Цветочные карты

***

      Она оказалась уставшей и измотанной, но не была серьёзно ранена. Хината нанесла Миру несколько порезов во время их поединка, но они не оказались слишком глубокими. А когда Хьюга воткнула ей отравленную иглу в бедро, у куноичи появилась возможность симулировать смерть. Неджи быстро понял, что теперь, когда они вошли в открытый конфликт с Учиха, им нечего делать в этом населённом пункте, где все подчиняются своему непосредственному феодалу. Он приказал оставшимся в живых людям спешно собираться в дорогу, и покинул постоялый двор, надеясь, что тот парень, которого послали наблюдать за наёмником Учиха, догадается их догнать. Трупы они просто бросили. Неджи склонился над Миру, проверяя пульс, но она к тому времени смогла замедлить биение своего сердца настолько, что сошла за мёртвую. К счастью, Неджи пренебрёг подстраховкой и не перерезал ей горло — из-за действия яда девушка и выглядела как покойница. Так она и спаслась.       Итачи начал хлопотать над ней и распорядился отнести её на кровать. Кисаме сунулся было с ними, но Итачи сурово прикрикнул на него:       — Не беси меня, Хошигаки! Иди и позаботься о себе!       Кисаме решил, что это справедливое требование, и смиренно обратился за помощью к Яманака-сан.       Ино была глубоко впечатлена той сценой между хозяином и телохранителем, что развернулась на её глазах. Теперь чувствам, которые девушка разглядела ранее, было подтверждение. Ино была совершенно окрылена своим наблюдением и не ушла, даже, наверное, если бы её попытались прогнать. Она повлекла Кисаме в номер, чтобы оказать ему врачебную помощь.       — Вау! — сказала она восхищённо, когда альфа разделся по пояс, и окровавленные бинты были сняты, — да, жалко, конечно, что такую замечательную работу попортили!       Кисаме поглядел на неё скептически.       — Ничего, — Ино улыбнулась, — сейчас заштопаю.       Она поднесла ближе лампу, разложила перевязочный материал и начала стерилизовать в спирте иглу и щипцы.       — Теперь терпи, — девушка проколола кожу, совместила края раны и сделала по центру первый стежок. Пока она шила, то была полностью сосредоточена на работе, завязывая узел за узлом, но, когда занялась обработкой других порезов, не таких глубоких, и перевязкой, стала бросать на Хошигаки хитрые взгляды.       — Ты не переживай, Кисаме-сан, — сказала Ино наконец, — ещё не всё потеряно.       Кисаме, хоть и находился ещё в некоторой прострации, всё же не смог не усмехнуться:       — Неужели? Ты так думаешь, Яманака-сан?       — Я тебе отвечаю, парень. В сердечных делах доверься Ино, у меня на это глаз намётан. Твой сердитый хозяин смотрит на тебя особенным взглядом.       Наёмник добродушно рассмеялся. Эта девчонка говорила очень серьёзным тоном, но при этом так вдохновлённо, что это не могло не вызвать умиления. Она была очень забавная.       — Что ты смеёшься? — спросила она, возмущённо, — ты мне не веришь? Ай-яй-яй, не шевелись!.. Оу, Кисаме-сан, у тебя тут порез на боку прямо поперёк этих штук… Что это вообще? Жабры?       — А я думаю, почему у меня вкус крови во рту?       — Что делать?       — Да ничего… Просто перетяни потуже.       — Так вот, — продолжила Ино, разматывая бинт, — твоя основная ошибка очень типична. Она заключается в том, что ты слишком сильно демонстрируешь свои к нему чувства…       — Что? — возмутился Кисаме, — да я, наоборот, ни… — он внезапно осёкся, осознав положение, — минуточку! Яманака-сан, а как ты вообще догадалась о… об этом?       Ино начала хохотать.       — Да Боже мой! Можно подумать, по тебе не видно. В этом и ошибка. Ты смотришь на него вот так, — и Ино прижала руки к груди и изобразила как, сделав очень глупое несчастное лицо и печальные глаза, — ты каждое слово ловишь, когда он говорит, а выражение глаз у тебя при этом как у щенка.       Кисаме огорчился и помрачнел.       — Не волнуйся, я научу тебя, как исправить положение… Думается мне, что он не долго будет сердиться. Итачи-сама — добрая душа. В общем, слушай!.. Парни-омеги хотят только то, что не могут получить. Сделай вид, что ты к нему равнодушен, и он влюбится в тебя по уши. Работает, — сказала Ино со знанием дела, — проверено.       — Серьёзно? — спросил Хошигаки недоверчиво.       — Ну ты же альфач! — воскликнула девушка, — разве тебя интересуют вещи, которые ты можешь добыть без боя?       — О… По этому принципу? То, что досталось даром не имеет ценности, типа?       Ино покивала.       — Набей себе цену, в конце концов! Имей самоуважение! Почему какой-то омега так с тобой обходится?       — Он мой сюзерен. Я обязан ему подчиняться.       — Ну да, — согласилась Ино, изогнув бровь. — А ещё он омежка.       Кисаме опустил глаза и грустно и мечтательно улыбнулся.       — Я хорошо осознаю своё положение, Яманака-сан, — сказал он. — Мне не нужно его завоёвывать. Довольно того, что моё сердце принадлежит ему. Как и моя жизнь.       — Отрадно слышать такие речи, — сказала Ино, совсем растрогавшись. — Ах, как бы я хотела, чтобы у вас, тем не менее, всё сложилось!.. Твой настрой — фундамент для здоровых прочных отношений. Послушай моего совета, Кисаме-сан, будь с ним холоднее. Я уверена, что ты уже подкупил его своей силой, но ты должен быть неприступным. В конце концов, даже если и не заинтересован добиться любви, ты же хочешь вернуть расположение? Так будь как скала!       Ино решительно сжала кулак, говоря это. Кисаме вздохнул и снова рассмеялся:       — Ха! Ну, хорошо! Спасибо за совет.

