Цветочные карты

***

      — Всё хотела у тебя спросить, — проговорила Цунаде, слегка хмурясь, — ведь эта рыжая омега из Узумаки, так?       — Карин? Да, — ответил Учиха.       — Как она к тебе попала, Саске-кун? Это вообще довольно странно, что омега не замужем ходит сама по себе и нанимается на службу.       — Да, это не совсем нормально, — согласился Саске, — но так уж получилось… У Карин действительно нет пока альфы, которому бы она принадлежала, но я обязался её защищать. Что оставалось делать? Она сбежала из дому и попросила покровительства.       — Серьёзно? Таки сбежала?       Саске кивнул.       — Она не робкого десятка, — сказал он. — Как и Итачи не похожа на изнеженных столичных омег… Я бы даже сказал — злющая девчонка. Её хотели выдать замуж, но она взъерепенилась. Решила, что может жить своим умом и, узнав, что я беру на работу кого попало, пришла ко мне. Я не против, пока она полезна… Да и не выгонять же мне её на улицу. Хоть она и самостоятельная, но все же омега.       Цунаде добродушно рассмеялась.       — Слухи о тебе распространяются всё дальше, Учиха! И, кстати, раз уж речь зашла о ком попало!.. Расскажи-ка мне о этом Хошигаки, которого ты нанял для брата.       Саске задумался, помолчал некоторое время и начал так:       — Вы помните, Цунаде-химе, как четыре года назад мы попали в окружение под Хигасицуямой? — В его тоне не было вопроса, и он сцепил руки в замок.       — Конечно, Учиха, — хмыкнула сёгун. — Я же там была.       Оба помолчали, вспоминая ту ночь. Возможно, только по тому, что Цунаде была там, им удалось более-менее организованно отступить и вырваться-таки из котла. У Саске тревожная складка залегла меж бровей, но он, подумав, продолжил:       — Тогда я решил было, что мои дни сочтены. И я бы погиб или, что ещё хуже, попал бы в плен. До сих пор, вспоминая тот день, я думаю, что спасся лишь чудом. Я вспоминаю, и жуть берёт от того, что всё могло случиться иначе. Малейшая несостыковка событий… — он вздохнул и снова стал спокоен и отстранён. Даже усмешка появилась на губах. Цунаде не могла винить его за мимолётную слабость — многие его друзья и родные так и остались там, под Хигасицуямой.       — Мой конь пал, — продолжил Учиха, — и меня придавило к земле. Когда я понял, что он запинается не из-за того, что мы продирались по ужасной грязи и бездорожью, а потому что ранен, я спрыгнул с седла, но в тот же момент лошадь завалилась на бок и меня просто погребло под её боком. Я тогда сломал несколько рёбер, но обнаружилось это, конечно, много позже. Тогда же я понимал, что беспомощен и обездвижен, потому что нижняя часть моего тела под неподъемной тушей, и я просто тону в жидкой грязи… Дождь тогда хлестал которые сутки подряд.       Цунаде задумчиво, но энергично покивала.       — Я видел, как наши отступали. Это было больше похоже на бегство… Шумела вода. Было темно, только редкие вспышки молний освещали ту затопленную низину, и скоро я уже не понимал свои или чужие двигались мимо меня. Кавалерия смогла прорвать окружение. За ними отступали пешие отряды наёмников. Мельком я увидел Хошигаки, который прошёл метрах в десяти, и ещё нескольких пехотинцев. Понятно было, что люди бежали, спасая свои жизни, и я не надеялся, что кто-то остановится, чтобы помочь мне, но крик сам вырвался из меня. Хошигаки скользнул по мне взглядом и скрылся из поля зрения. Сверкнула молния, потом, почти сразу, прогрохотал оглушительный взрыв грома, и мои крики затерялись в нём. Я сам себя не слышал… Только чувствовал, что тону в болотистой почве — тяжелое тело моего коня утаскивало меня на дно, а вода скапливалась в той луже, где мы лежали, и всё прибывала, смешиваясь с кровью. Хуже момента в жизни я даже припомнить не могу. Потому что тогда я отчаялся. Не такой смерти я себе хотел. — Саске поднял взгляд на сёгуна, и она понимающе ухмыльнулась.       — И что же? Этот наёмник из Кири вернулся? — спросила она.       — Да. Он вернулся, мокрый, грязный, с лицом, на котором был такой же, наверное, ужас, что и на моём лице. Он крыл меня самыми последними словами, не умолкая ни на секунду, но при этом, используя свою недюжинную силищу, этот парень смог отвалить в сторону труп лошади и вытащить меня. Я видел какой болью искажалось его лицо, когда он совершал каждое физическое усилие — он уже был ранен в предплечье, и рукав у него был весь окровавлен… И, тем не менее, он не только освободил меня, но и, страшно ругаясь, помог мне подняться. Он, как и я, не носил дополнительную пластину бронирования на спине… Глупость, но, её ведь называют «пластиной труса». А, как известно, воину не пристало показывать спину врагу. Когда ещё ни разу не попадал в такую кошмарную передрягу, кажется, что получится воевать по всем правилам… — Саске рассмеялся. — Потом в полевом госпитале Хошигаки всё повторял, что мы не бежали, а «тактически отступали».       