Цветочные карты

***

      Несколько дней было ветрено, и облака походили на драконов и рассыпанные в глубине неба большие белые перья. Они почти не двигались, но на земле ураганные при ясной погоде порывы раскачивали ветви деревьев, а маленькие мельницы, показывающие скорость ветра, на крышах домов в Аонахаре с треском крыльев крутились не переставая. Движение воздушных масс не позволяло в полной мере ощутить те ароматы, что витали над усадьбой. Занятый насущным Кисаме время от времени щурился и прислушивался, не отдавая себе в этом отчёта. Запах его тревожил. Но когда ветреная погода сменилась внезапно упавшим полным штилем, вот тогда он смог оценить масштабы затруднительного положения, в котором оказался. Аромат усиливался день ото дня, казалось, что сам воздух густеет и превращается в горячую воду. Днём альфа практически жил на улице, но ночи ему приходилось проводить рядом с непосредственным источником проблемы. Это было волнующе. И это было почти что страшно.       В этот раз тело ещё молодого здорового альфы отзывалось на присутствие омеги не так активно, как три месяца назад. Кисаме чувствовал, что в этот раз всё обойдётся без полуобморочных состояний и крови из носа, но всё же выносить это было не просто. В какой-то мере, в этот раз всё было даже хуже. Ему казалось, что его постоянно кто-то зовёт, что и заставляло прислушиваться и быть на взводе. И это в самом деле был зов, но вот только откликаться на него было никак нельзя.       Вся жизнь — как проверка на прочность, или просто какая-то очень злая шутка. Впрочем, по этому поводу Кисаме Хошигаки уже давно перестал злиться на судьбу и только иногда вяло удивлялся тому, какие ещё изощрённые беды могут его постигнуть. Ведь он мог и не влюбляться своего нанимателя! Вполне мог сложить с ним отношения, завязанные на честной службе воина сюзерену, не впутывая в это романтику… «Нет, не мог», — тут же печально признавался наёмник сам себе. В этого парня он не смог бы не влюбиться. Это произошло само собой. Да, внезапно, как вспышка молнии, но естественно и просто. Так же просто, как распускаются цветы, согретые солнцем. Это не остановишь и от этого нельзя сбежать. Оставалось только наслаждаться мазохистским чувством безответной влюблённости.       Хозяин поместья понял, что начинает благоухать, позже, чем чуткий к переменам альфа. Итачи был сильно занят, и последнее, о чём ему хотелось думать — так это близость этого мужика, какие-то непонятные чувства к нему, и реакция собственного организма, который начал готовиться к возможному зачатию раньше положенного на несколько недель. У Итачи было полно других дел. Обитатели дома сняли первый урожай с засеянных месяц назад грядок, и на обед подали салат с зеленью, раннеспелой редиской и бамбуковыми побегами. Ипомеи подросли настолько, что нужно было уже натягивать для них бечёвку, чтобы они могли виться вверх по крыльцу. Болотные ирисы отцветали, а нежные крупные, разноцветные, как стая бабочек, бородатые ирисы, которых в саду была собрана целая коллекция, всё ещё радовали глаз. Куртины их были очень запущенными и давно нуждались в пересадке, но на красоте цветов разнообразных по форме и оттенкам это почти не сказывалось. Луч света вечерами падал из западной части сада на поляну, сплошь затянутую разросшимися ирисами. Их голубоватые холодные листья, острые как лезвия, тянулись вверх, а над ними, на тонких высоких цветоносах неподвижно замирали кружева лепестков, пронизанные солнцем, играя гранями и цветом, как крупные драгоценные камни, высыпанные на тёмный зелёный бархат. Нежно сиреневые с золотистым сердцем, лососёвые, чёрно-фиолетовые, почти белые с розовой волнистой каймой и голубые, как прозрачный лёд, они были похожи на бумажные фонарики со свечой внутри. Итачи останавливался напротив и смотрел на поляну до тех пор, пока свет не уходил и цветы не гасли.       Он ждал, когда зацветут пионы. В апреле Итачи заметил несколько уже довольно старых растений, которые тоже недурно было бы рассадить, что обозначили себя показавшимися из земли красновато-розовыми побегами. Теперь это были уже внушительные кусты с резными тёмными листьями и крупными совершенно круглыми бусинами бутонов. Некоторые из них уже начали раскрываться. Два куста в саду оказались бордового цвета, три розового, и один пока оставался загадкой, хотя можно было предположить, что он либо тоже нежно-розовый, либо белый. О форме цветков тоже пока говорить было рано.       