Цветочные карты

      У ручья было заметно прохладнее, нежели на раскалённом солнцем холме. Итачи положил своё одеяло на землю, сел и разулся. У берега землю покрывал сплошной ковёр гусиной лапчатки, похожий на вытканный на ткани рисунок резных листочков и мелких жёлтых цветов с глянцево-блестящими лепестками. Земля под босыми ногами была влажной и холодной, а большой гладкий камень, что вдавался в глубину, оказался горячим. Потоптавшись по нему немного, Итачи попробовал на ощупь речную воду и нашёл, что она слишком холодная для купания. Обернувшись, однако, он увидел, что Кисаме раздевается. Итачи потупил взгляд.       — Ты не возражаешь, если я окунусь, Итачи-сама? — спросил наёмник.       — Вода ледяная. — Учиха отвернулся, всматриваясь в пологие вершины гор, что поднимались из-за холмов и ивовых куртин. Ручей брал начало у подножия ближайшей горы и питался из-под земли. — Ты не простудишься?       Кисаме тихо рассмеялся:       — В жизни ни разу не болел!       Вдруг Итачи, негромко ахнув, закрыл глаза обеими ладонями.       — Что? — спросил Кисаме, который уже разделся донага.       Тут же он сообразил, что, всё же, в их положении это не совсем прилично, сам смутился, но, повинуясь общему очень нервному настрою всего этого сумасшедшего дня, снова засмеялся.       — Итачи-сама, ты же уже видел меня неодетым!       Итачи помотал головой:       — Нет. Только выше пояса…       Кисаме не спешил входить в воду. Через некоторое время Итачи робко выглянул сквозь пальцы и снова испуганно вздохнул. Альфа насмешливо фыркнул, нырнул и надолго скрылся под водой.       Там ему лучше думалось.       Пресная вода, как и морская подходила для дыхания. Кисаме опустился на дно, вспугнув в водорослях стайку серебристых рыбок, сел, подперев голову кулаком, и прикрыл глаза. Он глубоко вдохнул и выпустил воду через жаберные щели. Как ни странно, кислорода в кровь прибыло больше, чем при дыхании воздухом, и в голове резко прояснилось. Тяжесть в груди пропала, и вдруг исчезла эта саднящая боль, которая мучила его с самого момента поступления на службу, с того момента, как он увидел Итачи и понял, что обречён. Ему стало легко. Он осознал, что до сих пор улыбается, и выглядит, должно быть, крайне глупо, но также понял и то, что улыбаться будет ещё долго.       Альфа, вспомнив, как Итачи спрятал лицо, снова умилился этой детской реакции. Что за наивный мальчишка! Итачи не было никакого резона кривить душой и обманывать. Парень себе на уме, но врать не умеет. Как, впрочем, и общаться с людьми. И если то, что он сказал — правда… И, каким бы неловким ни был этот их разговор, они открыли карты, и теперь нельзя делать вид, что ничего не случилось. Это было болезненно, но раскрытие принесло облегчение, Кисаме был в этом уверен, им обоим. И эта прекратившаяся боль — такое же прекрасное чувство, как и погрузиться в прохладную воду сразу из пекла дня.       Кисаме поднял взгляд к поверхности. Там на колеблющейся границе плясали блики дробящегося солнца, а у темного берега маячила тень.       Итачи нерешительно опустил свою тонкую кисть в воду. Наверное, смотрит сейчас вниз, но речка хоть и прозрачная, но тёмная, и в тени низко нависающих ив на том берегу и в переплетении водорослей не видно дна. Кисаме, почувствовав решимость, поднялся на поверхность, бесшумно вынырнув, и побрёл к камню, на котором на коленях сидел Итачи. Учиха выглядел испуганным, и его непроницаемые глаза расширились ещё сильнее. Он сделал движение назад, словно попытавшись отпрянуть, но Кисаме поймал его за плечо и не дал сбежать. Он притянул Итачи к себе и поцеловал.       Воздух над рекой казался горячим.       