Цунаде важно скрестила руки на своей внушительной груди и снова покивала:       — Да-да, так и было, Саске-кун.       — Одним словом, когда я встал, то тут же упал снова, с головой окунувшись в грязь, поскольку пока лежал придавленный, у меня сильно затекли обе ноги и я просто не мог ни стоять, ни идти. Тогда казалось, что пролежал я минут пять не больше… В таком стрессе время пролетает просто мгновенно. Хошигаки поднял меня, закинул мою руку себе на шею и поволок. Чуть ли не в тот самый момент стрела прошибла его ламелляр и вошла ровно под правую лопатку. Слава небесам, что удачно — почти навылет, так что её легко удалось потом извлечь, и не задев артерий. Но, несмотря на ранения, он вытащил меня оттуда. Тогда-то мы и подружились.       — Хм… Ты мне раньше не рассказывал, как чуть не утонул в луже.       Саске смущённо пожал плечами:       — Это не та история, которую хочется рассказывать. Хоть вы и вышли победителем в войне, Цунаде-сама, но бой в той долине мы проиграли.       Оба они помолчали.       — Объединение провинций всем нам дорого обошлось, — проговорила Цунаде, наконец, — но длить междоусобные стычки и дальше было просто немыслимо. Кто-то должен был это сделать, иначе страна просто перемёрла бы от голода.       — Сомневаюсь, что найдётся кто-то, кто сможет вас осудить.       — Ха! Поверь мне, Учиха, найдётся, и таких не мало… Но, хотелось бы сказать ещё раз, — Цунаде посмотрела Саске в глаза и её прекрасное лицо сделалось сострадательным, а взгляд непривычно мягким, — я помню каждого, кто помог мне в этом. Я помню всё, что сделал для меня твой клан. И мне действительно жаль, что вас, детки, осталось так мало.       — Каждый дворянин мечтает умереть за интересы своего господина, — ответил молодой Учиха, — никто из моих павших родственников не пожелал бы себе иной смерти.       — И, заметь, забота о тебе в ответ — это моя обязанность! — сказала сёгун, улыбаясь.       Саске робко улыбнулся в ответ и чуть покраснел, вспомнив, что пришёл в очередной раз увидеться с Харуно-сан. «Однако же, — подумал он, — мы с моим сюзереном стоим друг друга».       — Так и что же, — Цунаде вернулась к теме беседы, — как ты потерял этого парня из виду?       — Хошигаки числился у нас в асигару, — ответил Саске, — мы тогда наняли много народу, не особо разбираясь в чинах и происхождении. Были там и крестьяне, и ронины, и все служили в лёгкой пехоте. После кампании они получили расчёт и были распущены, так что и Хошигаки как-то сам потерялся… Да и честно-то говоря мне тогда было совсем не до поиска союзников. Нам тогда нужно было просто как-то выжить. Сами знаете, даже вернуться назад в родную усадьбу у нас получилось совсем недавно…       — Ну-ну… Но ты, похоже, имел его ввиду.       — Конечно. Беглецы из страны Вод вообще оказались довольно популярными наёмниками среди тех, кто не особо тщательно выбирает союзников. Вот и вы оставили при себе старшего из братьев Хозуки, а ко мне прибился младший… Теперь-то я готов принять вообще кого угодно, не взирая на его прошлое, если он действительно благородный человек. Каждый имеет право на ошибку.       — Но только на одну, — прибавила Цунаде холодно.       — Верно. Только на одну. Но, опять же, часто так бывает, что эта самая одна ошибка последней в жизни и остаётся. Когда мы с ребятами смогли, вашими чаяниями, вернуться в свои владения, я узнал, что Хошигаки обретается где-то в этих же краях, и нашёл его. Несколько раз я пользовался его услугами наёмника, когда он работал один, как синоби, несколько раз я нанимал его в составе ополчения, когда нужно было выбить бандитствующие шайки из моих деревень. Наши отношения с ним улучшались, но что-то мешало мне решиться нанять его на полных вассальных правах… Напрасно, я думаю. Но тогда, всего-то пару лет назад, я был ещё… другим, — Саске неопределённо дёрнул бровью, пытаясь найти слово.       Цунаде молчала, и на её губах блуждала жестокая улыбка. Она с интересом наблюдала за тем, как этот парень копается в своей душе.       — Мне стыдно в этом признаваться даже самому себе, но я и правда испытывал к нему что-то вроде брезгливости. Даже несмотря на то, что обязан ему жизнью. Я слышал, что Хошигаки участвовал в государственном перевороте — по сути, он был изгнан из страны за то, что пошёл против своего сюзерена. А ведь он самурай… Он не должен был жить после такого. Любой уважающий себя воин, если он на самом деле дорожит честью, обязан покончить с собой, будучи изгнанным. А этот парень предпочёл жизнь бродяги… Да, я знал, что восстание в Кири было шагом вынужденным и, ставя себя на место этих нынешних ронинов, понимал, что и сам бы поддержал мятеж… Наверное, я просто боялся осуждения.       — Ты смелый парень, Саске-кун, раз говоришь мне всё это, — заметила сёгун, снисходительно, но ласково. Она знала, что Учиха ей полностью лоялен, и где-то в самом своём суровом сердце с удивлением отыскивала к этому мальчишке глубоко родительское чувство.       — Я смог признать, что это во мне — постороннее. Оно было довольно гадким, это чувство… Я испытал облегчение, когда взял к себе на службу всех этих бродяг: и Хозуки, и Миру, и Карин, не взирая на то, что обо мне могли сказать соседи. Вы, Цунаде-сама, стали для меня в этом примером. И я понял, что должен отдать долг Хошигаки. Правда, оказалось, что я слишком долго с этим протянул…       Цунаде заинтересованно подняла брови.       — Он сильно тяготился своим положением. Хошигаки, видите ли, своеобразный парень. Любой другой, чем он ни занимался бы, да хоть откровенным разбоем! не приобрёл бы себе настолько плохой репутации, какую себе сделал этот ронин. Ох, чего только про него не плели, даже я кое-чему из этого поверил, что и сказалось на моей нерешительности. И, тем не менее, он пошёл ва-банк — решил проситься на службу к клану Хьюга.       — Каков наглец!       — Да, хоть они и сохраняли нейтралитет в последней войне, однако же до сих пор не покорились вашему сёгунату… Они всегда были упрямой семьёй. Но они потому и не вступали до сих пор в открытые конфликты, что не могут похвастаться большой военной силой. Сейчас, пожалуй, не осталось ни одного даймё, который не был жутко ослаблен всеми этими междоусобицами. Каждый стремиться максимум — отогнать стервятников от своих крестьян, чтобы те смогли вырастить хоть один удачный урожай.       — Это верно… — проговорила Цунаде. — Кстати говоря, ходят упорные слухи, что Хьюга собираются объединиться брачным союзом с теми же Узумаки, слышал об этом?        — В самом деле? Нет, не слышал, — сказал Саске, удивлённо хмыкнул и продолжил свой рассказ:       — Союз с Хьюга — это престижно!.. Хошигаки хотел бы служить мне, по его собственному признанию, но он не решился прямо просить меня о покровительстве. Это было бы дерзко, ведь все знают, что Учиха дружат с самим сёгуном. Он знал, что Хьюга нуждаются в хороших воинах и предложил свой меч Хиаши, но тот отверг предложение. Честно сказать, я его понимаю. Не знай я Кархародона из Кири лично, собак бы на него спустил, заявись это на мой двор.       — Да что в нём такого особенного в этом парне? — воскликнула сёгун, хмурясь. — Все так таинственно это произносят: Кархародон из Кири, как будто он на самом деле монстр.       — Вам не доводилось встречать никого из клана Хошигаки, Цунаде-сама? Вы не видели его?       — Нет, Учиха, не могу я знать каждого своего пехотинца в лицо!       — Вы бы запомнили его, госпожа. Он страшен. Два метра роста, полная пасть острейших клыков, взгляд убийцы, который очень сложно выдержать… Он на самом деле куда больше похож на животное, чем на человека. Даже когда стоишь рядом с ним, ощущение, будто рядом большой зверь вроде лошади, такой от него исходит магнетизм. Впрочем, вам ли не знать. Вероятнее всего, я это чувствую, только по тому, что двум альфам вообще сложно выносить слишком долго общество друг друга.       Цунаде расхохоталась:       — Тебя я терплю, Саске-кун!       — Я вам подчиняюсь, — Саске улыбнулся, — это другое… Хм… Короче говоря, Кисаме Хошигаки — чудовище, но сердце у него благородное. За это я ручаюсь головой.       — Это главное, — сказала Цунаде-химе, усмехаясь. — Тем паче, что альфе не обязательно быть красавцем. Мы с тобой — скорее исключение. Так и как же он в итоге попал к тебе?       — Слух о том, что Хошигаки отказали, распространился быстро и дошёл до моих владений. Я, предчувствуя нечто недоброе, активно начал искать этого ронина и, слава небесам, нашёл. Это было довольно зловещее зрелище, скажу я вам. Он сидел и точил вакидзаси. Прекрасно помню этот звук камня по лезвию в полной тишине. Только лепестки, кружась, ложились на землю, и ветер шелестел едва слышно. Хошигаки вообще-то довольно жизнерадостный человек, мне, например, он всегда одной фразой мог поднять настроение, пока мы с ним обретались в госпитале. Но тогда лицо у него было как у привидения. Растерянное, но и решительное, и совершенно пустой взгляд. Меня мороз продрал по коже, потому что я чётко понял, что он для себя решил — жизнь окончена. Пережив такое оскорбление, как отказ от места, самурай ничего более не может сделать, кроме как умереть. Но вот только он, как выяснилось, хотел убить Хиаши и, если получится, всю его родню. Если бы ему каким-то чудом удалось это злодейство, тогда у него не осталось бы поводов длить со своим самоубийством. И он был к этому готов… Что угодно был готов сделать, лишь бы восстановить и сохранить свою аристократическую честь. Вот она — обратная сторона монеты благородства. Он говорил мне, что вернулся и спас меня не потому, что пожалел, а потому, что в уме его появилась мысль: да неужели я, воин, могу чего-то испугаться. Он сказал, что помимо его воли, вопреки страху за жизнь, его тело как бы само остановилось тогда. Он понял, что должен вернуться и спасти товарища, потому что иначе он просто не сможет ужиться с собственной совестью. Смерть для него лучше, чем нечистая совесть. Не правда ли, замечательный образчик дворянского самолюбия? И, тем не менее, это самое самолюбие чуть не толкнуло его на преступление. Это было год назад ровно.       — И ты спас ему жизнь?       — Да. Я предложил ему присоединиться ко мне в кое-какой работе. Очень настоятельно просил его пойти со мной. И он согласился. А теперь, я думаю, что моё отношение к Хошигаки окончательно сложилось. Теперь я вернул ему долг и узнал его как человека.       — Что ж, — резюмировала Цунаде, — похоже, он действительно любопытный парень. Поздравляю с приобретением, Учиха. Хотя, тут поздравлять надо твоего брата, так ведь? Итачи нравятся парни покрупнее?       — Цунаде-сама!.. — Саске покраснел, а Цунаде весело рассмеялась.       Они ещё побеседовали какое-то время, а потом случилось то, чего Саске в тайне напряжённо ждал. Деликатно постучавшись, в зал для приёмов с драконами на стенах вошла Сакура-сан.       Счастливое осознание её присутствия для Саске делилось на несколько этапов. Сначала он слышал её нежный голос и замирал от волнения. Потом альфа готовился к тому, что вот-вот уловит её запах, и это было самым приятным в их встречах, потому что от этой жаркой летней ауры в нём буквально вскипала кровь. Потом он вежливо кивал своей невесте, не улыбаясь, вообще не меняя холодного выражения лица, но сам весь обращался в зрение, пытался охватить её облик и в целом, и запомнить каждую самую маленькую деталь.       Сегодня она подняла и уложила свои дивные волосы, оставив только две пряди на висках. Пучок удерживали деревянные шпильки с зелёными нефритовыми бусинами и светло-фиолетовыми соцветиями глицинии. На Харуно-сан было чернильно-синее кимоно с приоткрытой по последней столичной моде спиной и укороченными рукавами. По почти чёрному фону шли сиреневые гроздья колокольчиков павловнии, а пояс был розовым. Украшения из полупрозрачного нефрита перекликались с цветом её глаз.       Подали ужин. Сакура-сан наливала саке своей госпоже и гостю.       — Саске-сан, вы у нас надолго? Когда думаете наведаться обратно домой? — спросила Сакура.       Саске медленно повернул голову к ней, но ничего не ответил. Цунаде заметила, что во взгляде у него сквозит озадаченность. Вопрос явно застал парня врасплох, хотя Саске ни одним движением мышцы лица себя не выдал.       — Это мне решать, Сакура, — выручила Цунаде. — Пока не отпущу, будут сидеть здесь гарнизоном.       Девушка поняла свои ясные спокойные глаза, и Саске понял, что действительно хочет оставаться в Конохе как можно дольше.

***

      А тем временем на хуторе в предместье Аонахары жизнь шла своим чередом.       — Хошигаки-сан, — сказала Миру, подойдя к колодцу рано утром, — понадобится твоя помощь. Откровенно говоря, только на тебя вся наша надежда!       Девушка засмеялась и Кисаме улыбнулся тоже. У Миру волосы были заплетены, как и у Итачи, который стоял возле пруда и засучивал рукава.       — Сегодня — огород, так? — спросил Кисаме, — уже пора?       — Да. Уж извини, хозяйство у нас небольшое, но Итачи-сама решил вплотную им заняться. Если возделаем огород, будут овощи и зелень на стол, а это какая-никакая, но всё же экономия. Нужно чтобы кто-то вскопал землю. — Миру смущённо прикрыла один глаз и молитвенно сложила руки.       — Ничего страшного, Миру-тян! — воскликнул Кисаме, сам смутившись, — мне не привыкать к работе! — он решительно усмехнулся, — покажите только где, и я в два счёта всё перепахаю.       Он уже давно не задумывался над тем, что пристало, и что не пристало делать самураю. Сейчас его интересовало и радовало одно — он при деле, он при дворе, а хозяин его действительно достоин того, чтобы служить ему самозабвенно. Этим Хошигаки и занимался. Сосредоточенно медитируя на присутствие Итачи на расстоянии всего в несколько метров, на осознание, что стоит повернуть голову, и можно будет полюбоваться им, Кисаме вскопал весь огород в несколько часов. Вассалу полагается брать пример со своего сюзерена, а Итачи работал, выкладываясь на своём огороде, как крестьянин на поле. Телохранитель заметил, что его хозяин вовсе не слабая омежка, которую валит с ног дуновение ветра. Итачи хоть был невысок ростом, однако же плечи у него были довольно широкие, а руки сильные — он сначала ходил по вспаханной земле с верёвкой и отмечал границы колышками, а потом боронил грядки наравне с Миру.       