Как раз в тот день, когда Итачи обнаружил первый чуть приоткрывшийся бутон, он обнаружил и первые признаки ужасного самочувствия. Это могло быть и случайным недомоганием, но интуиция подсказывала, что — нет, это оно самое, проклятый зов природы, что велит размножаться. Омега присел на веранду, потом лёг на спину на тёплые доски и прислушался к себе. Как будто действительно было жарче, чем обычно, даже несмотря на довольно свежий вечер. Итачи нахмурился и положил ладони себе на грудь. В самом деле, он не замечал этого, но соски сделались болезненными и тут же затвердели, едва он к ним прикоснулся. «Чёрт побери! — подумал Учиха, — какого чёрта так рано?..» И тут же решил для себя, что виноват в том, что цикл сместился на две недели вперёд никто иной, как он. Наёмник, который всегда где-то поблизости. Ходит и распространяет свои агрессивные феромоны. Итачи встал, вошёл в дом и несколько дней не выходил на улицу.       Он усердно терялся из поля зрения Хошигаки. Этому поведению он сам находил множество причин. Главной из них было, конечно, то, что Итачи просто не хотелось выглядеть уязвимым. Течка — это состояние раздражающе беспомощное. Природа хотела того, чтобы любая омега волей-неволей, но непременно оплодотворялась в такие периоды, и только человеческая культура не позволяла этим планам осуществляться. И гордый Учиха избегал нежелательного внимания и чужого опасного общества успешно уже много лет как. Совсем другое дело, что раньше его редко ломало настолько сильно. В первые дни он храбрился и сидел дома только из упрямства, но к середине недели слёг. Он жутко промаялся с болями и общим дискомфортом весь день и всю ночь, когда даже прикосновение ткани к слишком чувствительному телу становилось мучительным, но потом всё же выполз на свежий воздух. Хошигаки он не видел с начала недели, наёмник даже обедал на людской кухне. Но Итачи всегда как бы подспудно думал о нём и словно бы чувствовал, где сейчас тот находится. Это была насторожённость откуда-то из самых глубин натуры. Итачи почти боялся повстречаться с ним. И в то же время страстно этого хотел. Им завладел странный азарт очень похожий на чувство обречённости. Итачи постепенно, но верно, становилось всё равно, что с ним будет в дальнейшем. Он был совершенно спокоен. Он смирился с тем, что для семьи стал в известной мере бесполезен, и, раз терять в жизни больше нечего, в нём появилась некоторая авантюрность, которой он раньше за собой никогда не прослеживал. Оглядываясь назад, Итачи с тихой жутью понимал, что, то приключение, которое чуть не стоило ему жизни и здоровья, ему на самом деле очень понравилось. Страшно ему тогда не было. В Итачи вообще отсутствовал страх за собственную жизнь, его натура позволяла ему беспокоится исключительно за других, но никак не за себя. Но ему понравилось внимание к себе со стороны наёмника. Конечно, это было частью его работы, и мотивы его туманны, но то, как легко Хошигаки подхватил его на руки, само ощущение чужих сильных и крепких рук, и жар чужого тела так непривычно близко, всё это сильно врезалось Итачи в память. И, конечно, он допускал мысль, что этот странный наёмник влюблён в него. Итачи имел критику своего состояния, но также он был прекрасно осведомлён о собственных достоинствах. Он знал о своей красоте, и он, объективно, был ещё довольно молод. Мысль о том, что Хошигаки может быть влюблён приятно грела самолюбие. Итачи развивал эту мысль не без злорадства, но и не без страха.       В тот ясный уже по-летнему тёплый день Итачи выбрался из дома и побрёл проверить свои цветы. Пионы к его тихому восторгу пышно распустились. На тёмно-красных появилось несколько полностью раскрытых махровых цветов чашеобразной формы с виднеющимися жёлтыми тычинками в центре, а у розовых лепестки оказались настолько густыми, что цветок был почти сферическим. По нему и по глянцевым бутонам с отогнувшимися чашелистиками ползали садовые муравьи. Неизвестный доселе куст же оказался белым. На нём полностью раскрылся пока только один цветок. Внешние лепестки были очень крупными, но те, что заполняли сердцевину, имели перистую форму, и самые