Губы наёмника были холодными. Итачи задохнулся от волнения и приоткрыл рот, поддаваясь настойчивому поцелую, ощутил прикосновение тёплого языка к своим губам. Он чуть не потерял равновесие и схватился за Кисаме. Влажное скользкое плечо под ладонью тоже оказалось приятно прохладным, а сам альфа весь мерцал, и капли воды дрожали, будто роса, на лепестках пионов под его ключицами.       Он отстранился от хозяина и улыбнулся. Теперь настала пора ошеломлённого Итачи прижать руку к сердцу, настолько пронзительно красив этот мужчина стал в тот момент. Кисаме откинул со лба прилипшую мокрую прядь, хитро прищурился и слегка закусил нижнюю губу. Он был совершенно спокоен и размышлял о чём-то, в упор глядя на Итачи. Тот же не мог оторвать от своего телохранителя глаз. Кисаме стоял в воде по пояс, поэтому пока что Итачи таращился на него без всякого стыда.       — Я выхожу, — предупредил альфа.       Итачи перескочил со своего камня на траву и отошёл в сторонку. Потом, дожидаясь пока мужчина оденется, снова присел на покрывало, чувствуя явственную слабость. Он никак не мог отдышаться. Было слишком жарко.       Кисаме, проверив, не далеко ли убрели лошади, сел позади хозяина, очень близко. Теперь Итачи мог упереться лопатками ему в плечо.       Самым замечательным было то, что Итачи точно знал — Кисаме не скажет ничего дурацкого, ничего, что разрушит этот мир спокойствия и счастья для двоих. Не будет никаких вопросов, вроде: «И что нам теперь делать?» или «как мы это объясним?». Потому что они оба ничего не боялись. А Кисаме, похоже, понимал Итачи лучше его самого. Может быть подход к проблеме у них был разный, но в вопросах чувств Кисаме был как-то увереннее. В его деликатности не приходилось сомневаться.       Посидев так, глядя в разные стороны, но ощущая тепло, оба легли на покрывало так близко, как только можно было, и теперь смотрели друг другу в глаза.       — Можно ещё? — спросил Итачи.       — Что?       — Поцеловать.       — Почему ты спрашиваешь? Ты можешь целовать меня когда угодно.       — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня… — пробормотал Итачи и опустил ресницы.       — Я… — Кисаме усмехнулся, но глаза у него были грустными, — знаешь, я ведь до сих пор как-то не уверен, что я имею на это право… Думал, что меня громом поразит, когда… — Он вдруг стал очень серьёзным. — Итачи, мне не верится, что я совсем недавно уже делал это. Прикасался к тебе…       Он медленно протянул руку и осторожно провёл тыльной стороной ладони по щеке Итачи.       — Как же ты прекрасен, — проговорил альфа. Глаза его всё больше темнели.       — Ты тоже, — ответил Итачи еле слышно. Он был заворожён близостью этого воина и его уже таким привычным ароматом. Агрессивный запах альфы совсем не тревожил и не вызывал страха. Только теперь Итачи начал это понимать. Запах Хошигаки всегда был для него приятен и пробуждал чувство защищённости, словно этот человек был кем-то давно знакомым. Своим.       Они потянулись друг к другу, и их губы снова встретились. Теперь это был не торопливый лёгкий краденый поцелуй, но поцелуй настоящей долго сдерживаемой страсти. Сносящий доводы рассудка беспощадно, как лавина. Для Итачи это было ново. Ни брат, ни сестра не целовали его так… Вернее, целовали, конечно, но не так осторожно, и, в тоже самое время, властно. В этом был весь Хошигаки — его поцелуй, как и он сам, как и его ароматы, состоял из контрастов.       