный ангел — как и полагается незамужней омеге скрывал лицо в присутствии малознакомых мужчин и простолюдинов. Даже несмотря на общество своего защитника Саске. Кисаме подумал, что, похоже, не так уж часто ему придётся видеть своего хозяина, хотя они всегда будут рядом. А ещё он, завидев эти тонкие белые руки и фигуру, укутанную в чёрное кимоно, невольно вспомнил, как сегодня ночью дивный голос Итачи довёл его до исступления.       Сегодня Итачи снова стонал в руках у этих очаровательных бет. Да, ангелы общаются только с такими же сияющими созданиями. Кисаме, помрачнев и накинув на плечи своё потасканное, но гордое хаори с фамильным гербом, с чувством смутной досады вспоминал, как не выдержал этой психологической атаки и сдался соблазну. Уже несколько ночей подряд он засыпал, лёжа в шести шагах от своего хозяина, их разделяла только тонкая стена, но в действительности пропасть между ними была глубока как обрыв в горах. Разные комнаты были как два разных мира, в одном обитали полубоги, в другом на своём холодном футоне лежал призренный ронин, сурово скрестив руки на груди. Он слушал. Он не мог не слушать. Они мало разговаривали, но издавали много других дивных звуков. Первые разы он держался и просто заставлял себя отключиться и уснуть чутким сторожевым сном. Но сегодня было как-то особенно жарко. Кисаме тревожно и жадно прислушивался, осознавая себя почти преступником. Постоянный стояк начал доставлять физический дискомфорт, и заставлял чувствовать свою уязвимость. Наёмнику не нравилось это состояние. С ним давно такого не бывало, он уже несколько лет жил совсем один, не имел связей, и, в общем-то, обходился. Новая работа совпала с наступлением весны, и запах здоровой прелестной, готовой к соитию омеги пробудил в нём спавшее животное. Несколько раз в год, хотя чаще всего единожды, начиналось это проклятое состояние, когда раскалённая лава течёт по венам вместо крови. Сейчас он лежал, перевернувшись на бок, дышал медленно и прерывисто и думал о том, что же с ним будет. Итачи громко томно вздохнул, и Кисаме поморщился как от боли. Он чувствовал себя так, словно был ранен, и теперь маялся в лихорадке, даже руки слегка подрагивали, его запертая дикая сила сжигала его изнутри. Было жарко. Нестерпимая близость тоскующей стонущей омеги сводила с ума, но он ничего не мог сделать, ему оставалось только переживать это, слушать и стараться самому не дышать слишком шумно. Это было выше человеческих сил…. Кисаме, стыдясь своего поступка, опустил руку вниз и обхватил свой горячий член, который был просто каменно-твёрдым. Тихо, шёпотом ругаясь, он нашёл рядом со своей сложенной одеждой тот платок, который ему дала Миру, и ему было жутко неловко и перед девушкой, и даже перед самим хлопковым платком с кружевной оторочкой, в который максимум могла высморкаться милая омега или та же девушка-бета, но который не был предназначен для крови или спермы. Он совершил несколько движений вверх-вниз ладонью по члену, закрыл глаза, и ему пришлось укусить себя за кисть, чтобы не застонать. А Итачи совершенно не стеснялся, как, впрочем, и его брат и сестрёнка. Да что они, в самом деле, вытворяют там с этим бедным омежкой, что он задыхается от стенаний?!.. Кисаме хотелось просто поскорее кончить, чтобы хоть немного сбросить нервное напряжение, и заснуть уже, он двигал ладонью быстро, крепко обхватив себя. Опять судорожные вздохи, влажные звуки поцелуев, шелестение, низкий шёпот и невнятные страстные мольбы. Внезапно Итачи снова хрипло вскрикнул, наверное, бурно сканчиваясь под этим крепким симпатичным бетой, и Кисаме сам достиг своего апофеоза, вдруг увидев перед мысленным взором полыхнувшее лицо своего хозяина, представив, как он выглядит кончая, как дрожат его ресницы, как он приоткрывает рот, хватая воздух, и слюна стекает с уголка его губ. Они испытали это одновременно и так близко друг от друга.       И вот теперь хозяин смотрел на него. Внезапно пришла мысль, что эти жутковатые тёмные глаза знают всё. Кисаме резко отвернулся и отчаянно покраснел.       Саске подошёл к старшему брату и под руку вывел его из тени на солнце. Они встали недалеко от крыльца под большой старой сливой и о чём-то разговаривали. Младший Учиха держал в своих руках тонкую ладонь, утешительно поглаживал, заглядывал Итачи в глаза и улыбался. Обычно суровое и задумчивое лицо Саске преобразилось в эти минуты. Он не был похож сам на себя. А может быть тогда, сам не зная, что светится от любви, он был собой настоящим. Итачи чуть приподнялся и поцеловал Саске в лоб. Потом альфа наклонил цветущую ветку, Итачи привязал к ней тонкую красную бумажную ленту, и оба они скрылись в доме.