***

      Они провели в Хаманако ещё несколько дней, приходя в себя и поправляя здоровье. Миру проспала почти сутки после всех пережитых приключений, и Итачи решил, что нужно дать своим подчинённым передышку. Яманака повадилась приходить в гости вечерами, но не задерживалась надолго, залетая буквально на несколько минут, под предлогом принести какой-нибудь гостинец или новый каталог товаров. Кисаме понял её умысел, но испытывал по этому поводу смешанные чувства. Она хотела, чтобы сам хозяин занимался перевязкой своего телохранителя. Так Итачи и поступал, несмотря на то, что предпочёл бы этого не делать. Он проявлял суровость, но был, в самом деле, очень доброй душой, хотя по внешней холодности сложно было это предположить. Когда Итачи и Кисаме оставались наедине, то почти всегда молчали. Наёмник отвечал на редкие вопросы по существу, и в уме его вертелось всего две мысли. Во-первых, глядя на синяки на лице Итачи, он жалел, что не умер, доказывая свою полную лояльность. А во-вторых сейчас, находясь рядом с хозяином, был счастлив. Прикосновения Итачи были бесстрастными, выражение лица у него было бесстрастным. Он обращался с телохранителем как с вещью, не испытывая по отношению к нему никаких, ни положительно, ни отрицательно окрашенных эмоций. Другими словами, как понял Кисаме, с момента их первой встречи ничего не изменилось.       Потом, когда все стали чувствовать себя более менее пристойно, они побрели в сторону дома.       Погода продолжала радовать. Трое путников дышали весенним ветром с запахом сырой земли. Дороги лежали между запруженных полей, где крестьяне, стоя по щиколотку в воде, сажали рис ровными рядками, а синее небо отражалось в правильных квадратах, как в зеркалах. Вдоль дренажных канавок начинали цвести куртины болотных ирисов. Памятуя о совете Ино, Хошигаки избегал долго смотреть на своего хозяина, хотя иногда по привычке бросал в его сторону быстрые взгляды. Итачи слегка улыбался, спокойно глядя по сторонам. Его мрачные мысли не обременяли. Или, если риск для жизни как-то и повлиял на него, Итачи этого внешне не демонстрировал.       По приезде домой Итачи-сама снова развил бурную деятельность, так как сроки посадки нельзя было упустить. Собрав свой немногочисленный штат, он не без торжественности поднял на вытянутой руке бумажный пакет с семенами и проговорил:       — Ради этого мы рисковали жизнями, ребята. Давайте постараемся на нашем огороде.       Миру сказала «ву-ху!», победно вскинув кулак, Танидзаки-сан — повар, средних лет бета, которая всё время щурилась и флегматично улыбалась, начала вежливо аплодировать такой речи, а Кисаме не выдержал и издал нервный смешок. Он сам понимал, что это был истерический смех, поэтому быстро взял себя в руки и сделал совершенно непроницаемое и серьёзное лицо. Итачи посмотрел на него испепеляющим взглядом. «Он меня ненавидит, — подумал Кисаме. — Ну да, почему бы и нет? Я чуть не потерял своего подзащитного. Потерял свой меч — буквально часть своей души, а это последний позор, который может претерпеть самурай. Мне осталось одного добиться — чтобы работодатель меня возненавидел. И всё, план жизни неудачника выполнен, не правда ли?»       Однако он заметил, что у Итачи уголок губ чуть дёрнулся вверх, изобразив призрачное подобие улыбки. Оставалось только гадать о том, что это значило бы.       Кисаме следил за отсчётом времени по тому, как менялся цвет синяков под глазами у Итачи, так как не мог перестать испытывать вину за этот, нанесённый Хинатой, удар. К началу мая цвет кровоподтёков стал бледно-жёлтым, и они практически рассосались. И за это время в усадьбе была проделана немалая работа. Как-то: посажены все весенние и летние овощи, зелень, капуста, дайкон, бобовые, а также разнообразные ароматические травы. Итачи соорудил несколько клумб и посеял ипомеи у парадного крыльца. Он нарисовал так же схему, показывающую как должны располагаться камни на предназначенной для них площадке позади дома. Желая угодить хозяину, Кисаме вплотную занялся этим делом, нашёл и принёс булыжники подходящих форм и размеров, а также организовал доставку с речки крупного песка, чтобы засыпать пространство между камнями. Получилось очень хорошо — кварцевый песок был почти белым, а камни тёмными. Итачи аккуратно разровнял песок граблями и стал чаще сидеть на веранде, на эти камни глядя. Сад начал приобретать ухоженный вид.       