В нём была сила. Та самая дикая стихийная сила, которая разбила ледяную броню сердца Итачи и заставила смириться с мыслью, что он поражён любовью. Страшная, дикая сила жестокого вольного зверя, но и безумная нежность, как если бы этот зверь оказался приручен и покорно лёг к ногам. Кисаме целовал напористо и грубовато, и при этом сам сдерживал свои порывы и переходил к едва заметным движениям, и становилось понятно, что он страшно боится поранить омегу своими бритвенно-острыми зубами. При мысли о этих его зубах по спине Итачи пробегал мгновенный холод, и становилось жутко, но так приятно, что он в итоге не смог сдержать стон. Стон прозвучал так откровенно и пошло, что Итачи устыдился его, и устыдился ещё больше, поняв, что это подстегнуло его вожделение. Он возбуждался всё сильнее. Сейчас ему так хотелось секса, как ещё ни разу не хотелось за всю последнюю горячечную неделю. И, чёрт бы их взял, эти феромоны альфы… Его запах!       Итачи думал, что если им придётся расстаться, если наёмник пропадёт куда-то, уйдёт или погибнет, то Итачи будет помнить его ещё долго. Может быть всегда. И он будет помнить именно это сочетание несочетаемого. Противоречивость его аромата, агрессивного и чувственного, холодного, как океан и ласкового, как розовые цветы. Улыбку при невыносимо тоскливом взгляде. Детский идеализм и веру при готовности убивать недрогнувшей рукой. Ребячество и зрелость. Основательность и достоинство при общем зыбком впечатлении, будто этот наёмник готов раствориться как туман и исчезнуть, словно его и не было никогда. И оставить после себя только боль от невозможности поймать блик света на воде или остановить само время. Он сделал Итачи уязвимым. Это понимание причиняло боль, которая переполняла сердце. Неистовое и такое невнятное и невозможно мало значащее «люблю» рвалось наружу, но Итачи страдал от того, насколько узко это понятие и насколько сильно оно не соответствует тому, что он хотел бы сказать. О, он чувствовал нечто намного большее, чем просто «любовь». Он хотел бы сказать, что вдруг обнаружил где-то у себя в груди бесконечность, но не мог найти нужных слов. Разум, который никогда полностью не замолкал, говорил, что нельзя бездумно кидаться в такие пучины, и что, в сущности, про этого парня ничего всё ещё достоверно неизвестно, но Итачи уже понимал главное. Он полюбил чудовище, которое оказалось замечательным человеком. И за этим было что-то ещё… Бездна, такая глубокая, что Итачи страшно было приближаться к краю. А он — этот парень — тем временем там обитал. Почти за границей жизни и смерти. Что-то, что поднимается на поверхности из самой тёмной глубины и знает больше, чем может знать человек.       — Никогда не отпускай меня… — горячо прошептал Итачи, разнимая поцелуй, сам не понимая, что говорит, — пообещай, что не уйдёшь!..       — Куда же я смогу уйти? Возле тебя моё место.       Итачи прижался к нему, обнимая так крепко, как только хватало сил. Казалось, общее счастье их было сейчас всеобъемлющим, но смутная тоска не отпускала. Может быть жутко было именно от пугающей силы этого самого счастья.       — Правда?       — Ну чего ты? — Кисаме улыбнулся, чуть отстранившись от Итачи и глядя на него сверху. Итачи жался к его груди, продолжая крепко обнимать руками за талию. — Слушай, я тебе так руку отлежу. Пусти.       Итачи выпростал руку из-под тяжелого тела, но всё ещё прятал лицо и жарко дышал где-то в области шеи. Кисаме ласково взял его за плечи, отстранил и заглянул в глаза. Вид у омеги был такой распалённый, с его припухшими влажными губами, горящим румянцем и затуманенным взглядом, что у Кисаме захватило от этого зрелища дух. Появилось мгновенное, как удар тока, острое желание навалиться на это дивное существо, заломить ему руки за спину, овладеть им резко и грубо, и любить его так долго, чтобы омега начал кричать и плакать от удовольствия и боли. Он порывисто выдохнул и попытался охладить рассудок. Никогда. Это была ужасная фантазия. Он просто не сможет сделать ему больно.       — Итачи-сама, — сказал телохранитель, утешающим тоном, — о чём ты беспокоишься? Неужели ты до сих пор не вполне мне доверяешь? Я никуда от тебя не денусь. Пока жив — я буду с тобой.       — Я… так рад, что я тебя нашёл, — проговорил Итачи. — И вдруг так страшно стало, что я тебя потеряю!..       Кисаме замер, задумавшись или пытаясь понять смысл сказанного.       — Мне тоже, знаешь ли, страшно тебя потерять, — сказал он наконец глухим голосом, глядя в пространство. — Ты для меня — всё.       Итачи же тем временем, почти не слушая, не осознавая, что делает, начал целовать своего телохранителя в шею. Его нежные мягкие губы раз за разом касались кожи, едва-едва прихватывали, а длинные ресницы как шелковистые крылья бабочек щекотали чувствительную область сразу за ухом.       — Ах!.. — тихо выдохнул Кисаме, — господин мой, ты чего делаешь?       Итачи молча продолжил его целовать, при чём всё более откровенно, и вдруг слегка прикусил ему мочку уха. Очень нежно. Кисаме сильнее ощутил не столько прикосновение зубов, сколько горячего языка. «Он всё продолжает меня провоцировать, отчаянный парень, — подумал Кисаме. — Раньше я боялся, что сорвусь, но теперь точно знаю, что не трону его… Но, опять же, жаль его, он так мучается, бедный. И… проклятье!.. какой он ласковый! И так замечательно пахнет!..»       — Кисаме, — прошептал Итачи, — я всё ещё теку… Я там уже весь мокрый…       К ужасу альфы, он взял его за руку, задрав полу кимоно, положил его ладонь себе на бедро и толкнулся телом навстречу, так, что ладонь Кисаме скользнула вверх между его ног.       Они оба вздохнули, один испуганно, другой томно.       — Когда мне было плохо… — продолжил Итачи, — я думал о тебе. Сначала я тебя почти ненавидел… Но скоро понял, что могу думать только о тебе, и когда мне плохо, и когда очень хорошо. Я так сильно тебя хотел!.. Ты ведь слышал?       — Да, — хрипло ответил Кисаме, — всякий раз… Ох, Итачи-сама!       Он попытался высвободиться, но Итачи стиснул его ладонь бёдрами и удержал рукой. Помимо воли Кисаме продвинулся дальше и ощутил, насколько омега возбуждён и как интенсивно истекает. Бельё у него и правда промокло насквозь, хоть выжимай. Альфа сквозь ткань осторожно коснулся пальцами очень твёрдого члена и закрыл глаза. Хотелось развязать уже пояс на одежде Итачи, раздеть его и увидеть, наконец, обнажённым. Но некоторый психологический барьер, схожий с почти суеверным страхом, останавливал опьяневшего от волнения альфу от такого святотатства. Итачи, бывший раньше небожителем, недоступным для простых смертных, хоть и стал вдруг реальным и материальным, и стал ближе, как Кисаме и мечтать не смел, но всё же оставался в статусе божества.       — Пожалуйста… — шептал омега невнятно, — пожалуйста, Кисаме… помоги мне немного…       Итачи начал сам неверными движениями развязывать пояс. Он краснел, при чём явно не только от возбуждения, но и от нестерпимого стыда, и нервно покусывал губы.       — Я так… — он не мог подобрать слова, стесняясь сказать, как есть, — из-за того, что мы целовались… Я так сильно хочу тебя, что мне теперь почти больно.       «Мне ли тебя не понимать?» — подумал альфа сокрушённо. Его купание в холодной реке прошло совершенно напрасно, сейчас снова было жарко, как в аду.       — Наверное, — сказал он вслух, сам обмирая и не узнавая свой собственный осипший голос, — я смогу тебе помочь.       В своём спокойном состоянии Учиха Итачи выглядит отстранённым, отчасти даже флегматичным, со своими полуприкрытыми глазами. Он почти холоден, его вид преисполнен достоинства. Он — само умиротворение. Но Кисаме уже знал, что он совсем не таков, когда возбуждён. Кисаме часто представлял себе то, как этот прекрасный омега выглядит в такие мгновения. Представлял всякий раз, когда умирал от страсти, слушая его сладкие стоны. Но телохранителю никогда бы и в голову не пришло, что он когда-нибудь удостоится возможности увидеть лицо Итачи, когда тот вот-вот готов кончить.       