Цветочные карты

      Пик страданий миновал, и Итачи начал потихоньку успокаиваться, но стыд за своё поведение в нём так и не пробудился. Лёжа вечерами в постели, он мечтал об этом парне — своём телохранителе, с волнующим трепетом перебирая в уме все те ситуации, в которых они бывали наедине. Итачи уже почти перестал на него досадовать, но осталось чувство неловкости за упорные попытки найти в Хошигаки негативные черты. Итачи был очень умным парнем. Он, тщательно проанализировав все причины и все свои эмоции, понял, что не разозлился бы и не опустился до рукоприкладства, если на месте Хошигаки в той форс мажорной ситуации был какой-то другой воин. Итачи испугался разочароваться именно в нём. Почему? Уж не потому ли, что парень ему в самом деле нравится. Нравится, как мужчина. Что-то происходит, — спокойно думал Учиха. Что-то необычное, но захватывающее. В конце концов Итачи, окончательно поставив крест на своей приличной жизни, записав себя в старые девы, но не отчаявшись, решил получить от остатков молодости всё и отдаться этому наёмнику с большой дороги.       Другое дело, что Хошигаки не вёлся на провокации, что ставило под сомнение успех предприятия. У Итачи уважение к нему сильно выросло после той встречи на летней кухне. Он — этот кириец — действительно мог держать себя в руках. А ведь хотел!.. Так хотел, что чуть было не сорвался, отважился наглым образом подойти так близко и зажать хозяина в углу. Это уже не лезло ни в какие ворота, собственно, как и поведение Итачи.       Итачи, щурясь как кошка, и улыбаясь, испытал прилив удовольствия от мысли, что способен возбудить кого-то так сильно. Альфа чуть не потерял контроль над собой. Хм, что ж, значит в следующий раз получится. В конце концов, с ним можно же просто договориться.       Учиха вспыхнул и прижал ладони к щекам от этой прагматичной мысли. «Ты — альфа, я — омега, нам есть что предложить друг другу» Ха! Он просто не сможет сказать ничего такого, скорее от смущения помрёт!.. Лучше уж подтачивать оборону этого самурая, который строит из себя благородного недотрогу, медленно, но верно сводя его с ума. В конце концов он сдастся. Не сможет не сдаться. Ведь у Учихи Итачи всегда всё, за что бы он ни брался, получалось идеально. Вот только… Страшно было его рассердить. Только глубинное безразличие к тому, что будет, способность отстраниться и поглядеть на ситуацию как бы с высоты полёта позволяли Итачи строить такие странные планы. Этот страх был тоже просто необычным переживанием, испытывать его было отчасти приятно, но он присутствовал, и невозможно было закрывать на него глаза. Страшно… Наверное, это, — размышлял Итачи, — страх проиграть в поединке воли. Но такой страх не должен тревожить того, кому плевать на условности. Учиха прекрасно знал одну простую истину — потерять можно только то, что тебе не принадлежит. Своё никуда не денется. Достоинство, гордость, врождённая способность в любой ситуации быть хозяином положения — это у него не отнять, это — части его натуры. Может быть это жутковатое чувство, рябью касающееся души, и не страх вовсе? Просто то, чего он раньше никогда не испытывал. Он покорялся отцу и был покорен брату, но так странно и необычно было ощутить эту готовность с мягкой покладистостью выполнить приказ постороннего человека… Постороннего? Разве он теперь посторонний? «Он — мой, — подумал Итачи, снова не без мстительности, — я могу делать с ним всё, что захочу». Он вспомнил то крепкое пожатие, которым Хошигаки стиснул его руки, заставляя отпустить. Думать об этом было приятно.       «Как странно… — думал Итачи снова, довольно рассеянно. — Вот оно… Должно быть, это значит, что я наконец-то влюбился. Это не только приятно, но и больно. И может быть и лучше, и больней».       