Но в этом году Кисаме было грустно от того, что весенние деревья осыпаются. Он с тоской вспоминал март и тот вечер, когда они с Итачи заговорили о ханами. Итачи тогда, казалось, говорил о том, что его тревожило. Это была почти беседа по душам. Теперь павловния, под которой стоял Кисаме в тот день, уже отцветала и роняла на землю свои колокольчики. Он пытался не предаваться тоске и чаще напоминал себе о том, что отцветают одни цветы, но им на смену приходят другие. Май — пора ирисов, а дальше появятся пионы, лилии и розы.       Однажды днём в начале мая Итачи встал и прислушался. Из-за леса доносился голос кукушки.       — Справа, — сказал Итачи.       — Хорошая примета, — ответила Миру.       — Интересно, скоро ли Саске вернётся домой?

***

      На пятое число по поводу Танго-но сэкку Цунаде назначила генеральный смотр войск и соревнования. Она активно готовилась к войне. Больше не оставалось сомнений, что очередному бунту таки суждено разгореться, но сёгун мало сомневалась в своих силах. Она даже ждала этого. После того, как последние непокорные кланы будут разгромлены, объединение страны Огня, наконец, завершится. Цунаде мечтала о таком сёгунате, который в последствии можно будет провозгласить империей.       Ветер покачивал штандарты с изображениями золотой хризантемы и гирлянды из разноцветных тканевых карпов. У Цунаде волосы были заплетены в две толстые косы, а на волосах как корона лежал венок из бледно-кремовых ирисов. Она провела парад, осматривая свои полки придирчивым взглядом, а после отправилась наблюдать за проведением показательных боёв. Её армия была в образцовом состоянни, но кое-какие подразделения волновали сёгуна особо.       — Этот здоровяк из Учиха, верно? — спросил Яманака Иноичи, слегка склонившись к Цунаде.       — Да, — ответила она, тоже, прищурившись, глядя на высокого темноволосого лучника, — их видать издалека. Это Учиха Шисуи.       Пока они шли в сторону стрельбища, Иноичи заглянул в свиток и сверился со списками.       — Он выдаёт отличные результаты в рукопашном бою, а в стрельбе он наилучший во всём своём взводе. А ведь парень даже не альфа! Вот уж воистину — порода…       Цунаде хмыкнула.       — Из Учих отличные разведчики, как оказалось. Итачи отослал сообщение, заметив на своей земле посторонних, буквально в тот же день, что и Ино, верно?       — Да, — ответил Яманака.       — Я хочу, чтобы ты обратил на него особое внимание, Иноичи. Этот мальчишка просто создан для службы у тебя. Саске унаследовал все замечательные черты своего отца, но он боец ближнего боя. Из Шисуи же получится замечательный снайпер, шпион или диверсант… да кто угодно. Он заменит вам Фугаку.       Командир отделения разведки согласно кивнул.       — В самом деле, его глаза нам пригодятся. Хорошо так же, что он бета — его запах нейтрален для альф и омег. Жаль…       — Да, — согласилась Цунаде, — жаль, что их осталось так мало. Но я работаю над этим, а на это, знаешь ли, нужно время!       Тут уже Яманака улыбнулся. Они подошли к Шисуи и тот поклонился, завидев начальство:       — Цунаде-сама, Яманака-сан.       — Привет, Шисуи-тян, — проговорила сёгун, щурясь, — изволь, продемонстрируй, что умеешь.       Учиха, нисколько не смутившись, снова вежливо кивнул, поправил кожаный наруч на левом предплечье, вскинул лук и всадил стрелу точно в центр соломенной мишени.       — Прекрасно! — сказала Цунаде, удовлетворённо. — Скажи-ка мне, парень, ведь Фугаку-сан и учил тебя всему, что должен знать хороший разведчик, не прада ли?       — Да, Цунаде-сама, — ответил Шисуи, — но мне ещё не доводилось применять свои умения на практике в условиях реального боя.       — Что ж, вскоре тебе предоставится такая возможность. Когда я отправлюсь в карательный поход, пойдёшь в авангарде вместе с парнями Иноичи.       — Вас понял. Я не подведу.       Цунаде благосклонно улыбнулась. Глаза у парня горели энтузиазмом. Учиха были рады каждой возможности доказать сёгуну свою непоколебимую верность, и она этим активно пользовалась.