Итачи распластался на ворохе смятой распахнутой одежды и вцепился одной рукой в рукав Кисаме. Он всё время мял его и стискивал своими тонкими пальцами и тянул на себя, пытаясь привлечь Кисаме ближе, но, конечно, сдвинуть его не мог. Кисаме был сосредоточен и неосознанно боялся потерять сознание от волнения. Хотя такого с ним никогда не случалось, сейчас он был к этому особенно близок. Он старался не смотреть на сияющее в мареве зелёного и золотого летнего света тело хозяина, оно было слишком красиво и запретно, чтобы бросить на него взгляд и не ослепнуть. Он только краем глаза видел, что оно кажется на фоне чёрного шёлка молочно-белым и почти светится, имея как бы перламутровый отлив. Это было от того, что всё тело Итачи покрывали мелкие капельки пота. Кисаме смотрел только на его лицо, на его всегда обветренные губы и на пляшущую точку света — ярко-красный рефлекс, что бросал ему на щёку прозрачный камень в левой серёжке.       Сначала Итачи только часто дышал и постанывал, но потом, даже не пытаясь сдерживать себя, начал стонать так откровенно и чувственно, что Кисаме вздрагивал от опасно-острого удовольствия всякий раз, когда очередной прекрасный стон пробирал его до глубины души.       — Хорошо!.. — выдыхал Итачи, забываясь, — как же хорошо, Хошигаки-сан!       Кисаме было самую малость больно, от того, что хозяин в такие минуты снова называет его формально по фамилии, хотя они уже перешли на доверительные имена. Но он понимал, что теперь между ними тайна. Никто не узнает об этом. Для всего мира они по-прежнему только господин и слуга.       Итачи беспокойно ерзал и метался, вздрагивая всем телом, сам толкался навстречу и очень смело насаживался на пальцы. Тонкая прядь волос выбилась, прилипла к его влажным губам, и он её торопливо смахнул. «Надо же, — проплыла мысль в уме Кисаме, — он выглядит в точности так, как я представлял его, когда слушал как он стонет под руками брата… прямо до деталей».       — Тише-тише, Итачи-сама, — прошептал он, — просто скажи мне, как сделать… Хочешь медленнее или быстрее?       — Быстрее!.. Пожалуйста, быстрее, Хошигаки-сан… ах!.. я уже почти…       Теперь Кисаме знал, что Итачи куда невиннее, чем предполагалось. Он был девственной душой, Шисуи едва ли позволял себе нечто большее, нежели поцелуи и такие вот ласки руками. И к такому вниманию Итачи успел привыкнуть. Брат и сестра всегда с радостью удовлетворяли его, облегчая муки болезненного возбуждения, отчего теперь ему было только тяжелее. Итачи нуждался в чужих прикосновениях. Сначала он закрывал лицо руками, шумно дыша, но очень скоро забыл о стыде, когда почувствовал желанное проникновение. И проникнуть в него оказалось довольно легко. Кисаме думал, как это будет, как сделать это, не причинив ему дискомфорта и боли, но Итачи с готовностью принял в себя сначала один его палец, а затем второй, вознаградив за смелость стонами откровенного удовольствия. Кисаме не воспринимал его в эти минуты как просто омегу. Он, наверное, никогда не станет для него просто омегой. Он был распалённым, жаждущим секса, обильно истекающим влагой и таким податливым и горячим внутри, но при этом — совершенно исключительным в жизни Кисаме человеком. Внезапно, продолжая удовлетворять Итачи рукой, осязая то, как крепко он его стискивает, Кисаме понял, что это — та самая омега. Именно поэтому так легко им обоим стало, когда они открылись друг другу. Именно поэтому так просто оказалось им это сделать, словно это произошло само собой. И именно по этой причине Итачи его, казалось бы, в какой-то момент возненавидел. Потому что он отдалялся, вместо того, чтобы взять. Глубоко поражённый страшным осознанием, Кисаме снова поглядел в его глаза. И как много раз до этого, от ответного взгляда — чернее ночи — замерло сердце. Они на мгновение выпали из реальности. Итачи совершенно спокойно и твёрдо, совсем не задыхаясь, сказал:       — Я всегда принадлежал тебе. Это ты — мой хозяин.       