Ясное жаркое лето разогрело землю и травы, заставляя их благоухать так же, как всё ещё благоухал молодой невинный омега. Июнь, как и все тёплые месяц, был порой, когда нужно ловить момент. Не дожидаясь, когда тревожное состояние окончательно закончится, Итачи вызвался помочь женщинам в сборе лекарственных растений, который начинался с мая и длился вплоть до сезона дождей. Кое-что собиралось в саду, хотя большинство цветов и трав, посеянных в этом году, срезать можно будет только ближе к осени, а что-то в лесу, поле и на цветущих лугах, которые располагались чуть выше на горных склонах. Сейчас всё ещё активно заготовлялись весенние цветы, молодая крапива, мать-и-мачеха, нежно зелёные ароматные метёлочки на сосновых ветвях и листья смородины.       — Поехали в поле, Хошигаки-сан, — сказал Итачи, и они поехали.       Миру попросила дозволения не быть при Итачи постоянно, поскольку была занята сбором каких-то специфических растений, ядовитых по большей части. Хозяин её отпустил, рассудив, что ему это даже на руку, а присутствия одного Хошигаки в качестве охраны более чем довольно. И вот они вдвоём — молодой аристократ и его слуга — отдалились от усадьбы на несколько километров, погружаясь в лето.       Кисаме знал, можно сказать — чувствовал сердцем, что эта работа будет стоить ему жизни. Но это его не тревожило. Он отдавался течению времени спокойно, со стороны наблюдая за тем, что будет. В одном он был уверен точно — что честь свою сохранит, и больше никогда не разочарует своего сюзерена. Он хорошо понял для себя разницу в собственном отношении к братьям Учиха, Итачи ему это доходчиво объяснил. С Саске они были друзьями, и он ни за что не предал бы Саске и очень не хотел бы упасть в его глазах. Но служил он Итачи, он полюбил Итачи и теперь просто не может его ослушаться. Если Итачи захочет, Кисаме с радостью отдаст ему свою жизнь, даже если это будет просто каприз. Он счастлив будет умереть. Развитие событий ему виделось так: этот очаровательный, небесами созданный омега в конце-концов поддастся своей легкомысленной природе и из жестокости своей натуры (а эту жестокость Кисаме был готов простить ему за одну лишь красоту) или просто из снисходительности, но заставит его вступить с собой в близость. Мысль об этом была невероятно приятной и пугающей. Она прикасалась к уму, как раскалённое железо, но манила, как край пропасти. Что будет дальше не сложно догадаться. Если мстительная родня Итачи прознает о связи своей принцессы и какого-то более чем сомнительного ронина с внешностью, которой можно пугать детей, это точно никому не понравится. Они никогда не позволят замутить свою драгоценную кровь. Если они его сами не распнут на воротах, то ему придётся, как приличному воину, вскрыться, но у него даже не будет никого, кто ему после этого отрубит голову. «Таким образом Итачи меня убьёт, — думал Кисаме, — не своими нежными руками, но поспособствует. Я не стану сопротивляться. Если он этого хочет, то кто я такой, чтобы сопротивляться этому». Он ни о чём не жалел. Наверное, перестал жалеть о чём либо тогда же, когда перестал огорчаться смене сезонов, наблюдая, как отцветают вишни. Время течёт слишком быстро, чтобы его хватало на сожаления. Его так мало, но цветы цветут всегда, не одни, так другие. Кисаме перестал бояться что-то в жизни упустить. И примирился со смертью.       Он даже перестал корить себя за неудачу, когда показал себя не с лучшей стороны. Ведь в итоге работа была выполнена, и всё, в конечном итоге, сложилось не так уж ужасно. Больно было только за тот удар, который получил Итачи…       А ещё за то, что он потерял Самехаду. Вот это обстоятельство по-прежнему причиняло ощутимую боль, настолько сильную, что об этом даже не хотелось вспоминать. Всякий раз, касаясь чужой трофейной катаны, которую он носил теперь вместо своего привычного меча, Кисаме тревожно хмурился. Словно так и должно было быть… Самехада предназначалась ему судьбой, сразу легко легла в руки. Только он один с его непомерной силой мог сладить с её непомерным весом и бешеным характером, усмирить дрожание рукояти, когда цепь перемалывает очередное препятствие. Но он всегда предчувствовал, что она уйдёт от него. Он хорошо видел, как это будет — кто-то поднимет этот жуткий меч с его трупа. Точно так же, как он сам сделал когда-то. Она предназначалась ему, но она ему не принадлежала, поэтому он её и потерял, пусть и не совсем так, как предвидел. Очевидный итог — за всё когда-нибудь придётся расплатиться, ну, а то, что твоё — никогда тебя не покинет.       