***

      Внешне поведение Итачи, да и образ его жизни никак не изменился, но он чувствовал себя, словно был в воду опущенным. Он решил, что так проявляется его тоска по братьям и сестре. Если Саске и раньше часто отлучался, то Изуми и Шисуи всегда, когда не были заняты на индивидуальных тренировках, находились дома, рядом с ним. Они всё делали вместе: гуляли, работали, тренировались. Итачи, как старший, учил брата и сестру всему, что положено знать молодым дворянам: тонкостям светского этикета, изящным искусствам и кое-каким ремёслам. С Изуми они собирали цветы, а с Шисуи охотились верхом. Итачи знал, что так будет не всегда, но никогда не задумывался о будущем всерьёз. Он был доволен своей жизнью, и не мечтал о замужестве. Но теперь, когда ожидаемое свершилось, и его младших родственников призвали на государственную службу, он вполне ощутил своё положение.       Время с момента совершеннолетия пролетело незаметно, поскольку он всего себя отдавал служению семье и воспитанию братьев и сестры. Он был им такой же заботливой матерью, как и их собственные мамы. Ему ничего больше не было нужно, а отец его, видя это, не торопился отлучить Итачи от семьи. Теперь об этом и размышлять поздно. Впервые, в сущности, Итачи осознал себя очень великовозрастной невестой и подумал о себе как о лежалом товаре. Тем более нечего мечтать подыскать жениха здесь, в деревне. Итачи понимал, почему Саске оставил его в усадьбе, не взяв с собой в столицу. Положение клана сейчас было таково, что попытку выдать омегу замуж можно было расценить как унизительный жест отчаяния. К нему бы начало свататься всякое наглое отребье, мелкие чиновники и безземельные князья. Поздно махать крыльями, как ни крути.       Итачи, поразмышляв об этом вопросе, решил, что будет нянькой для своих племянников и на этом вполне успокоился. Пока что оставалось пережить несколько лет одиночества и изоляции, а потом снова начнётся счастливая жизнь. Но вот только смутная грусть, что легла ему на сердце не уходила. Итачи часто вздыхал, глядя в небо, и пытался отвлечь себя работой.       Он не мог сказать, при этом, что состояние, в котором он пребывал, было тяжёлым или слишком болезненным. Это была даже не тоска, а какое-то лихорадочное возбуждение, беспокойство, без видимой причины. Он подолгу не мог заснуть и всё ворочался, прислушиваясь к таинственным звукам ночной жизни в саду. Под полом стрекотали сверчки, а от пруда доносилось разноголосое брачное пение лягушек. По утрам, сразу проснувшись, Итачи всякий раз испытывал волнение, заставляющее сжиматься грудь, словно сегодня должно было произойти нечто значительное, хотя ничего и не предвиделось. Он чувствовал себя очень живым, даже ошеломлённым и опьянённым этой жизнью, что растекалась по венам. Видя, как первые всходы появляются на его грядках, Итачи радостно посмеивался. Это было для него всегда чем-то вроде чуда — что со временем семена, которые он собственноручно присыпал землёй, превращаются в настоящие растения. В такие моменты, склоняясь над крошечными, но бодрыми проростками фасоли, он испытывал острое желание скинуть стесняющее движения узкое кимоно, надеть нормальные штаны и пробежаться через весь двор и сад, чтобы выплеснуть эту искрящуюся где-то в глубине его энергию. Но он был слишком хорошо воспитан, чтобы позволить себе в таком почтенном возрасте в двадцать пять лет бегать, как ребёнок. Мама всегда повторяла ему, ласково расчёсывая волосы, что он должен выглядеть загадочно и чинно, потому что он — лицо семьи.       Беспокойство не уходило. Сначала Итачи подумал было, что это нервное напряжение — просто следствие того, что его едва не убили и ему впервые пришлось драться всерьёз, чтобы защитить жизнь, но время шло, а он по-прежнему чувствовал себя словно пьяным. Всё, что он видел кругом касалось его чувствительной души, причиняя странную приятную боль, — и вид буйно цветущей природы, и запахи травы и воды, и птичьи песни в зарослях ивняка. Никогда ещё его нервы не были настолько обнажёнными. Он далеко не сразу связал это состояние с наёмником.       