***

      На следующий день в усадьбе пошла полным ходом подготовка к отбытию. По двору ходило много незнакомых простолюдинов, поэтому Кисаме не видел объект своей защиты ни утром ни в обед. Итачи где-то укрылся и на глаза не показывался. Хошигаки выразил Саске свою тревогу по этому поводу, но тот сказал, что тонкости собственно процесса охраны нужно ещё будет обговорить, а пока он должен помочь со сборами.        Саске и Кисаме вошли в тёмное помещение арсенала и Учиха зажёг свет.       — Вот, — сказал он, — стойку освободили специально для тебя. По территории усадьбы можете передвигаться налегке, но, пожалуйста, — Саске сделал весомую паузу, — если соберётесь куда-то со двора — чтоб ты был вооружён до зубов и глаз с него не спускал.       Хошигаки невесело хмыкнул, найдя упоминание зубов ироничным — при желании он легко мог загрызть человека.       — Напомни-ка мне, у Самехады диаметр цоколя в кристалле — три? — спросил Саске задумчиво, открывая электрический щиток в стене.       — Да, её питают точно такие же кристаллы, что и твой Молниевый клинок, — ответил Хошигаки, складывая своё оружие на отведённую ему стойку. — Их, правда, нужно сразу несколько, но, как ни странно, энергии она жрёт меньше, чем твой меч.       — Это хорошо, а то у нас здесь входы только под третьи кристаллы…       Саске выкрутил из гнезда кристаллический аккумулятор и вернул его на место — в рукоять своей катаны, затем активировал подачу питания, и по лезвию пробежало несколько высоко звенящих фиолетовых электрических разрядов.       — Вообще-то собственное имя этого меча — Чидори, — заметил он, отключая энергию и убирая катану в ножны. — Из-за звука, что он издаёт, когда работает. Такие мечи изготовляет только один мастер, родом из Конохи…. — Саске развернул клинок эфесом к Хошигаки. Рукоять обтягивалась кожей ската, которая виднелась из-под шёлковой оплётки, а на металлическом навершии значилось клеймо оружейника. Это были знаки каны: «хэ-но-хэ-но-мо-хэ-дзи».       — Загадочно, правда? Это фамильная ценность, он достался мне от отца.       — Хм, действительно… Создаётся впечатление, будто мечи куёт огородное пугало…       Хошигаки нерешительно нахмурился, но всё же нашёл эту ситуацию и неформальную обстановку подходящими для вопроса, который он давно хотел задать Саске.       — Если ты собираешься перебраться в столицу, Саске-доно… — начал он осторожно, — то почему не хочешь взять старшего брата с собой? Там, где собрался весь свет, ты Итачи-сама в два счёта выдашь замуж за какого-нибудь состоятельного генерала, разве нет? Это приблизит тебя к твоей цели — возродить клан.       Саске долго молчал, и Кисаме уже подумал было, что сболтнул лишнего. Но Учиха как-то печально нахмурился и проговорил, глядя вдаль:       — Это правда, Итачи засиделся в невестах. Но…. Я просто не хочу, чтобы он был частью того общества. После войны мы жили какое-то время в Конохе, обращались в тех кругах, и постоянно на сборищах все эти даймё, и генералы, и их жёны, и их подчинённые, все они смотрели на нас и шептались. Вон они — тот клан, что не представляет больше опасности. Учиха, которые были так грозны, но больше не являются военной силой…. Они смотрели на нас, как шакалы на мёртвого льва. Я — мужчина, но даже мне было больно слышать смех за спиной. Если я привезу в это змеиное гнездо Итачи, это будет равносильно тому, если бы я выставил его на продажу. Конечно, нам сейчас как никогда важно составить выгодную партию и заключить полезный союз, но я не хочу торговать своим братом! Он появится в свете, и все поймут, что это означает!.. «Пожалуйста, кто-нибудь, возьмите меня, так как мой брат не в состоянии более меня защищать» …. Не представляю его там, под жадными похотливыми взглядами! Это было бы унизительно для Итачи, а я никогда не смогу подвергнуть его такому позору. — Саске шумно задышал, а потом скептически хмыкнул и добавил: — Я сам-то только и делаю теперь, что выслуживаюсь перед Сенджу. Хорошо, что она, кажется, ко мне благосклонна…       — Что ж, ясно… — проговорил Кисаме задумчиво, — везде замешана политика.       Саске внезапно улыбнулся и сказал совсем другим тоном:       — Договорные браки — это слишком меркантильно. Я надеюсь, что Итачи выйдет замуж по любви!       Кисаме не смог не ответить на улыбку, но с удивлением уловил в голосе и выражении лица молодого Учихи, кроме надежды и радости, какие-то растерянные нотки и, что странно, почти страх.       — Ха, в самом деле? — спросил Кисаме только по тому, что почувствовал необходимость поддержать беседу.       Саске перевёл взгляд на Кисаме и сказал:       — Похоже, дело идёт к тому, что я заключу брак раньше своего старшего брата.