Они сошли с дороги и углубились в разнотравье луга. На небольшой возвышенности, где трава была не такой высокой, но всё равно скрывала чуть ли не по пояс, Итачи, примяв кусты, расстелил покрывало, на котором теперь сидел, разбирая срезанные цветы и сразу же связывая их в пучки, удобные для сушки. Чуть ниже, по ту сторону холма, протекала узкая речка с каменистыми берегами и золотистым песчаным дном — та самая, что бежала не так далеко от их двора, и откуда Хошигаки принёс камни для сада. Лошади паслись недалеко от берега. Кисаме тоже некоторое время стоял на берегу, глядя на воду. Итачи со своего места хорошо было видно его высокую одинокую фигуру на фоне тёмной воды с белыми клочьями пены. «Интересно, — подумал Итачи, — скучает ли он по морю?».       Однажды, в глубокой юности, когда они ездили семьёй к побережью, Итачи видел море, и это было одно из самых сильных впечатлений его жизни. Он помнил, как сидел на деревянном понтоне, свесив ноги вниз, и смотрел на волны. Внизу, под досками, не было дна, только плещущая гранитно-серая вода, остро и горько пахнущая свежестью. Дети помладше резвились, играли с волнами — волны могли довольно сильно толкнуть в спину — падали на мокрый песок, взвизгивали и весело смеялись.       А Итачи чувствовал, что и этот хлипкий мост для купающихся, и волнорез, глубоко вдающийся в воды, — это только уловки, причём довольно жалкие, призванные усмирить величие моря. Он видел высоту волн у скал во время лёгкого шторма, слышал грохот, с которым огромные массы воды обрушиваются на каменные берега. По сравнению с океанскими масштабами, понтон и стена, огораживающая пляж, и веточки и ракушки, с которыми дети играют в песке, становились одинаково ничтожны. Для большой волны всё, что построили на берегу люди — не более чем мусор. Не сегодня — завтра большая волна может унести всё.       Тогда Итачи испытывал чувство смирения перед этой страшной силой и уважение к ней. Вода горькая, как слёзы, и в ней — целый невидимый мир, в который каждый день погружается солнце. Море было чем-то похоже на смерть. Такое же огромное, могучее и беспощадное, такое же равнодушное. Стихия, с которой нужно примириться, как с тем, что с цветов так скоро осыпаются лепестки.       Хошигаки постоял у воды, а потом тоже начал бродить по лугу, время от времени скрываясь в траве. Он принёс Итачи небольшой букетик и положил рядом с ним на покрывало.       — О, — сказал Итачи, — мята! Спасибо, Хошигаки-сан. Как ты её нашёл?       — По запаху, — ответил Кисаме.       Все фразы, которые они бросили друг другу с той встречи на кухне, по-прежнему можно было пересчитать по пальцам.       Приближался полдень. Цветущие заросли источали пьянящий медовый аромат, густой и словно бы льющийся по слабому ветерку, который едва-едва колыхал высокие кусты жёлтого и белого донника. Кузнечики стрекотали, сплетая свои голоса в звенящий хор, от которого дрожала каждая травинка. Становилось жарко. Солнце пекло, испаряя из земли влагу, от чего весь луг словно бы дышал. Двое спустились к реке, где от неторопливого, но крутящего водовороты потока веяло прохладой. Кисаме перешагнул с берега на широкий плоский камень, что возвышался над водой, и подал руку Итачи, помогая перепрыгнуть тоже. Учиха присел у воды, умылся и вымыл руки. На ощупь речная вода оказалась очень холодной, а по цвету прозрачной и тёмно золотой. Потоки в глубине трепали и переворачивали листья подводных растений и длинные зеленоватые водоросли похожие на кудель. Свежо пахло сыростью.       