На него очень приятно было смотреть. Кисаме, опиравшись на черенок лопаты, стоял и, довольно глупо улыбаясь, смотрел на то, как Итачи размашистыми жестами работает граблями, стараясь сделать грядам аккуратные бровки. Он весь вспотел, пряди волос выбились у него из косы, и он дышал, приоткрыв рот. Итачи дошёл до крайней гряды, поднял голову и внимательно посмотрел на Хошигаки. «Так он выглядит во время секса», — подумал Кисаме, и эта мысль обожгла его как ледяная вода. Он спохватился:       — Прости, Итачи-сама, мне не следует разглядывать тебя так пристально… — пробормотал он, отвернулся и тут же ужасно раскаялся: «Боже, что я несу! Он же даже не знал, что я его разглядываю до того, как я сказал!..».       Итачи промолчал, что было ещё хуже, потому что неловкая ситуация никак не сгладилась. К счастью в этот момент к ним по каменной дорожке подошла Миру, утирая пот со лба.       — Я наколола дровишек, думаю, должно хватить, — сказала она.       Итачи посмотрел на солнце, определяя время.       — Всё на сегодня, — сказал он, — неплохо поработали.       Одной рукой подбирая подол, Итачи перешагнул через высокий бортик грядки, вторую руку машинально протягивая стоявшему рядом Кисаме. Он сделал это как нечто обыденное и само собой разумеющееся, Кисаме так же машинально поддержал его за ладонь и под локоть, помогая спуститься на дорожку, но сердце у него, при соприкосновении с телом омеги, замерло, и забилось, только когда Итачи пошёл мимо пруда в сторону дома.       Когда он скрылся из виду, Миру покосилась на наёмника и насмешливо заметила:       — Ты аж побледнел, бедный!       Кисаме посмотрел на девушку, так, как если бы искал у неё ответа все те вопросы, которые всплывали один за другим, и о которых он раньше даже и не подозревал. Его глаза так и спрашивали: что творится?       — Я всё радовался, что могу смотреть на него, но последнее время от этого всё больнее, хотя и не смотреть я не могу, — проговорил он растеряно. Он сказал это, догадываясь, что куноичи его не выдаст.       Миру улыбнулась понимающе.       — Осторожнее, Хошигаки-сан, — сказала она, щуря свои тёмно-синие глаза, — любовь — это болезнь от которой умирают.       Услышав это, Кисаме расхохотался:       — Что ты говоришь, Миру-тян?! Боже упаси!.. Где он и где я! — наёмник закинул лопату на плечо и сам двинулся по тропинке. — Это совсем другое… Это — как смотреть на цветы. К тому же мне, знаешь ли, под страхом смерти запрещено его трогать. Так что всё, похоже, что теперь я не жилец!       — Ну-ну, — проговорила Миру. — Кстати, Хошигаки-сан, поможешь натаскать воды?       — Конечно.       Он натаскал воды в обе ёмкости в купальне, что была пристроена к торцу дома, и развел огонь в печи, которая нагревала бак с горячей водой, а солнце уже скрылось за вершинами отцветающих вишен. «Любовь» — сказала Миру. Он не мог перестать об этом думать.       Уже практически два месяца прошло с того момента, как Итачи предстал перед ним впервые, и Кисаме преклонил перед этим сияющим созданием колено и поцеловал его точёную кисть. Теперь ему даже не верилось в то, что это на самом деле было — его губы касались Итачи. Теперь он бы многое отдал, чтобы поцеловать хотя бы край его одежд. Эти два пьяных месяца пролетели как день и казались бредовым сном. Кисаме и сейчас, вспоминая все случайные и осознанные прикосновения, с трепетом перебирая их в уме, воспринимал последний этот отрезок жизни как прекрасный ночной кошмар, от которого не хочется просыпаться. Это было слишком страшно и слишком хорошо, чтобы быть правдой. И Кисаме не хотел признавать очевидное. Но сегодня прозвучало слово «любовь», слегка отрезвив его рассудок. Мечник из Киригакуре прислонился спиной к кирпичной стене котельной, закрыл глаза и глубоко вздохнул. Была ли это награда за добродетель или расплата за грехи, но не весна мучила его всё это время, а та самая смертельная болезнь, которая по симптомам очень похожа на весну. Он был отравлен своим хозяином, мысли об Итачи облаком витали вокруг него, он дышал им, этот яд тёк у него по венам и золотыми искрами вспыхивал в сердце. Самая мучительная и самая прекрасная пытка.       Он был влюблён в своего хозяина. Безумно, мучительно и безнадёжно. Влюбился в тот самый миг, как увидел впервые эти бездонные глаза на бледном лице с рубиновыми отблесками камней. Влюбился в эти чёрные косы, блеском так похожие на перламутровые вороньи перья, в губы в кровь искусанные, и в этот голос, пробирающий дрожью, и в эти хриплые стоны, которые не давали ему уснуть. Это было чувство сильное до тяжёлой боли за грудиной.       Кисаме, не открывая глаз, печально рассмеялся. Он привык к мысли, что в этой жизни просто обречён страдать. Без видимой причины. Просто небу захотелось чтоб так было. Но он будет покорен судьбе, почему нет? В конце концов, теперь для него важнее всего — хорошо делать свою работу, а влюблённость поможет ему сделать её безупречно хорошо. Он просто будет служить Итачи как божеству. Ничего не требуя, с радостью принимая милость, и обожая до самозабвения. И это служение будет наполнять его силой и решимостью.       «Он никогда даже не узнает об этом, — подумал Кисаме. — Когда он выйдет замуж, я всё так же бережно буду охранять его, а его мужу стану служить преданно, как пёс».       Погружённый в такие мысли, наёмник подбрасывал дрова в печь и издалека наблюдал, как Итачи с компаньонкой снова ходят по саду, ожидая, когда нагреется вода для ванны. На усадьбу опускались долгие золотистые весенние сумерки. Дейция уже бурно цвела, заступив на пост после вишен и яблонь, перед розами и чубушником. Итачи деловито поправлял длинные ветви, что под тяжестью белых и розовых цветов клонились на садовые дорожки.       Стемнело. Кисаме наконец-то получил возможность смыть с себя пот и землю. Он долго и тщательно намыливался, вылил на себя ушат воды и с серьёзным видом сказал:       — Прекрасно.       Он считал, что не относится к тому типу людей, которые всё хорошее принимают как должное. Хотя, может быть его восхищение возможность нормально помыться и доступом к горячей воде хоть каждый день было вызвано только тем, что предыдущие несколько лет он был вынужден мыться и стираться в ледяных горных речках. Потом он заглянул за ту дверь, которая из помывочной вела в помещение с фуро, обшитое лиственничными досками. Офуро здесь было просто замечательное — вровень с полом, с невысокими бортиками, по сути это был небольшой бассейн, а ещё можно было отодвинуть внешнюю дверь, чтобы открылся вид на цветущие кустарники. Итачи и Миру оставили телохранителю горячую воду в ванне. Над ней ещё курился лёгкий пар. Кисаме медленно осторожно сел на ступеньку, прикрывая глаза от удовольствия, его массивное тело вытеснило из ванны чуть ли не половину всей воды. Он только начал рассеяно думать о том, что эта самая вода не так давно омывало драгоценное тело омеги, как дверь со стуком отодвинулась и в проёме возник Итачи в банном халате. Кисаме вздрогнул от неожиданности и обернулся к хозяину с потрясённым видом.       Итачи молчал. Он прошёл босыми ногами по мокрому полу и встал напротив, чтобы удобней было смотреть собеседнику в глаза. Но он не говорил ничего ещё довольно долго. Кисаме смутился и растерялся. Он тоже не знал, что сказать, да и вообще, как реагировать на ситуацию. Ему не нравилось это чувство, которое он испытывал, находясь под изучающим бесстрастным взглядом. Прошла минута, он не придумал никакой адекватной фразы и разозлился. Этот омега… Что он о себе думает? С другой стороны, ему ведь не часто доводилось видеть мужчин обнажёнными. Пусть смотрит, не жалко. Как бы угадывая мысли альфы, Итачи сказал:       — Тебе можно смотреть на меня и видеть моё лицо. Мы в особенных отношениях. Значит и я могу рассмотреть тебя поближе…       Кисаме, всё так же теряясь, поднял глаза на своего хозяина. Итачи в эту минуту думал о том, что тело этого альфы — совершенно. У него дух захватывало всякий раз, как это огромное могучее существо совершало малейший жест, когда слегка двигались его мышцы, перекатываясь под кожей цвета холодного мрамора. У альфы на груди сразу под ключицами горели два алых пиона в окружении листьев, волн и бабочек. Татуировка была выполнена отлично — чёткий контур, яркие краски. Тот, кто выбирал мотив, знал, что делает. Итачи, пытаясь скрыть эмоции, медленно глубоко вдохнул и выдохнул. Он любил красивые вещи. Это были настолько сильные переживания, что он явственно почувствовал, что сейчас слёзы выступят на глазах, даже в носу защипало. Итачи досадливо поморщился и потёр нос.       — Не сердись за вторжение, Хошигаки-сан, — сказал он. — Я по делу.       — Что-то случилось?       — Нет… Мы тут посмотрели и посчитали… У меня есть кое-какие семена, но их недостаточно, к тому же, многое ещё нужно докупить. Хотелось бы посеять дайкон и фасоль. Как думаешь, сможем мы завтра с утра отправиться в Хаманако?       Кисаме задумался. Хаманако был ближайшим крупным населённым пунктом, практически маленьким городом. Он стоял на берегу искусственного озера, которое образовалось в результате строительства дамбы для электростанции — из Хаманако и тянулись провода к Аонахаре и усадьбе Учиха. Не сказать, что до города было далече, верхом можно добраться часа за четыре, да и дорога не гористая.       — Почему туда?       — Там есть хорошая лавка, где торгуют посадочным материалом.       — Итачи-сама, это ведь всё ещё ваша земля?       — Да. По озеру как раз проходит граница наших владений. Видишь ли, Хошигаки-сан, можно было бы, конечно, отправить слуг, но… Это, всё же, далековато — не на базар в Аонахару сходить, не хочется отвлекать людей от повседневной работы. Тем паче, что семена цветов я хотел бы выбрать сам.       — Ну, собственно, это не проблема, Итачи-сама. Для этого я и нужен, чтобы сопровождать тебя. Велю утром седлать лошадей.       Итачи улыбнулся.       — А ещё там, говорят, растёт одна огромная, прямо-таки гигантская глициния, — сказал он неожиданно очень эмоционально, — хочу на неё посмотреть.