***

      Вечером того же дня зоркий взгляд Саске заметил крупную промелькнувшую тень, и на шест над птичником сел большой пёстрый ястреб-перепелятник. Саске надел перчатку и подозвал птицу свистом. Ястреб принёс в футляре на лапке письмо из Конохагакуре, которое Учиха давно ждал. Он вернулся в дом, разворачивая бумагу на ходу, и сел на пол, вчитываясь. По случаю хорошей погоды окна и задние двери были растворены настежь, и комната продувалась насквозь тёплым весенним ветром, который только в это время года бывает таким упоительно ароматным. А может быть это было от того, что ветер дул из сада, а в саду гулял Итачи. Саске справедливо согласился с тем, что Хошигаки выполняет свою работу, если предмет его охраны находится в зоне видимости. Итачи с Миру ходили по той части сада, что располагалась за домом, и осматривали плодовые деревья на предмет болезней и зимнего ущерба, а потом обосновались в чайном домике. Самураи заняли просторную комнату на двенадцать татами, временно приспособив её под арсенал. Учихи со всей тщательностью проверяли своё оружие и амуницию. Тут же складировалось всё, что может понадобиться в дороге и на месте назначения.       Хошигаки тоже припрягли помогать. Теперь он сидел поближе к галерее, положив на колени пластинчатый доспех Саске, состоящий из кирасы и массивных наплечников, и перешнуровывал на нём завязки. Время от времени поднимал взгляд от работы, и в эти моменты был в самом деле похож на сторожевую собаку, которая обеспокоенно ищет хозяина.       Саске вздохнул, но не печально, а взволновано. Хошигаки покосился на него, но ничего не сказал из деликатности. Суйгетсу же особой церемонностью не отличался и прямо спросил, о чём пишут из столицы. Саске как-то растеряно улыбнулся и сказал:       — Карин передаёт привет от Харуно-сан…       — Харуно-сан? — задумчиво проговорил Кисаме, пытаясь вспомнить, знакома ли ему эта фамилия. — Кто это?       — Харуно Сакура, — тихо ответил Саске, — моя невеста.       — Надо же, какое удивительно красивое имя.       — Она сама ещё более красивая, чем её имя.       — Разве ты с ней уже знаком, Саске-доно? — спросил Хошигаки.       — Пока нет, но я видел её несколько раз… Издалека. Но этого достаточно.       Кисаме не стал спрашивать достаточно для чего. Тем более, что он, кажется, понимал Саске, и это его жутко пугало.       — А мне? — воскликнул Хозуки обеспокоенно, — мне Карин-тян передаёт привет?       — Нет, — ответил Саске, вчитываясь и думая о своём. Хозуки заметно расстроился.       — Значит так, — заявил Учиха, сворачивая послание, — я думаю, послезавтра мы переберёмся в Аонахару, а уже через два дня выдвинемся в Коноху.