Они посмотрели на пену в водоворотах и молча пошли обратно. Напряжение становилось невыносимым, но не причиняло тревоги. Они просто тихо вздрагивали от мучительного удовольствия всякий раз, когда нужно было соприкоснуться руками. Итачи вернулся на своё покрывало и начал складывать собранное сырьё в корзинку. Кисаме присел рядом, опустившись на колени, и сначала смотрел, а потом начал помогать. Он понимал, что совершает ошибку, находясь так близко, ему нужно бы отойти и, как обычно, наблюдать издалека, но он не мог. Это было слишком обворожительное зрелище, чтобы хоть кто-то в здравом уме от него отказался.       Итачи собирает пучки розовых соцветий лугового клевера и голубой вероники, вид у него слегка задумчивый и усталый. Солнце пробивается сквозь широкие поля его плетёной шляпы и сквозь ленты, свисающие сзади, и на лице, освещённом только золотыми рефлексами полумрака, вспыхивают и танцуют блики. Янтарные искры промелькивают в чёрных агатовых глазах. Волосы Итачи сегодня заплетены в обычную косу, только у висков выбиваются короткие пряди, а в ушах простые серьги-кольца из светлого металла, с надетыми маленькими круглыми прозрачными камнями, похожими на ягоды брусники.       Кисаме подумал, что сейчас у Итачи точно такой вид, как в тот день, когда он принял клятвы у незнакомого ронина, — немного осоловелый и больной. Проблемный период у него ещё не закончился полностью, как прекрасно мог чувствовать Кисаме. Но альфа всё равно не отдалялся, глубоко вдыхая вьющиеся кругом ароматы. Его, в самом деле, как бы что-то толкало в спину, как то странное и дразнящее чувство, заставляющее приблизиться к самому краю обрыва, рискуя сорваться, и посмотреть в лицо погибели. Страшно, но так притягательно, что невозможно оторвать взгляда. Дышать тяжело из-за густого замершего воздуха, а с реки тянет запахом воды, и хочется вернуться туда и окунуться пару раз, но вот только неведомая сила удерживает на месте.       Оба внезапно поняли, что находятся критически близко, повстречавшись у корзинки, чтобы положить в неё связку травы. Итачи медленным жестом скинул шляпу и поднял на Кисаме свои смертельно опасные глаза. Телохранитель сделал движение, чтобы отстраниться от хозяина, но Итачи положил руку на его ладонь.       — Ты боишься? — спросил Итачи.       — Нет, — ответил Кисаме, усмехнувшись. Сердце у него колотилось как пойманное. — Мало что может испугать меня теперь.       — В самом деле, — согласился Итачи, — на малодушного человека ты не похож.       — Зачем ты это делаешь? Ты что, настолько меня ненавидишь?       Итачи искренне удивился.       — Я не ненавижу тебя! — проговорил он, хмуря брови и сильнее стискивая его руку прохладными пальцами. От волнения он начинал сердиться. — И если ты ничего не боишься, почему сопротивляешься?       — Чего ты хочешь?       Итачи привстал на коленях и положил руки Кисаме на плечи. Их глаза стали на одном уровне. Он наклонился, едва ли не касаясь губами губ собеседника, и прошептал:       — Тебя.       Кисаме отвернулся, встал, преодолевая огромное сопротивление, словно что-то держало его, и побрёл прочь от Итачи, страдальчески хмурясь. Он закрыл лицо руками, пытаясь не поддаться нарастающему отчаянию. Обстоятельства снова загнали его в безвыходное положение, а, если точнее, он сам позволил этому случиться. Итачи тоже поднялся и отошёл на пару метров в сторону, сердясь на себя и на этого странного парня. Откровенно говоря, Учиха считал, что наёмник накручивает значимость всех этих окружающих их условностей, и при этом слабо понимал, что поступает жестоко. Он знал, что при желании способен спустить на тормозах любой грозящий конфликт, поэтому не придавал своему коварному плану слишком уж большой значимости для будущего. Кисаме же в тот момент остановился и тяжело уронил руки.       Не было понятно, кто из них первым обернулся и сделал первый шаг — это был синхронный порыв, в точности как тогда, весной, когда они случайно соприкоснулись ладонями сквозь ткань покрывала. Кисаме решительно двинулся назад, так же, как шёл в бой, и раскрыл руки навстречу своему хозяину. Итачи же просто влетел в его объятья, сильно толкнув в грудь, и тут же обхватил его за талию, с жутким волнением ощущая, какой же этот альфа необъятный.       