***

      Рано утром, ещё до света, они втроём снарядились ехать в город. Кисаме сам седлал и взнуздывал кобылу, принадлежащую Итачи. Её звали Цубаки, она была вороная, долгогривая и очень добрая. Выправляя чёлку Цубаки из-под налобного ремня, Кисаме подумал, что все люди и животные, которые окружают этого Учиху, какие-то сверхъестественно красивые, за одним только исключением…       Пришла Миру, неся сбрую для своей серой в яблоках лошадки.       — Нервничаешь? — спросила куноичи.       — С тобой нет, — ответил Кисаме, улыбаясь.       — Ну и правильно, чего бояться-то. И тем не менее у меня с собой оружия, наверное, целый килограмм, — Миру рассмеялась и попрыгала на месте, — а у тебя, Хошигаки-сан?       Городишко, куда они направлялись, был, в сущности, тихим, даже несмотря на то, что представлял собой местечковый торговый центр. Собственными же стараниями Кисаме, разбойников в окрестностях больше не было, поэтому он оставил в арсенале свой лёгкий ламелляр, но вооружился мечами, и ремень Самехады привычно оттягивал плечо.       К обеду они уже были на месте, хотя и не торопились. Итачи был, похоже, очень рад выбраться за пределы двора, и эта поездка была для него прогулкой и возможностью посмотреть на пейзажи. Кисаме бросал на хозяина быстрые взгляды и отмечал, с умилением, что Итачи улыбается, глядя на синие пологие горы вдали. Улыбка на его лице — это было и необычно, и очаровательно. В Хаманако они первым делом разузнали об этой знаменитой глицинии, нашли постоялый двор, где в конюшне позаботились об их лошадях, а потом отыскали торговую улицу. Там они решили разделить обязанности, а именно — Миру со списком пошла искать аптеку, а Итачи с Хошигаки уже заприметили то, что им было нужно: магазин семьи Яманака, где продавали все для садоводов.       Войдя внутрь просторной лавки, Итачи снял соломенную шляпу, которую носил чтобы коварное апрельское солнце ни в коем случае не коснулось белизны кожи, но оставил положенную ему в людном месте практически непрозрачную вуаль на нижней части лица. В лавке у стенда с семенами толклось несколько деловитых крестьян, женщины, по одеже горожанки, осматривали завернутые во влажную ткань саженцы роз. За прилавком стояла высокая стройная блондинка — бета, судя по комплекции, — оглядывая пространство зоркими голубыми глазами.       — Добро пожаловать! — выдала она приветливо, едва заметив нового покупателя, и вышла навстречу. — О-о-о! Какие гости!..       Колокольчик над дверью звякнул, когда Итачи вошёл, но потом ещё некоторое время звонил не переставая. Первыми зашушукались и ушли простолюдины, потом, увидев огромного самурая с устрашающим лицом, очень быстро ретировались дамы, так и не купив саженцы.       — Сам даймё распугал мне всех посетителей! — сказала цветочница поклонившись, — Учиха-сама, Яманака Ино к вашим услугам.       — Прости за переполох, Яманака-сан, — проговорил Итачи, вежливо улыбнувшись.       — Ха! — Ино пренебрежительно махнула рукой, — что за пугливый народ! Впрочем, вы известная личность, — она перевела взгляд на Кисаме, — Хошигаки-сан. Не сложно узнать человека по внешности, если его зовут «демон-акула».       — В самом деле! — самурай усмехнулся и поправил оружейный ремень. «Одна беда, — подумал он, — когда в окрестных селениях станет известно, что я попал на службу к Учиха, Итачи не сможет путешествовать инкогнито — я слишком заметный»,       Ино, склонив голову набок поглядела на одного своего гостя, потом на другого и выдала:       — Отлично смотритесь вместе! Вы помолвлены или уже обручены?       — Хошигаки-сан — мой телохранитель, — ответил Итачи       — Оу, вот оно что!.. — бета не смутилась ни капли, — а я думала, что все Учихи разом решили попережениться.       — Все?       — А вы не знаете? Мне тут на прошлой неделе привезли черенки гортензий из Конохи… — Ино приобрела таинственный вид, — говорю по страшному секрету — садовник Сенджу настриг их мне с куста. Так вот, в этом самом парке вокруг резиденции сёгуна Саске-сан прогуливается с какой-то барышней под ручку.       — Ого, — сказал Итачи, — рад за него. Цунаде-химе всё грозилась, что найдёт ему невесту, и вот, видимо, нашла. А гортензии крупнолистные?       — Да, розовые, но в кислой почве будут голубыми.       Потрясающе невоспитанная, но простодушная и очень коммуникабельная Яманака-сан надолго завладела вниманием Итачи. Она пересказала ему все сплетни, какие только знала, потом они прошлись по списку покупок, и Ино продемонстрировала даймё весь свой ассортимент. Они долго обсуждали как лучше компоновать овощи на грядках, высоту растений и то, какое между ними должно быть расстояние. Итачи взял карандаш и, сосредоточено хмурясь, рисовал схему своего огорода на листке бумаги. В конце концов, после сложных расчётов, семена были куплены. Учиха поблагодарил, и сказал, что свёрток с покупками они заберут на обратном пути, а сейчас отправятся на гору посмотреть на достопримечательность. Ино сказала, что работает до восьми, и они, страшно довольные друг другом, пока что попрощались.