***

      Утро следующего дня стало для Кисаме таким же насыщенным хлопотами и поручениями, что и весь предыдущий день. Это был четверг — день стирки, поэтому женщины и Итачи, сосредоточились у летней кухни, где грелась вода, а между деревьями, как провода, протянулись верёвки. Через какое-то время Кисаме обнаружил, что пространство заднего двора от основной хозяйственной части отгорожено занавесом — между стеной кухни и деревцем магнолии лежал длинный бамбуковый шест, а на нём на кольцах висело широкое и длинное тёмно-вишнёвое покрывало. Понятно было, что ткань повешена для того, чтобы никто посторонний случайно не забрёл туда, но что следовало делать ему — телохранителю?       Растеряно вздохнув, мечник встал рядом с занавесом и прислушался. Там возле колодца раздавался плеск воды, и кто-то с шумом встряхивал мокрую ткань.       Пахло дымом и свежими сосновыми дровами, в доме прислуги собирались готовить обед. Настороженно отмечая все текущие запахи, Кисаме не услышал, а ощутил, и не столько за счёт обоняния, сколько каким-то шестым чувством, что с противоположной стороны к покрывалу подошёл Итачи. Он подошёл и остановился очень близко, ткань качнулась от ветра, и Кисаме увидел край чёрного подола и убедился в том, что хозяин от него на расстоянии одного шага. Он молчал, но альфе вдруг показалось, что он чего-то ждёт. Эта ситуация нервировала, потому что Хошигаки понятия не имел, что следует делать, но в то же время интриговала, ведь это можно было засчитывать как знак внимания со стороны Итачи-сама, разве нет? Он косвенно дал понять, что знает, что его телохранитель здесь, поблизости. В задумчивости, Кисаме рассеяно поднял руку и потрогал ткань занавеса, и вдруг ощутил с той стороны ответное касание. Сквозь тонкое покрывало он почувствовал своей рукой тепло пальцев Итачи. Тот нажал сильнее, их ладони соприкоснулись полностью. Кисаме обмер как от испуга, до него донёсся вздох, и тёплая призрачная рука исчезла.       Хошигаки стоял, переживая этот момент. С ним делалось что-то странное. Правая рука у него всё ещё дрожала, а в душе всё как-то онемело от потрясения. Это было именно эмоциональное потрясение, и мечнику это очень не нравилось. У него никогда раньше не дрожали руки, чего бы ему ни приходилось этими руками делать. Он разозлился на себя, отметив, что последнее время не собран. То, что виной его смутного состояния является его хозяин, Кисаме в голову не могло прийти, поскольку существо по ту сторону было для него всё ещё не вполне реальным.       Подошёл Саске и внимательно оглядел Хошигаки, который, задумчиво прищурившись, таращился на свою ладонь, будто впервые её видел. Саске заглянул за штору и поманил Хошигаки с собой.       — О-нии-сан, — позвал Учиха.       Итачи появился из-за гирлянды развешенного белья. Рукава кимоно у него были высоко подвязаны, как и волосы, собранные в низкий хвост. Итачи был как обычно совершенно спокоен, но, увидев своего телохранителя, распустил рукава, словно стесняясь своих обнажённых рук.       — Разрешаю тебе находиться с ним в одной комнате, пока меня не будет, — сказал Саске, показывая на Хошигаки.       Итачи опустил глаза.       — О-нии-сан, ты меня понял? Я хочу, чтобы этот парень сопровождал тебя повсюду. Ты должен вести себя так, как если бы это был я. Тебе нечего стесняться. Он теперь твой защитник, поэтому если вас увидят вместе, в этом не будет ничего предосудительного… И никто не посмеет и слова сказать!..       Итачи побледнел и нахмурился. Некоторые, действительно, могли бы сказать, что это противоречит общепризнанному светскому этикету, но Саске имел радикальный взгляд на такие вещи, как слишком уж костные традиции. И Кисаме оставалось только благодарить за это небеса, иначе так бы ему и быть ронином.       — Тебе ясно? — спросил Саске уже почти сурово.       — Да, брат, — ответил Итачи.       — Вот и славно…. Посмотрите друг на друга.       Кисаме, который тоже смотрел в землю, поднял взгляд и в третий раз встретился с этими непроницаемыми чёрными глазами, глубокими, как ночное небо.       — Молодцы, — Саске довольно улыбнулся и упёр руки в бока. — Просто представь, что он, — сказал он, обращаясь к Итачи, — твоя собака. Огромный такой бойцовский пёс.       Хошигаки бросил взгляд на младшего Учиху растерянный и удивлённый. Слышать такое было оскорбительно для представителя самурайского сословия, но Саске поглядел в ответ так тепло, и в этом взгляде было столько мольбы о понимании, что Кисаме тут же смирился.