Кисаме обнял его, бережно и в то же время крепко, прижал к себе, стиснул его хрупкие плечи, но, почти сразу тихо застонал и отстранил от себя. Итачи запрокинул голову, с удивлением заглядывая в его глаза. Когда он увидел в эту минуту лицо Кисаме, оно показалось ему как-то особенно прекрасным. Оно было очень живым и отражало целую гамму сложных эмоций — гнев и неприкрытое восхищение, непреклонность и страсть, покорность чужой воле и желание сберечь достоинство. Страдание делало этого воина красивым. Итачи испытал острое горячее чувство захватывающего дух удовольствия, чего от себя никак не ожидал. Это было мрачное чувство, почти садистическое. Кисаме, сокрушённо закрывая глаза, медленно опустился перед хозяином на колени, продолжая держать руки на его плечах и, так же как Итачи раньше, спрятал лицо у него на груди. На один жуткий миг Учихе показалось, что парень сейчас разрыдается. Он, пытаясь утешить и успокоить, погладил Кисаме по голове. Ему очень давно хотелось это сделать — провести ладонью по его взлохмаченным волосам и попытаться их пригладить. Этот самурай, похоже, предпочитал коротко стричься, но за последние несколько месяцев волосы у него сильно отросли, однако не до такой степени, чтобы перестать топорщиться на затылке. «У нас с ним могут получиться очень вихрастые дети», — подумал Итачи и улыбнулся.       — Ты у меня, похоже, хочешь отобрать последнее, — раздался глухой и мрачный голос Хошигаки, — но ладно… Это ничего… я могу пойти и на это…       Итачи молчал, ожидая, что же будет дальше.       — Послушай, солнце, — сказал Кисаме, снова поднимая голову и беря ладони Итачи в свои руки, — позволь я объясню тебе, что происходит.       Его тон стал совершенно спокойным, наёмник даже улыбался слегка, с каким-то ироничным выражением. Так говорят люди, которые смеются над своими неудачами, уже попривыкнув к ним. «А жизнь его и правда сильно потрепала», — проползла фоном мысль у Учихи в уме. Итачи очень старался быть сосредоточенным, хотя это тяжко ему давалось.       — В своё время я наворотил много разных дел, — продолжил Кисаме, — и пусть всё это сделало меня мной, и я не хотел бы… большинство из этого менять, но… на моей совести множество преступлений и бесчестных поступков, недостойных воина. Заговоры, мятеж… бесчисленные убийства. Меня совершенно справедливо изгнали из моей прекрасной родной страны, а мои славные предки проклинают меня оттуда, сверху. Не важно, чем я руководствовался, когда совершал всё это. Важно то, что я ещё не до конца утратил свою воинскую честь. Она заключается в верности. Моя верность — это всё, что у меня есть. И судьба предоставила мне последний шанс показать, что я как самурай ещё чего-то стою. Большая удача для такого как я — сойтись столь близко с вашей семьёй. Я очень дорожу дружбой с твоим младшим братом. Он был первым, кто в этой стране отнёсся ко мне, как к равному, и он доверил мне самое дорогое, что у него есть. Ты — это бесценный дар свыше, само небо послало мне тебя… Понимаешь ты это? — он заглядывал в бесстрастные глаза Итачи, который стоял, не пытаясь освободить рук, — ты понимаешь, что это значит? Ты — мой последний шанс, испытание, которое я должен пройти… чтобы спастись. Получить возможность умереть правильно… У меня даже меча больше нет, какой я к чёрту самурай!.. Всё, что осталось — верность. Я не должен подвести Саске. Понимаешь? — Да, — сказал Итачи, — но… — Погоди! — перебил его Хошигаки и снова довольно диковато и грустно ухмыльнулся, — я не закончил.       