Итачи одно время сильно досадовал на него, сам удивляясь тому, что именно его так разозлило. Парень не сделал ничего плохого, даже очень недурно справился, продемонстрировав свои хвалёные Саске бойцовские качества. И, тем не менее, Итачи молча злился, изумляясь тому, что настолько незначительная причина, как желание человека позаботиться о себе, оказалось способно вывести его из обычно спокойного состояния души. Обычно Итачи было наплевать на всех, кроме членов семьи. Он довольно резко делил людей на своих и чужих. И обычно он был совершенно безмятежен. Но то, как Хошигаки повёл себя тогда, Итачи просто взбесило. Ни один альфа кроме брата ещё ни разу не хватал его за руку таким собственническим жестом. Ни один альфа кроме отца не позволял себе говорить ему, что делать.       Миру, конечно, сделала всё, чтобы смягчить гнев хозяина, и рассказала свою версию, объясняющую поведение Хошигаки. И, даже если Миру была права, и мотивы наёмника были бескорыстными и чистыми, у Итачи и так не было вообще никаких оснований возмущаться. Но он возмущался, хотя теперь молча. Он преследовал Хошигаки взглядом, сам оставаясь незамеченным, и, наблюдая за его действиями, думал, что этот парень выглядит и ведёт себя не как дворянин, а как деревенский мужик. Огромный такой альфа-крестьянин, который в жизни ничего не знает, кроме тяжёлого физического труда, но труд этот даётся ему легко, потому что он здоров от природы, как лошадь… Итачи смотрел на то, как Хошигаки ворочает эти здоровенные камни, которые сам и притащил с ручья. Он по пояс разделся, демонстрируя свою идеальную мускулистую спину, и был весь потный и грязный. Хошигаки, видимо, специально отыскал замшелые валуны, покрытые кое-где разноцветным лишайником. Итачи одобрил этот выбор — камни смотрелись прекрасно и очень подходили к традиционному саду, и тут же испытал досаду. То, что наёмник смог проявить чувство художественного вкуса, противоречило злобной теории Итачи о том, что он — кухаркин сын, а не самурай.       На этом парне раны затянулись быстро. Розоватый рубец теперь пересекал пенистые гребни нарисованных волн. Итачи с испугом поймал себя на мысли, как он проводит по этому шву пальцем, едва касаясь. Снова, уже не первый раз. Теперь Итачи знал, что он и в самом деле тёплый, как и все люди. Даже горячий. От него пышет жаром, как от печки, а кожа бархатистая и нежная. Хошигаки вдруг тревожно вскинул голову и принюхался. Итачи, обмерев, молниеносно сделал шаг за дверь. «Какого чёрта я прячусь?» — подумал он, хмурясь. Его никак не должен смущать собственный слуга, на собственном дворе. С шумом отодвинув перегородку, Итачи, не обращая внимания на телохранителя, пошёл туда, куда и собирался — снова посмотреть, как растут всходы на грядках.       Но хуже всего, пожалуй, было царапающее чувство вины. Итачи знал, что Хошигаки на него обиделся, и Итачи этот факт тоже причинял неудовольствие. Как смеет он так себя вести, а потом ещё и таить на работодателя обиду? А может быть и не нет никакой обиды. Итачи, как совестливому парню, было стыдно. Однако с той их поездки наёмник заметно помрачнел. Это можно было трактовать по-разному. «Да, — соглашалась Миру, — он грустный». И Итачи щурился на Хошигаки и волновался. И часто вспоминал тот жест, полный ошеломляющей силы, с которым наёмник занёс меч над головой. Вспоминал вид его обнажённого тела в клубах пара, стелющегося по полу как слоистый туман, и то, как робко это могучее существо поднимало на него глаза вопросительным жестом. Когда Итачи вспоминал всё это, сердце начинало колотиться в груди ощутимыми ударами.       Однажды вечером, приготовляясь ко сну, он был ещё молчаливее, чем всегда, но вдруг проговорил с отчаянием в тоне:       — Миру, что мне делать? Я не могу перестать думать о нём.