***

      — Послушай, Саске…. — сказал Шисуи, решившись, — Цунаде обязала тебя предоставить трёх конных лучников с сопровождением, ну так…. Теперь на тебя работает этот парень, так возьми его с собой вместо меня! Он же самурай, умеет всё, что нужно уметь. Не оставляй его с Итачи, умоляю.       — Шисуи, — проговорил Саске таким тоном, что Шисуи умолк и взволновался, — ты не сможешь охранять его вечно. Я понимаю, что вы с сестрой очень любите его… Но он вам не принадлежит. Когда-нибудь кто-то другой станет его хозяином, и тебе придётся свыкнуться с этой мыслью.       Бета вздохнул и печально улыбнулся, хотя улыбка эта выражала почти что боль.       — Я просто очень хочу, чтобы Итачи-сан был счастлив.       Сейчас Шисуи было восемнадцать лет, и он ещё ни разу не принимал участия в настоящих сражениях. Тогда, когда Учиха помогали Сенджу подавлять мятеж, он был четырнадцатилетним мальчишкой. «Быстро же летит время! — подумал Саске, — мне тогда было столько же, сколько ему сейчас, а теперь он — моя опора… Кажется, что это случилось только вчера!.. Нет, пожалуй, Шисуи не поймёт, попробуй я объяснить».       — Я тоже, — сказал Саске. — Это всё, чего я хочу. И я всё для этого сделаю. Ты мне доверяешь, Шисуи?       — Как я могу не доверять тебе, старший брат?       — Я рад это слышать.       Они вошли на крыльцо. Уже стемнело. В комнатах зажгли свет, и вокруг матовых стеклянных плафонов танцевали ночные мотыльки и мошкара.       — А, Шисуи-доно, — проговорил Хошигаки, обернувшись, — а я как раз закончил.       — О! — бета явно удивился, увидев свои доспехи, — ты выровнял шнуровку? Прекрасно смотрится!       — Да, и перевязал узлы немного по-другому, — сказал наёмник, — надеюсь, у вас нет определённого регламента на этот счёт…. Потому что так будет удобнее.       Плетение, соединяющее между собой пластинки ламеллярного доспеха, было аккуратно выровнено и подтянуто. На груди, под лакированной кирасой, которая не даёт тетиве лука цепляться за сегменты, это было, правда, не видно, но зато набедренные части выглядели не так растрёпано, как раньше. К тому же Кисаме не только завязал классическим бантом агэмаки шнур, который соединяет наплечники, но и красивыми узлами прикрепил к нему побочные шнурки, которые мешают подвижным наплечникам съезжать вперёд.       — «Уволь его, уволь!» — сказал Саске спокойно, — вот ты можешь завязывать такие узлы? Я, например, нет.       Хошигаки усмехнулся:       — В Киригакуре все умеют вязать узлы.       — Научи! — сказал Шисуи, — развяжешь, и покажешь мне как надо, ладно?       — Хорошо, — отозвался Кисаме очень доброжелательно, — это проще, чем кажется!       — Подождите, ребята, нужно сказать пару слов относительно прямых обязанностей, — заявил Саске и повернулся к наёмнику, слегка хмуря брови. — Кисаме-сан… Не думаю, что вам на самом деле нужно опасаться чего-то, но на всякий случай вечерами обходи территорию. У тебя на обнаружение укрытий и на засады глаз намётан, думаю ты сразу узнаешь есть ли в окрестностях кто-то посторонний или нет… Сомневаюсь, чтобы кто-то рискнул покуситься на Итачи, потому что враг нашей семьи автоматически становится врагом Сенджу, а такого счастья никому не пожелаешь. Оставаясь здесь, в уединении, Итачи находится куда в большей безопасности, чем будем мы в столице, если справедливо взвесить все риски… Но всё-таки, посматривай по сторонам, когда будете бывать не дома. Отморозков на свете много.       — Так точно, — ответил Кисаме коротко.       Саске внимательно посмотрел на него, и снова Кисаме увидел не вполне обычное выражение на его лице. Такое, какое бывало у него, когда они участвовали в подавлении восстания в бунтующей южной провинции — растерянное, чуть испуганное, но дружелюбное.       — Я не сомневаюсь, что ты отдашься своей службе полностью, — сказал Саске, — потому что от того, хорошо ли ты справишься, зависит твоя честь.       В этот момент Кисаме словно вернулся на много лет назад во времена до войны в стране Вод. В те времена, когда его фамилия и положение ещё что-то значили. Он понял, что, не смотря на пережитый Хошигаки позор изгнания, Саске считает его равным себе.       — Будь спокоен, — сказал он. — Теперь то, что дорого тебе, так же дорого и мне, Саске-доно. Я тебя не подведу. И я никогда не забуду, что ты для меня сделал.

***

      Рано утром растворились парадные ворота, и четверо воинов, снаряжённые для дальнего похода, седлали коней. Братья и сестра попрощались с Итачи ещё в доме, но Саске, когда уже взобрался в седло и двинул лошадь прочь со двора, увидел, что Итачи, поспешно растворив двери, появился на веранде.       Запыхавшийся старший брат нагнал их у ворот.       — Саске! — позвал он, — подожди!       Итачи держал обеими руками и прижимал к груди чёрную ворону с кожаным ремешком на лапке.       — Саске, вот… — выдал он, отдышавшись. — Пожалуйста, возьми Борт* с собой, она принесёт мне письмо от тебя, чтобы я знал, что вы добрались благополучно.       — Ох, нии-сан!.. — проговорила Изуми и закусила нижнюю губу.       Она, Шисуи и Суйгетсу выехали на дорогу, чтобы не длить прощание и подразумевая, что Саске их догонит.       Подошёл Хошигаки, принеся для Борт плетёную из лозы клетку, и, вопросительно посмотрев, прикрепил её к седлу.       — Выпускай её размять крылья, хорошо? — попросил Итачи, — но не спускай с поводка, а то она вернётся домой.       — Спасибо, братец, — сказал Саске, тронул лошадь и обернулся напоследок.       Итачи стоял, зябко скрестив руки на груди, ветер трепал его длинные волосы, то и дело бросая тонкие пряди на лицо. За его плечом возвышался Хошигаки — сильный, надёжный, как всегда имеющий расслабленный и умиротворённый вид. Но Саске видел, что в глазах у наёмника не только уверенность в себе и обещание, но и буря не вполне оформленных и диких эмоций.       «Идеально», — подумал Саске.       На отцветающей сливе покачивалась на ветру красная лента с надписью «счастливой дороги».