края у них обрисовывались тончайшей ярко-малиновой каймой. Итачи склонился над цветком, заметил шевеление, и скоро из самого центра очень неохотно выбралась маленькая пчела с пыльцой на лапах. Когда она, слегка одуревшая от аромата, нетвёрдым полётом удалилась, Итачи, наконец, понюхал пион. Запах оказался не приторным и не тяжёлым, а чуть-чуть яблочным и лимонным, очень похожим на запах светло окрашенных роз. Итачи закрыл глаза и, блаженно вдыхая, уткнулся в шелковистые лепестки. Они прохладными прикосновениями касались разгорячённых щёк, а запахом невозможно было надышаться. Итачи долго так просидел, прямо на траве, но вдруг почувствовал на себе чужой взгляд.       Он, отчего-то нервно вздрогнув, увидел над собой Хошигаки. Итачи оробел так, словно его застали за чем-то неприличным. Телохранитель смотрел на него сверху-вниз, очень строго, с каким-то непривычно суровым выражением лица. «Он сердится, — понял Итачи, — из-за того, что я прячусь от него. Я снова мешаю ему выполнять его работу». Учиха смутился, разозлился и внезапно взволновался почти до слёз. Хошигаки смотрел на него точно таким взглядом, каким смотрел отец когда-то, если бывал рассержен или недоволен. Итачи стало обидно, в душе снова пробудился смутный страх, но и жутко-приятное чувство покровительства со стороны сильного. Этому чувству хотелось отдаться. Итачи нестерпимо захотелось, чтобы этот парень сейчас сначала отругал его за неподобающее поведение, но потом снисходительно улыбнулся, погладил по голове, взял на руки… Прижал к себе… Итачи, ужаснувшись таким фантазиям, хотел было встать, чтобы хотя бы не иметь такой беспомощной позы, но в этот момент Хошигаки отвернулся и ушёл, так и не сказав ни слова.       Итачи в растерянности остался сидеть под благоухающим пионом, и бледное и суровое лицо наёмника не шло у него из головы.       Этот проклятый наёмник… Он такой простой, почти вызывающе невинный. Его глаза наивно-удивлённые, когда он растерян, испуганные и недоумевающие, когда он получил пощёчину от Итачи, и серьёзные задумчивые и печальные, когда он думает, что на него никто не смотрит. Итачи хотел бы ещё раз увидеть в этих глазах решимость как тогда, когда наёмник властно удержал его за запястье. Учиха понимал, что с его стороны это почти подло, но всё же испытывал желание подразнить парня. И он прекрасно понимал, что это игра с огнём.       Итачи чувствовал свою власть. Он всегда осознавал себя хозяином положения и понимал, что не многим рискует. Единственное, чего он не мог, так это подавить в себе не вполне ещё объяснённую самому себе злость на Хошигаки. Ушёл, даже ничего не сказав… Просто развернулся и ушёл, даже не поздоровался, хотя они не виделись несколько дней. А ведь мог, по крайней мере, справиться о самочувствии хозяина… Хотя, какое его дело? Ему ведь запрещено трепаться не по существу, вот он и молчит. Но не было ли в его взгляде пренебрежения?       Итачи чтобы успокоиться пил чай с ромашкой, но ночью всё равно не мог уснуть. Цепенея от накатывающих волн тянущей боли, которая, казалось, мучительными спазмами сводила всю нижнюю часть тела, изнемогая от первобытного желания соединиться с кем-то, кто сильнее и больше, Итачи метался по постели. Ему было жарко, но едва он выбирался из-под одеяла, как его влажное от пота тело протягивало сквозняком, и его начинало трясти. Нет. Его трясло вовсе не от холода. Итачи понимал, что его колотит крупной дрожью неудовлетворённости. Нужно было ждать. Даже если ничего не предпринимать, просто от трения тела об ткань, от соприкосновения одеяла с кожей, которая вся сплошь превратилась в эрогенную зону, его, рано или поздно, непременно накроет долгим томительным оргазмом, который принесёт незначительное облегчение на некоторое время. До тех пор, пока напряжение не начнёт нарастать вновь. Можно помочь себе в этом. Это тоже почти напрасные старания, но, если всё же кончить, то есть шанс выкрасть время у утомившегося и оглушённого тела и просто уснуть. А завтра — будет завтра.       