***

      В двадцатых числах, накануне того, как им нужно было выдвигаться в поход, случилось нечто, что буквально вышибло Саске из колеи и заставило сильно испугаться. Он гостил в резиденции Сенджу и был этому очень рад, поскольку это давало возможность видеться с Харуно-сан, сидеть за одним столом за обедом и переглядываться, не говоря ни слова, а также гулять по парку, пусть и в присутствии самой Сенджу или её младшей жены, но всё же придерживая Харуно-сан под локоть. Им пока нельзя было оставаться наедине, но это их мало тревожило — они просто не замечали никого вокруг, а были заняты сосредоточенным молчанием и напряжённым осознанием присутствия друг друга. Саске страшно её смущался. И вот сейчас, блуждая по тропинкам, нервничал, ожидая свидания, но и очень радовался ему. Парк Сенджу был большим и тенистым, но всё же людным. Саске, похоже, суждено было наталкиваться в этом парке на интересные, но нежелательные встречи. Но, если свою невесту он преследовал сознательно, то на эту омегу натолкнулся случайно. Он чувствовал, что где-то не так далеко находится источник аромата, но, погружённый в мысли о своей наречённой, не придал ему особого значения, и, тем более, не смог осознать опасность. Ему нравился этот витающий между кустов и деревьев запах. Он был мало отличим от прочих ароматов земли и растений, которыми полнился весенний сад, но было в нём ещё нечто зовущее, он был тёплым, как запах живого существа. Саске подчинился повороту тропинки и увидел омегу.       То, что это омега — это было единственным, что можно сказать про это создание. Хотя, судя по немаленькому росту, это был всё же омега-мужчина. Он стоял в расслабленной позе, прислонившись плечом к сосне, и читал карманную книгу в мягкой обложке. На нём было простое, но дорогое кимоно с открытой по последней моде спиной, очень небрежно свисающее с плеч и сильно открывающее грудь в запахе. Под этим верхним кимоно не имелось нижнего, оно было просто наброшено на голое тело. Саске смутился. Он чувствовал, практически наблюдал, как белоснежная кожа источает феромоны, трётся о гладкий шёлк. У омеги было слишком много открытого тела на виду, даже рукава были слишком короткими — по локоть и обнажали красивые сильные руки. И хотя лицо омеги скрывала маска в виде лисьей морды, Саске явственно понял, что видит то, что ему запрещено видеть.       Омега закрыл книгу, спрятал её в одежду и, отделившись от дерева, сделал несколько шагов к Учихе. Саске вежливо поклонился. Чем ближе подходил к нему этот странный омега, тем, почему-то, страшнее делалось молодому альфе. Этот мужчина был ниже ростом, но Саске опешил, встретившись с ним взглядом. Его глаза были видны в миндалевидных прорезях хитрой лисьей маски — один глаз у него был серым, а другой карим, как у породистой кошки.       Незнакомец протянул руку, коснулся эфеса меча Саске и провел по нему ладонью таким жестом, что Саске вспыхнул.       — Знакомый клинок, — раздался низкий приятный голос.       Саске скорее растерялся, чем разгневался от того, что к его катане прикасается какой-то омега. Но всё же внутреннее чутьё подсказывало ему, что этот омега имеет такое право. Как бы в подтверждение своих мыслей, Саске услышал у самого уха бархатный обволакивающий голос:       — Не волнуйся, Учиха, я и раньше держал в руках этот меч.       Омега вытянул катану из ножен и уверенным движение кисти развернул её, положив клинок на ладонь.       — Ты заботишься о ней, — проговорил он, осмотрев заточку лезвия, — молодец… Я изготовил Чидори для Учиха Фугаку, а теперь она служит его сыну. Вот и поколение минуло… Как быстро всё же летит время.       — Вы знали отца? — спросил Саске.       — Да, — ответил омега, — в своё время я довольно близко его знал.       Он активировал подачу питания, и Чидори запел, вспыхивая электрическими искрами. Омега взмахнул мечом несколько раз, мягко вращая запястьем, отключил и вернул хозяину, протягивая обеими руками. Саске вложил Чидори в ножны.       — Спасибо, Саске-кун. Снова подержать в руках любимое изделие, всё равно, что повстречать своего ребёнка, которого выпустил в мир много лет назад.       Саске попытался улыбнуться. Он не знал, что следует делать, но понимал, что нужно вежливо уйти. От присутствия омеги у него кружилась голова, а от его потрясающего низкого грудного голоса мурашки пробегали по спине. Этот голос, казалось, заставлял вибрировать сердце. Мужчина, находясь всё так же неприлично близко, поглядел Саске прямо в глаза долгим твёрдым испытывающим взглядом и снял с лица маску.       — Нет!.. — выдохнул Саске и зажмурился. Он уже осознал, кто находится сейчас перед ним — средняя жена Цунаде, Сенджу Какаси. И он так же понимал, что не имеет права видеть его лица.       Какаси тихо засмеялся.       — Открой глаза, Саске-кун, — проговорил он.       — Нет, — твёрдо ответил Саске и услышал:       — Тебе же хуже.       