***

      Они добрались благополучно.       — Об одном прошу, — сказал Саске своим спутникам, которые, в отличие от него самого немного волновались, — ведите себя прилично.       Они были приглашены предстать пред светлые очи принцессы Цунаде. Для Изуми это был первый официальный визит и первая встреча с сёгуном вообще, а Суйгетсу просто слегка нервничал, хотя и маскировался под напускной беспечностью.       Замок Сенджу, вокруг которого за несколько столетий и разрослась Конохагакуре, был величавым комплексом, огороженным широким рвом и стеной, с сохранившейся частью древней рощи внутри двора. Многоэтажная пагода центрального здания и главная башня, перекликаясь белизной и зеленью черепицы, словно парили над тёмными сосновыми кронами и нежно розовой массой сакуры в самом цвету. Учихи миновали ров по мосту, а за массивными воротами с изображением жёлтой хризантемы их уже ждали. По довольно широкой и прямой аллее, мощеной камнем, от парадной лестницы дворца двигалась целая встречающая делегация — человек, наверное, пятнадцать. Это были слуги, почётные представители сёгуна, а также представительница Саске, которую он оставлял в столице, — Узумаки Карин.       — Саске-сан! — воскликнула Карин, — ну надо же, как всегда пунктуален!       Девушка поклонилась своему сюзерену и его родне.       — Большая честь быть приглашённым в гости к Цунаде-химе, — ответил Учиха, — Не хотелось бы заставлять её ждать.       Карин встала полу боком к женщине, с которой пришла. Женщина, судя по прекрасным и даже с виду чрезвычайно дорогим одеждам, была высокопоставленной особой. Это оказалась маленькая стройная омега, (как понял Саске, украдкой глубоко вдохнув, когда ветерок подул в его сторону), пахнущая ландышами. На ней было синее, с переходом от насыщенно-василькового в бело-голубой, кимоно, с вытканными ветвями яблони с крупными цветами на подоле и длинных рукавах. Нежно золотистый пояс оби обхватывал её стан, нижние одежды так же имели золотой рисунок, а волосы, длинные-длинные, снизу схваченные тесьмой, были совсем белоснежными. Она держала в руках лёгкий зонтик, а лицо её скрывала фарфоровая маска с изящными прорезями для глаз.       — Госпожа Кацую, позвольте порекомендовать, — проговорила Карин, поочерёдно указывая на пришедших, — Учиха Саске, Учиха Шисуи, Учиха Изуми, Хозуки Суйгетсу.       Все представленные низко поклонились.       — Рада знакомству, — раздался тихий приветливый голос, — позвольте и мне представиться… Сенджу Кацую, средняя жена Цунаде-сама.       И женщина ответила на поклон.       — Огромная честь познакомиться с вами, Кацую-сама, — проговорил Саске чинно, а сам подумал: «Пресвятые небеса, жена Цунаде! Неудивительно что с ней столько вооружённой охраны и фрейлин». Ещё ни разу ему не доводилось видеть ни одну из драгоценных омег сёгуна.        — Пожалуйста, пройдёмте в сад, — позвала Кацую, направляясь в сторону замка, — моя госпожа сейчас на совете министров, но ждёт не дождётся, когда же сможет принять вас, Саске-сан. Цунаде-сама попросила меня встретить и занять вас, до тех пор, пока она не освободится.       Саске пошёл ровно на пол шага позади Кацую, но не слишком близко к ней.       — Чёрт, я всё забыл, — тихо проговорил Шисуи не меняя невозмутимого выражения лица, хотя в душе уже начал паниковать.       — Всё верно, — так же тихо зашептала Изуми в ответ, — мы должны идти позади Саске, потом Карин, компаньонки Кацую-сама, Хозуки, потом слуги, а охрана — двое впереди и двое чуть позади своей госпожи.       — Только бы не облажаться где-нибудь…       — Ничего, братик, — Изуми нервно хихикнула, — просто смотри на меня и делай как я, в случае чего.