Итачи, беспощадно распаляя себя, думал о резковатом, но правильном профиле своего телохранителя, о том, как контрастно выделяются чёрные отметины на его выразительных скулах. Если бы между ними двумя — между хозяином и его цепным псом — не было тонкой стены, то они, протянув руки, могли бы их соединить. Итачи потянулся и коснулся пальцами прохладной поверхности перегородки. Он подвинул футон к стене, хотя раньше там никогда не лежал. Хошигаки был сейчас очень близко. Итачи слышал его шумное тяжёлое дыхание — дыхание зверя. «Если я продолжу его провоцировать, — подумал Итачи спокойно, хотя его тело дрожало и медленно выгибалось, пытаясь настигнуть вожделенный оргазм, — он меня изнасилует. Хотя… о чём это я? Я ведь этого хочу так сильно, как никогда ничего не хотел. Хочу его… так сильно его хочу…»       Он испытывал странное состояние падения. Как если бы он опрокидывался назад, скрестив руки на груди, но это падение бы затянулось на часы, на дни, на недели… Он ждал, что его подхватят надёжные руки, но был готов к тому, что придётся упасть. Ему было всё равно. Хотя и любопытно. Он весь отдавался во власть другого человека и смотрел, что из этого выйдет. Полностью довериться этому человеку с надеждой только на его порядочность — это было так жутко и в то же время так сладко. Что если?.. Что если он поддастся на провокации? Что если наёмник однажды возьмёт его за горло, прижмёт к полу и грубо оттрахает? Итачи знал, что не будет сопротивляться. Он представил это — чужие руки на своих запястьях, так что не дёрнуться, и властный насильственный поцелуй, так, как никто кроме Шисуи не целовал. Итачи задрал тонкую хлопковую рубашку в которой спал и снова провёл руками по груди, лаская себя. Мысль о поцелуе, собственные прикосновения и вспыхнувшие в памяти чужие жёлтые глаза стали последней каплей. Итачи застонал, громко, не стесняясь, прогибаясь в пояснице, потягиваясь, как нежащаяся на солнце кошка.       Хошигаки за стеной замер и перестал дышать.       Ночью сквозь сон Итачи слышал, как он проходит по коридору. Каждую ночь Хошигаки вставал около трёх утра и обходил вокруг дома и вокруг стен, что огораживали территорию. Он никогда не пренебрегал этой обязанностью. Слушая, как скрипят доски под тяжёлыми шагами, Итачи хоть и на грани сна и бодрствования, но чётко понимал, что чего бы он ни предпринимал, как бесстыдно бы ни стонал и жарко ни дышал, этот честный парень всё равно пальцем его не тронет. Не потому что побоится, а просто потому, что ему доверили нечто ценное и он пообещал это сберечь. Это осознание вызывало досаду, но и чувство безопасности.       В четверг — день стирки — Итачи с узлом своей одежды и постельного белья побрёл к летней кухне. Ворох этот для любого альфы, надо думать, пах как провокация. Итачи чувствовал себя одним сплошным нервом, был невыспавшийся и вялый, но настроение у него, как ни странно, нынче было почти хорошее. Отвлечённо размышляя о наёмнике, который последнее время прочно поселился в мыслях, Итачи затопил печку, поставил на плиту ведро воды и начал разбирать бельё. В углу возле горы простыней стояла скромная корзина с кое-какой аккуратно сложенной одеждой. Итачи подслеповато прищурился, приподнял лежащие сверху, вроде как, чьи-то штаны и вдруг обнаружил под ними жёлтый цветок на чёрном фоне. Это была одежда Хошигаки. Он с первой зарплаты обзавёлся новой приличной одеждой взамен своих изношенных вещей, даже заказал выходное хаори со своими гербами в виде цветка хурмы на спине и груди. А это была его старая одежда, которую он всё ещё иногда носил, когда работал во дворе, халат и несколько рубашек. Итачи, покосившись в сторону двери, вытянул за уголок чёрное потёртое на сгибах ткани хаори, во многих местах заштопанное. Он знал, что наёмник носил его на голое тело. Итачи взял эту вещь, которая на нём выглядела бы полноценным кимоно, встряхнул, расправил и закрыл глаза, вдыхая запах чужого тела. Он привалился спиной к стене, потому что колени предательски дрогнули, и тихо застонал от удовольствия. О, Боже, это был такой упоительный запах!.. Итачи прижал ткань к лицу и вдохнул снова, полной грудью. Ресницы у него задрожали. Не открывая глаз, он как кошка о кошачью траву, тёрся лицом о чужую вещь, пропитанную потом и феромонами здорового сильного альфы, будто хотел унести этот запах на себе, вобрав его в себя. Он не отдавал себе отчёта в том, что делает. Впервые чисто животный инстинкт перекрыл его рассудительный рациональный разум. Запах альфы. Но совсем не такой, как у брата и отца. Это было нечто совсем иное… Оно касалось самого сердца, завораживало, но не давало осознать и ухватить, ускользало, как вода сквозь пальцы. Это был роскошный аромат, сотканный из противоречий. Безумно нежный запах беспощадной силы.       