Он ощутил горячее дыхание у себя на шее и невольно вздрогнул. Паника ещё не завладела им, но он понимал, со смутным прикосновением ужаса к сознанию, что не уходит, потому что не хочет уходить. Ум и чувства умоляли остаться, хотя разум кричал, что нужно сматываться. Саске тратил время на борьбу одного с другим. Запах омеги обволакивал молодого испуганного альфу, заполнял лёгкие и заставлял трепетать от удовольствия. Потом к его шее у самого уха прикоснулись прохладные губы.       — Запах клана Учиха… — услышал Саске бархатистый шёпот. — Давненько мне не доводилось дышать им!.. Свежий, как ноябрьские грозы. И уж тем более давно мне не встречался на жизненном пути такой очаровательный невинный мальчишка.       Какаси бесстыдным жестом положил ладонь Саске на область паха, и альфа весь вскинулся от этого прикосновения.       — Не бойся, Саске-кун, давай сделаем это быстро. Тебе же хочется, но ты не решаешься.       Какаси продолжал, жарко шепча соблазнительные речи, целовать парня в шею, перемещаясь выше. В итоге он прижался губами к губам Саске, поцеловал, вкрадчиво и мягко и в то же время очень властно, и тот потонул в этом поцелуе. Альфа почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он не хотел, чтоб это прекращалось, но сердце заходилось не только от бешеного возбуждения, но и от страха. Руки этого мужчины были наглыми и ласковыми.       — Выпусти всю свою ярость, парень, — прошептал омега, — я её приму.       — Пожалуйста, Какаси-сама!..       — Саске… — этот жаркий шёпот проломил оборону. Саске до этого слегка упираясь ладонями Какаси в грудь, опустил руки.       Но в этот момент им помешали.       — Какаси, чёртова потаскуха! — раздался грозный голос. — Снова ты пристаёшь к молоденьким альфам!       Какаси отпрянул от своей жертвы и смиренно опустил глаза. Саске замер, оцепенев от ужаса.       Цунаде стремительно приблизившись, замахнулась и влепила омеге хорошую звонкую пощёчину, от которой Какаси покачнулся и осел на землю. В этот момент Учиха, наконец открывший глаза, что заставил его сделать инстинкт самосохранения, увидел-таки лицо средней жены сёгуна. Какаси был уже не молод, но изумительно красив. Тёмные разноцветные глаза, чистый молочный цвет кожи, которая словно бы светилась изнутри, правильные аристократичные черты — всё это заставляло понимать, что Сенджу выбрала его не только потому, что он был хорошим мастером-оружейником. У Какаси слева на подбородке была маленькая родинка, придававшая ему в самом деле несколько шлюховатый вид. Саске глядя на его губы, на приятные мягкие формы его рта, небольшого, но имеющего довольно волевые очертания, невольно подумал, что минуты не прошло, как они с этим мужчиной разняли поцелуй. Он ещё чувствовал вкус на губах и весь был окутан чужим запахом, в котором, как теперь с трепетом понимал Саске, сквозили горьковатые ноты царственной хризантемы.       — Что ты скажешь в своё оправдание? — вопросила Цунаде, к облегчению Саске, обращаясь к своей омеге.       Какаси подняв на неё меланхоличный и затуманенный взгляд из-под полуопущенных век, печально улыбнулся. На припухшей щеке у него красным пятном отчётливо проступал след ладони.       — Ты совсем про меня забыла, Цунаде-сама…       — Это не извиняет твою похотливость и то, что ты вечно шляешься в поисках члена!       — Пожалуйста, хозяйка, — прошептал Какаси, — ещё…       — Что?! Ах, ты, злодей! Напросился… Будет тебе «ещё».       Сёгун сердито нахмурила брови и её пылающий взгляд переметнулся на Учиху. Тот спохватился и склонился в почтительном поклоне.       — Прошу извинить меня, Цунаде-сама, — проговори он, не поднимая глаз.       — Саске-кун, — ответила она сурово, — Шизуне и Сакура ждут тебя у беседки. Ступай к ним.       — Вас понял, — ответил Учиха и, всё ещё ошеломлённый, поспешил удалиться.

***

      Свидание с Харуно-сан оказалось омрачено. Саске не мог не думать о том, что произошло в саду и тихо сгорал от стыда. Омега сёгуна был просто потрясающим, мгновенно западавшим в душу и дьявольски соблазнительным. Когда Учиха вспоминал этот глубокий, ласкающий слух голос, то невольно вздрагивал и тут же хмурился, злясь на себя. На Сакуру он просто не был способен поднять взгляда. Девушка чувствовала, что что-то не так, но спросить напрямую не решалась. Очаровательная Шизуне пыталась развеять неловкое молчание, но ей это удавалось плохо. Саске был не в своей тарелке уже от того, что она тоже была женой Цунаде — её любимой младшей. «Что же я наделал? — время от времени мысленно ужасался Саске, — Цунаде страшно ревнива, она никому не позволяет вне её присутствия даже видеть лица своих жён! Как?! Как я умудрился попасть в такую ситуацию?»       Цунаде явилась через час, как раз к вечернему чаю, который подали в беседку. Сёгун имела сердитый вид, но чутьём Саске не ощущал, что она гневается. Это немного успокаивало. От Цунаде замечательно пахло омегой, это был тот самый аромат: тёплый, чуть сладковатый, окутывающий как дым. Вся её одежда пропитывалась этим запахом.       «Кому-то, похоже, не поздоровилось, — подумал Саске. — Хотя… Он же этого хотел? Чёртова омега!»       После чая присутствующие начали прощаться с сёгуном и потихоньку расходиться. Саске попрощался с Сакурой, не взглянув на неё, но с тоской проводил глазами её спину.       — А ты останься, — сказала ему Сенджу, и Саске обречённо вздохнул.       Едва они оказались наедине, он поклонился, касаясь лбом пола, и проговорил:       — Цунаде-сама, я совершил непростительное.       — Подними голову, парень, — устало проговорила Цунаде, — на тебя я не сержусь.       Саске снова сел, смущённо сложив руки на коленях.       — Я бы удивилась, — продолжила сёгун, — если бы ты смог противостоять его обаянию. Какаси — опытный соблазнитель и очень горячая омега, он растопит любую ледяную броню… Но я понимаю, ты растерялся. Дворцовый этикет не позволяет в таких случаях просто развернуться спиной и убежать. Ты хорошо справился.       — Я… — прошептал Саске, растроганный тем, насколько точно она вникла в его положение, — я впервые ощутил нечто подобное.       — Этот негодяй украл твой первый поцелуй?       Саске густо покраснел.       — До этого, — пробормотал он, — только мама и Итачи целовали меня в губы, и то не так.       — Знаешь, Саске-кун, раньше говорили, что правитель страны для своих подданных всё равно что второй родитель, ровно как его супруг или супруга. Так что, можешь считать это отеческим поцелуем.       Саске это не утешило, разве только сильнее смутило. Цунаде не могла сдержать улыбки, глядя на него. Учиха мог скрывать эмоции, но отчаянный румянец скрыть не имел возможности.       — Надеюсь, это будет тебе примером того, что мы не всегда способны контролировать себя в некоторых ситуациях. Думаю, тебя об этом предупреждали, и ты научен медитативным приёмам, которые помогают сохранять разум холодным и расчётливым даже во время буйства гормонов. Но теория мало полезна без практики. Если не быть достаточно внимательным и осторожным, можно наделать непоправимых ошибок. Именно поэтому некоторые правила светского этикета при дворе неукоснительно соблюдаются. Лучше вовсе не попадать в щепетильные ситуации, чем бороться с соблазном, не оставаться с незамужними омегами наедине, вовсе не видеть их. Это залог безопасности для одних и сохранения добропорядочности для других.       — Я понял, Цунаде-сама.       — Действительно ли понял? — Цунаде прищурилась и склонила голову набок.       — Да, — Саске поднял глаза, чувствуя, что она что-то имеет в виду, но не понимая, что именно.       — Если уж зашёл разговор об этом — не сочти за нескромность, Саске, — но ты не боишься, вернувшись в усадьбу, обнаружить там, как говорится в сказках, то, что тебе принадлежит, но о чём ты не догадывался?       — Вы говорите о…       — О племяннике, — кивнула Цунаде, неосознанно мечтательно улыбаясь. — Или племяннице.       Она не могла не улыбаться, воображая детей Итачи. Как только она представляла себе этого прекрасного омегу с маленькими хорошенькими Учихами на руках, в ней тут же просыпался материнский инстинкт. Отогнав эти приятные мысли, Цунаде снова вопросительно уставилась на Саске.       — На это и расчёт, — ответил он.       — Но, помилуй, парень, ведь такие дети будут считаться бастардами.       — Итачи может отдаться только тому, кого полюбит всем сердцем, — ответил Саске, — и я готов выдать его за такого человека. — Тут он упрямо нахмурился. — Если… Я поженю их, если Итачи влюбится в своего телохранителя.       — В стране Огня его утверждения в чистоте крови ничего не стоят. Если нет документальных подтверждений и заверенной родословной, никто не зафиксирует этот брак. К тому же… Ты и правда готов отдать брата за парня с большой дороги, Саске?       — Мне плевать на условности и на кровь, — заявил он почти дерзко.       — Это делает тебе честь, но вот только мне не плевать. Клан Учиха должен держать заданную планку, а ты и Итачи — единственные, кто способен продлить основную семейную ветвь. В этом вопросе традиции обязаны быть соблюдены.       — Что если Хошигаки сможет доказать своё благородное происхождение?       — Тогда и поговорим об этом, — ответила Цунаде.

***

      Ручная ворона Итачи с шумом и шелестом крыльев села Кисаме на плечо. Он улыбнулся и слегка погладил её по шее. Вдруг, когда Борт снова забила крыльями, устраиваясь поудобнее, он ощутил свежий миндальный снеговой и немного цветочный запах, в точности как тогда — в феврале. Итачи минуту назад кормил её и прикасался к ней, оставив свой аромат на глянцевых чёрных перьях с зеленоватым и фиолетовым отливом. Кисаме вздохнул. Запах был прекрасен, но не предвещал ничего хорошего.       «А ведь я всё ещё могу сбежать!» — сказал наёмник сам себе и расхохотался этой мысли. Борт испугалась и вспорхнула с плеча.       Кисаме проследил её полёт. В глубине двора у колодца стоял Итачи, и ворона села на его протянутую руку. Внезапно это зрелище показалось довольно жутким — у Итачи был совершенно ведьмовской вид, и стоял он на фоне алого пламенеющего заката. Нечто зловещее прослеживалось и в его неподвижной позе, и во властно простёртой руке и в том, как крепчающий ветер качает его распушённые волосы. На миг Кисаме показалось, что глаза хозяина горят красными искрами. Солнце садилось в кровавые облака, а это было верной приметой грядущей непогоды.