***

      Кацую отвела гостей в уединённую часть парка, там солнечные лучи рассеивались сквозь сосновые ветви, и пахло сыростью, мхом и хвоей. Среди золотистых стволов стояла просторная беседка, увитая светло серыми волнистыми лозами глицинии. Цветы ещё не проснулись, но нежные прозрачные листочки уже начинали показываться, украшая собой заросли. В беседку подали зелёный чай. К счастью для младших Учих, Итачи в своё время научил их всем тонкостям церемонии, и они не ударили в грязь лицом, проявив изящество и вежливость в беседе. Кацую-сама проводила церемонию и разливала чай, и она была настолько хорошей хозяйкой, и у неё был такой кроткий ласковый голос, что скоро все забыли о своей скованности и смущении перед настолько важной особой, как жена сёгуна. Из беседки была видна часть леса и маленький уютный тенистый пруд на переднем плане. Ирисы, нарциссы и водосбор ещё не зацвели и только-только показали над землёй свою кружевную зелень и мечевидные листья. Папоротники разворачивали ажурные перья, закрученные в улитки. Пруд окаймляли большие круглые валуны, сплошь покрытые изумрудным мхом, и кое-где на кочках и на каменных фонарях сидели такие же зелёные каменные лягушки.       — Как умиротворяюще выглядит вода, — проговорила Изуми.       — Это моё любимое место, — отозвалась Кацую, — здесь сохранилась часть первозданной природы. Совсем немного добавлено от меня.       — Тут, наверное, водятся и настоящие жабки? — спросила девушка.       — Да, — Кацую тихо засмеялась, — но, признаться, я их боюсь самую малость. А ещё в пруду живут тритоны.       Цунаде-химе так и не присоединилась к чаю, поэтому хозяйка и гости пошли прогуливаться по саду. Кацую и Изуми отправились проверить, проснулись ли тритоны, а Саске отойдя от своих спутников вдоль по дорожке вдруг заприметил на соседней аллее нечто мелькнувшее и тёмное. Карин интересовалась у Шисуи как дела у старшего Учихи, нарочито не замечая Суйгестсу. Машинально слушая их голоса, Саске всё дальше углублялся в сад и вот, наконец, вышел с извилистой боковой тропинки, что вела к чайному домику, на прямую аллею, обсаженную старыми вишнями с обеих сторон. В конце аллеи довольно далеко от Саске стояла фигура в кимоно с чёрным подолом и рукавами. Внезапно налетел резкий и сильный порыв ветра, раскачал ветви деревьев, и с буйно цветущих сакур сорвало целую метель вьющихся лепестков. Вихрь бросил пригоршню цветов альфе в лицо, и донёс до него аромат дикого шиповника. Саске вздрогнул. Теперь не оставалось сомнений в том, что это была она — его невеста, потому что только она одна во всём дворе Сенджу пахла дикими розами. Саске жадно вгляделся. У Харуно-сан нежно-розовое сверху и чёрное снизу платье перехватывалось золотистым оби и покрывалось диагональным растительным орнаментом. На поясе было что-то зелёное, должно быть, шёлковый шнурок. Очередной порыв качнул её тяжёлые длинные волосы чудесного розового цвета и понёс от неё в сторону Саске позёмку из кружащихся опавших вишнёвых лепестков. Харуно-сан закрыла лицо веером и свернула с аллеи на боковую тропинку. Учиха знал, что не должен, но тонкий аромат её тела, так сильно напоминающий о летнем зное, манил преследовать девушку. Хоть посмотреть на неё ещё чуть ближе… Они пока не были представлены друг другу и не могли разговаривать и находится наедине. Но всё же… может быть хотя бы вдохнуть её запах… Саске быстрым шагом устремился к тому повороту, за которым за стволами деревьев скрылось чёрно-розовое кимоно, и чуть было не столкнулся с Сенджу, которая внезапно вышагнула ему навстречу.       — Куда? — спросила Цунаде.       Саске ахнул, шарахнулся назад, но тут же приобрёл свой постоянный невозмутимый вид и серьёзное выражение лица.       — Цунаде-сама, — сказал он и поклонился.       Она усмехнулась и вперила в него свои ястребиные глаза:       — Ты смотри! Учиха Саске преследует незамужних барышень прямо в моём саду!.. Впрочем, для этого ты сюда и явился — познакомиться с моей протеже.       Саске всегда слегка робел рядом с этой крупной агрессивной альфой. Цунаде-химе переживала сейчас самый расцвет жизни, ей было что-то около сорока лет, и всякий, кто видел её, чувствовал, как она пышет неудержимой энергией. О да, сёгун, которая вела настолько активную военную политику и так жестоко подавляла любое проявление непокорности могла внушить страх. И она была блистательна, со своими золотыми косами и тёплыми янтарными глазами. Считалось, что даймё Сенжду ведут род от древних императоров, поэтому и носят хризантему на гербе дома. Воистину Цунаде была словно Аматерасу — воплощение солнца.       — Конечно, всё должно быть официально, но… — она жестом позвала Учиху за собой, и они вдвоём свернули на тропинку, — я вас представлю друг другу прямо сейчас, кто мне запретит?