Это прозвучало, и Кисаме показалось, что случившееся было галлюцинацией, настолько это отличалось от возможной реальности. Замершее время возобновило ход. Шум крови показался оглушительным, а сердце зашлось в бешеном ритме. На левую щёку Итачи упала тяжёлая капля крови, стекла к нижнему веку и покатилась к виску, как кровавая слеза.       — Не останавливайся! — сдавленно проговорил Итачи. Его грудь часто вздымалась. Он не отрывал взгляда от лица Кисаме, а глаза его сначала зажглись красным, а потом закатились вверх, с дрожанием ресниц, так что стали видны только склеры.       Он кончил, как и всегда очень бурно, выгибаясь всем своим красивым хрупким телом. Кисаме убедился, что это самое прекрасное зрелище, которое ему когда-либо доводилось представлять или видеть. Ему стало явственно физически плохо, но при этом так хорошо, как не было уже давно.       Итачи, всё ещё подрагивая, поднялся так, как поднимается неупокоенное привидение, потянулся к Кисаме и поцеловал его в губы очень смелым, жадным поцелуем. И этот поцелуй имел металлический запах и солёный вкус. Итачи отстранился, почувствовав головокружение, устало сел и прикрылся кимоно. Он поднял взгляд на Хошигаки. Тот сидел на коленях, чуть наклонив корпус вперёд и неуверенным жестом держал руку возле лица, пытаясь ощупью понять из которой ноздри у него льётся кровь. Он был бледен, бледнее чем всегда, лицо у него стало совсем мертвенным, и стало заметно, что плечи и шея за день успели слегка обгореть на солнце, отчего покраснели. Стоя в такой незащищённой позе, по пояс обнажённый, с окровавленным лицом он выглядел особенно уязвимым. Он выглядел раненым. Кровь размазалась по его щеке, текла по подбородку, тонкой красной полоской по мраморно-светлой коже, и скапливалась у ключицы. Итачи снова, уже который раз, испытал это жуткое удовольствие видеть его таким — на коленях, просителем, отчаявшимся. Видеть следы от ран на теле этого могучего существа. Слушать, как он клянётся, что будет рад умереть, если потребуется. И теперь Итачи мог понять природу этого извращённого чувства. Ему самому было почти приятно терзать себя навязчивым страхом, что Кисаме его покинет. Потому что всегда кажется, что, назло всем самым радужным ожиданиям, есть в душе тёмная часть личности, которая ждёт, что случится непременно самое страшное, что только может случиться.       «Мой, — подумал Итачи, с новым смыслом присматриваясь к этому понятию. — Мой хозяин, которого я ждал так долго. Мой альфа. Он должен был быть именно таким. Огромное чудовище, которое так уязвимо для чужого произвола. Идеальная жертва».       — Ты ведь тоже хочешь, да, Кисаме? — спросил Итачи, опуская осторожный взгляд ниже, где внушительных, должно быть, размеров эрегированный член наёмника приподнимал ткань на брюках-хакама.       Кисаме стыдливо кивнул, не говоря ни слова. Итачи тихо выдохнул и прижал ладонь к губам, когда телохранитель развязал пояс.       Кровь из носа унялась, но у парня всё ещё был болезненный вид. И глаза его всё ещё были совершенно чёрными. Ещё никогда Итачи не видел его таким — так мало похожим на человека. Он удовлетворял себя, обнажая клыки в оскале, глухо рычал и выглядел при этом одновременно и возбуждающе бесстыдно и непринуждённо и естественно, как и тогда, когда плавал в реке. И это было прекрасно.