Итачи удивлённо умолк и вопросительно уставился на собеседника, пользуясь возможностью близко рассмотреть его выразительное лицо. Он, тихо млея, отмечал разные детали: контур татуировки на левой скуле чуть расплылся, под кожей видна зернистая мутная структура чернил, а чуть ниже — крошечный рубец, и луч солнца в зените падает так, что дефект стало видно. Этот мужчина потрясающе притягателен, со всей своей мышечной массой, ароматом разгорячённого тела… Израненного тела, покрытого шрамами и узорами… А глаза наивные как у мальчишки. И душа у него наивная. Вроде бы должен уже озлобиться и разочароваться во всех этих идеалах дворянской чести, в свои-то года, после всего, что пережил, но нет… Мыслит, как подросток — всё или ничего. Боже… да что он там говорит? Что ещё нужно сказать, если всё, что происходит между ними понятно без всяких слов?! Он что, действительно хочет разыграть из своего положения целую трагедию? Итачи снова молча ему изумился.       — К сожалению, я понимаю, — проговорил Кисаме чуть сдавленно, охрипнув от волнения, но всё с такой же доверчивой интонацией, — что я люблю тебя… больше, чем что-либо на земле. Ради тебя я готов пойти на всё. Мне… даже страшно, какое это сильное чувство! — он тихо рассмеялся и посмотрел Итачи в глаза с обожанием. — Мой прекрасный хозяин. Да я молюсь на тебя, мне других богов не нужно… Как жаль, что я не родился плебеем и связан клятвами… Тогда ты бы мог держать меня как домашнее животное и делать со мной всё, что угодно… Черт побери, да ты и сейчас можешь это!.. Я живу только для тебя. Я люблю тебя, наверное, слишком сильно, потому что готов простить всё, любой каприз, любую жестокость. Я сделаю всё, что ты скажешь… Ради твоего удовольствия я готов окончательно погубить себя. Если ты хочешь, чтобы мою голову выставили на площади в Аонахаре на всеобщее обозрение, а твоя ворона выклевала мне глаза, пусть так и будет, я не стану сопротивляться…       Итачи расхохотался. Это было так неожиданно, что альфа испуганно замер и умолк.       — Кисаме, — тихо проговорил хозяин, нежно касаясь щеки наёмника, — прости меня… За ту пощёчину.       — Это было лучшее, что со мной случалось.       Итачи снова улыбнулся, немного смущённо, но всё так же просто и весело. Огромная тяжесть, будто камень за камнем, падала с его души.       — Теперь послушай, что я скажу, — сказал он резонно. — Всё значительно проще, чем тебе кажется. Начать с того, что моё положение уже предосудительнее некуда. Сам подумай — при мне нет старших альф, кроме телохранителя, который от меня не отходит. Это само по себе уже неприлично. Любой, кто услышал бы о таком неслыханном случае, с уверенностью заявил бы, что я с тобой трахаюсь. Я сам бы так подумал. Так что… Не стоит переживать, что кто-то сильно печётся о моей чести и невинности. Я, например, об этом не пекусь. Мне не выйти замуж. Кто меня возьмёт? — Итачи легкомысленно пожал плечами. — К тому же, подумай-как вот ещё о чём, если ещё об этом не задумывался: Саске на это рассчитывал, оставляя нас вдвоём.       — На что? — спросил Кисаме, слегка бледнея.       — На то, что я полюблю своего телохранителя.       Итачи чуть отстранился и стал вполоборота, поглядев вниз с холма на линию горизонта.       — Так и случилось, — закончил он негромко.       Хошигаки тревожно нахмурился, закрыв глаза и тяжко и глубоко дыша. Он прижал левую руку к груди и сказал:       — У меня сейчас даже сердце кольнуло, Итачи-сама.       Итачи скептически ухмыльнулся и слегка закатил глаза. Непонятно было, серьёзен ли парень или снова драматизирует. Хотя… Когда он драматизировал, выкладывая все свои соображения, он явно был крайне серьёзен. Эти глаза не могут врать. Значит просто из тех, кто по жизни ищут проблемы и острые ощущения… Боже, неужели он и в самом деле думал, что Саске ему будет мстить за украденную у омеги невинность? В голову не пришло, что уже то, что он живёт с ним под одной крышей и видит его лицо — верх непристойности?! Итачи потёр переносицу, испытав внезапную боль. Солнце жгло нещадно, и пока он так стоял с непокрытой головой, уже успело сильно напечь.       — Ты просто перегрелся, — сказал Итачи устало. Он поглядел на Кисаме и вдруг почувствовал к нему великую нежность. Словно в это самое мгновение осознал свою за него ответственность. — Пойдём опять к реке.