***

      К концу третьей недели марта сакуры полностью распустились и в усадьбе Учиха.       С тех пор, как Саске отбыл, Итачи и его телохранитель едва ли обменялись парой слов, хотя Хошигаки молча и упорно преследовал хозяина всюду. «Конечно, — думал он по началу тоскливо, — с собаками не разговаривают». Но потом привык к молчанию, и скоро его вполне устраивало то, что он, по крайней мере, может сколько угодно смотреть на Итачи.       Хошигаки уже чувствовал, что с ним случилось непоправимое, но по простоте душевной, ещё не осознал этого. Как человек, который занимается самообманом и не хочет поверить в то, что заболел. У Хошигаки было всё отлично. Единственное, что вид розовых цветов слегка тревожил его совесть, и он иногда замирал от воспоминаний о том, как буквально год назад, когда он на свой страх и риск униженно просился на службу к одному двору, и ему отказали, чуть было не наделал ужасных глупостей.       Вечером Итачи вышел в сад, и Кисаме вышел вслед за ним. Учиха сел на замшелую деревянную скамью возле колодца и долго-долго смотрел на цветущие деревья и на розовеющие облака, которые были сами как горные склоны, покрытые сакурой. Наёмник стоял чуть в стороне, прислонившись плечом к павловнии, которая тоже набирала цвет. В тот вечер случилось необычное, потому что Итачи заговорил как ни в чём не бывало. Кисаме удивился бы меньше, если бы заговорила его ручная ворона, но виду не подал.       — Отец посадил эту павловнию, когда я родился, — сказал Итачи. — Чтобы потом, когда я выйду замуж, из древесины изготовили сундук для приданного. Это было двадцать пять лет назад.       — Такой обычай? — спросил Кисаме, посмотрев на Учиху. — А в Киригакуре их садят возле дома для привлечения удачи.       — Да, говорят, что феникс садится только на павловнию… Кстати, её ещё называют кири… Интересно, почему?       — Может потому, что когда она цветёт, роща как будто в тумане?       Разговор затух. Кисаме стало неловко, но прошло минут десять, и он успокоился и снова задумался. Он видел боковым зрением, что Итачи не смотрит на него, а продолжает наблюдать цветы. «Теперь он не стонет вечерами, и я забыл, насколько у него прекрасный голос».       — Тебе нравится, Хошигаки-сан? — вдруг спросил Итачи.       — Что? Ханами?       — Да.       — Да. Нравится. В прошлом году я наблюдал ханами в горах. Это… вдохновляюще, красиво… Не удивительно, что люди пишут столько стихов именно про сакуру! Считается, что сакура означает мужество и смирение перед смертью. Но… когда смотришь на весенние цветы год за годом, со временем перестаёт казаться грустным, что они осыпаются так быстро. Просто… наверное, после тридцати понимаешь, что видел это уже много раз, и очень скоро увидишь снова. Тем более, что летом и осенью есть и другие цветы. А ещё клёны и снег.       «Не много ли я болтаю? — подумал Кисаме, внезапно насторожившись. — Вдруг он меня вообще не слушает?» Он взглянул на Итачи, увидел его огромные чёрные глаза и, не выдержав, опустил взгляд. «Мне всегда говорили, что для воина есть только три достойных пути на тот свет: в бою, защищая сюзерена и от собственной руки. Как бы я хотел, чёрт возьми, умереть за эти глаза!»       — Так я об этом не думал… — прошептал Итачи. — А ведь и правда…       — Но всё равно грустно, если дерево умирает навсегда, — сказал Кисаме, вспомнив прошлый год, своё абсолютное одиночество и ту страшную апатию, которая владела им. — У нас дома, в Кири, была книга в библиотеке, она мне очень нравилась. Сборник дзисэй разных выдающихся личностей прошлого с комментариями. И там была история, которая запомнилась мне больше всего… Она об одном старом самурае, который был таким старым, что пережил всех своих близких и потерял на войне всех своих детей. Он был совершенно одинок и жил в хижине в горах, и единственным его товарищем было дерево сакуры, ещё более древнее чем он. Эта сакура была особенной — она зацветала в один и тот же день, поэтому старик назвал её «вишня, цветущая шестнадцатого дня» — Йу-Року-Сакура. Но однажды она не зацвела.       Хошигаки снова посмотрел на своего хозяина. На лице Итачи было сосредоточенное внимание и даже, кажется, интерес.       — Почему? — спросил он. — Она умерла?       — Возможно так бы и случилось, но самурай предложил смерти другой вариант. Он устроил обряд замещения, чтобы умереть вместо неё. Он пришёл в сад, написал стихотворение и по всем правилам совершил сеппуку.       — И что сакура? Она ожила?       — Да. Говорят, на следующий день она расцвела.