Дав себе такую слабину, как похищение чужих грязных вещей, Итачи мгновенно потёк водопадом. «Какой позор», — подумал он сокрушенно, но не открыл глаз и не убрал хаори от лица. Продолжая его судорожно мять в руке и прижиматься к нему, Итачи задрал собственный подол и сунул ладонь под одежду. Он облокотился об одну из полок стеллажа, на котором хранилась посуда и разнообразные бытовые склянки, и рассудил, что при его степени возбуждения он закончит быстрее, чем в кухню кто-либо заявится, и раньше, чем нагреется вода в ведре. Он тихо постанывал, касаясь себя пальцами, проникая в себя, так легко входя внутрь, двигаясь всё быстрее. Его бросало в жар, сердце заходилось и билось где-то в горле… Шагов он не услышал. Кисаме вошёл бесшумно, как синоби. Итачи почувствовал, что этот упоительный дикий аромат с горечью пиона и морской соли усилился, и ощутил рядом с собой тепло чужого тела. Он робко открыл глаза и опустил руки, бросив на пол это чёрное хаори, как главную улику своего преступления.       Хошигаки стоял рядом, оперевшись рукой в стену, к которой прислонился Итачи. Учиха оказался зажат в углу между стеной и стеллажом. Он поднял глаза на Кисаме и встретился с его нечеловеческими глазами. Лицо наёмника ничего не выражало, он снова был таким — незнакомым, тревожащим. Слишком суровым. Но глаза его горели мрачными огнями. Он медленно склонился к Итачи и шумно втянул в себя воздух рядом с его шеей. Итачи смотрел на впадину между его ключиц — она находилась как раз напротив — и дрожал как лист на осеннем ветру. Мысли путались, но одна звучала чётко — мысль о том, что он по неосторожности разбудил спящего дракона. Было страшно. Волнительно и страшно. Он понимал, что перед ним сейчас точно такое же животное, каким он сам был, когда слегка одурел от извлечённой из корзины вещи. Вот и всё… Можно сдаваться. Итачи медленно, не совершая резких движений, как если перед ним в самом деле был огромный опасный хищник, подался вперёд, ткнулся Хошигаки в грудь, как при их первой встрече, и поцеловал его в левую ключицу. Это был порыв, но Итачи сделал это решительно и неторопливо, пытаясь глубоко прочувствовать момент. Тут же дрожь ужаса снова прошлась по позвоночнику, потому что Итачи услышал словно бы раскаты далёкого грома — в глубине груди Хошигаки клокотал низкий глухой угрожающий рык. Итачи поднял немеющие руки и вцепился в его рубашку, притягивая его к себе. Хошигаки тут же подался назад.       — Отпусти, — сказал он. В его тоне не было просьбы, это был приказ.       — Нет! — ответил Итачи, прижимаясь ближе.       Кисаме взял его тонкие кисти обеими руками и стиснул, не до боли, но сильно. Руки Итачи тут же разжались, он подчинился. Медленно подняв голову, Итачи увидел, что у Кисаме из прокушенной губы по подбородку стекает струйка крови, а глаза из-за расширенных зрачков стали совсем чёрные — только тонкий золотой ободок виднелся по краю. Кисаме сделал шаг назад и вышел из кухни.       Глядя на развешенное между деревьев бельё, Итачи долго размышлял над тем, что произошло. Вне всякого сомнения, он едва не получил то, чего хотел так сильно. Но Хошигаки оказался сильнее. И это было близко. «Привести себя в сознание болью… — думал Учиха. — Пожалуй, это можно считать крайней мерой, на которую пойдёт человек, чтобы не сорваться. Он смог удержать себя от глупого поступка, а я вот не смог. Точка невозврата для нас теперь пройдена… а я теперь знаю о себе такое, чего раньше не знал, даже не догадывался об этом. Я и не думал, что способен вести себя так… распущенно. Это было настолько непристойно, что отец бы приказал меня выпороть, если бы узнал, что я сделал. А он теперь думает, что я легкомысленный, раз приставал к нему. Боже, он же теперь возомнит о себе чёрт знает что!.. Впрочем, мне всё равно, что он подумает о моём моральном облике. Он мне никто». Итачи мрачно улыбнулся. Любой, кто бы его увидел, непременно решил, что это очень зловещая улыбка. Она жутко и неестественно смотрелась на его всегда спокойном и холодном лице. Итачи пришёл к выводу, что не испытывает ни капли стыда и не жалеет ни о чём.