***

      Глициния на холме была высотой метров, наверное, пятнадцать. Толстый ствол разделялся на множество меньших, кое-какие ветви, как огромные змеи ложились на землю, изгибаясь, некоторые имели подпорки, но в целом вид у дерева был одичалый. Хотя это ничуть не умаляло его красоты. В вышине крона разветвлялась, создавая ажурный полог, и оттуда, с извилистых лианообразных ветвей спускались длинные светло-фиолетовые гроздья цветов, похожих на люпины. Листьев на дереве пока ещё не было, и сквозь фиолетовый свет сквозило весеннее голубое небо. Итачи ходил под сводами фудзи запрокинув голову и молча изумляясь. Он снял и шляпу, и вуаль, поскольку нежелательных взглядов здесь не было, и в волосах у него уже запуталось несколько опавших соцветий. Кисаме стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и наблюдал. На его губах блуждала улыбка, и всякий, кто его сейчас увидел бы, сказал с уверенностью — этот парень влюблён, потому что такой затуманенный мечтательный взгляд бывает только у влюблённых.       — Потрясающе, Хошигаки-сан, не правда ли? — спросил Итачи. Он при этом был всё так же бесстрастен, как и всегда, но по блеску во взгляде, да и по тому, что он вообще заговорил с телохранителем, было понятно, что он очень возбуждён.       — Да, — Кисаме растроганно улыбнулся, — красивая штуковина…       Итачи утвердительно хмыкнул и снова убрёл ходить вокруг дерева.       Этот дикий парк на окраине города, переходящий в лес, был, судя по протоптанным тропинкам и редким прогуливающимся парочкам, местом, популярным для пикников среди горожан. С холма, к тому же, открывалась панорама площади в окружении торговых рядов и озера, сверкающая гладь которого виднелась вдалеке. День был будний, поэтому сейчас народу на горе было не много. Под крону глицинии, осторожно раздвигая гирлянды цветов, вошли ещё двое. Кисаме заприметил их, когда они, держась за руки, сидели на скамейке неподалёку. Скамейка эта на краю некрутого склона была, видимо, смотровой площадкой. Высокий хорошо одетый темноволосый альфа оглядел дерево и ушёл обратно к дорожке где и остался стоять, так же скрестив руки на груди в выжидательной позе. Его омега, очень на него похожая внешне — такая же бледная брюнетка с длинными гладкими волосами — смотрела вверх в глубину сиреневой кроны и тихо вздыхала от восхищения.       Учиха сконфузился чужого общества и сделал несколько шажков ближе к Кисаме. Ему пока не хотелось уходить, и Кисаме его понимал. Едва заметный тёплый свежий ветерок со стороны озера покачивал гроздья фудзи, дышалось здесь просто замечательно.       У Итачи сегодня было как-то тревожно и мутно на душе, но это было не неприятное чувство. Он был скорее радостно взбудоражен. «Нужно чаще бывать вне дома, — подумал он, — хотя, и работа на свежем воздухе тоже сказывается на самочувствии очень положительно. Я всю зиму просидел в четырёх стенах, но теперь дел в усадьбе будет по горло… Хорошо, что Саске привёл его». Итачи вспомнил о том, что сказала Ино, и невольно улыбнулся. Его взволновало известие о том, что брат уже познакомился с какой-то кандидаткой в жёны, и даже слегка задело, что он сам узнал об этом случайно и через третьих лиц. Но он уже чувствовал, что это будет занимать его мысли не слишком долго, ибо в дела Саске он допускался только если брату нужен был совет. Если Саске не обращается за помощью — значит у него всё схвачено. Совсем другое дело, что Яманака-сан выдала по поводу наёмника. Они в самом деле отлично смотрятся вместе? Хошигаки такой рослый, у него такие широченные плечи… Сам Итачи рядом с ним чувствовал себя ребёнком. Но это было очень приятно. Ему хотелось бы подойти ближе, но это было бы неприлично… И ещё запах этот, прозрачный и горький, как полностью распустившийся махровый розовый пион, разогретый полуденным солнцем. Тысяча роз в одном цветке. Если подойти ближе, то можно попасть в облако этих феромонов. Итачи решил, что лучше наблюдать издалека, и, набравшись смелости посмотрел на Хошигаки долгим прямым взглядом. Черная ткань хаори на его плечах, широкая оружейная перевязь через грудь, холодные фиолетовые цветы, и холодный тон его лица… Но при этом глаза ярко-желтые, обведённые угольно-чёрным.       Этот зрительный образ хотелось длить. Итачи смотрел нагло и прямо, с лицом, не выражающим эмоций, но в душе дрожал от напряжения и волнения. У Хошигаки взгляд заметался, и Итачи с внутренним трепетом увидел, как у него на скулах, сразу под чёрными отметинами татуировки, проступил румянец.       «Он просто… непростительно красив! — в смятении подумал Итачи. — На него даже смотреть больно! Хочу вдохнуть запах его тела, чтобы лучше прочувствовать, но неловко подходить ещё ближе… Вот бы ветер подул в мою сторону!»       И он с равнодушным видом стал смотреть вдаль, как бы мимо телохранителя, но наблюдая боковым зрением.       Кисаме занервничал было, но скоро снова заметил это выражение холодности и безразличия.       «С какой радости я так разволновался? — возникла печальная мысль в уме Хошигаки, — он просто смотрит сквозь меня, потому что я для него не существую… Я, наверное, что-то вроде мебели. Какой гордый взгляд у всех этих Учих!»       Они оба развернулись и немного отошли в сторону, не подозревая, что в этот самый момент думают друг о друге. Итачи снова рассеяно потрогал серебристый от времени ствол вековой глицинии, а Кисаме, щурясь, поглядел в сторону озера.       «Чего я от него хочу? — подумал он с тоской. — Мне от него ничего не нужно. В Итачи-сама нет высокомерия, но я для него всё равно — ничто. И что самое жуткое, я, чёрт побери, готов стерпеть от него любое унижение, потому что ему простительно всё».       — Кисаме… — вдруг тихо позвал Итачи, и наёмник вздрогнул. Он впервые назвал его просто по имени.       Кисаме обернулся, сердце у него упало как камень, и на миг показалось, что солнечный свет померк.       Незнакомая омега стояла позади Итачи, намотав его косу на кулак, и прижимала лезвие к его горлу. Кисаме видел, как тонкая струйка крови побежала из того места сразу под челюстью, где сталь касалась кожи. Правая кисть у него непроизвольно дрогнула, ища рукояти меча.       — Одно резкое движение, Хошигаки, — сказала омега, — и я зарежу твою принцессу, как свинью.