Цветочные карты

      С тех пор жизнь их разделилась на «до» и «после». Эти двое перешли на новый уровень существования. Они не говорили об этом, они вообще, как и прежде, мало говорили. Внешне мало что подверглось изменениям, но в их собственном герметичном мире всё изменилось в корне. Оба глубинным осознанием понимали, что произошло событие космического значения, но опасались думать об этом. Масштабы пугали. Страшно было и от того, что это может оказаться чудовищной ошибкой, и от того, что сердце подсказывало — ошибки нет. Всем известно, что в мире у каждого есть вторая половина, и что, как правило, с ней суждено повстречаться и прожить жизнь. Когда это происходит, нужно только прислушаться и услышать эти вибрации, с которыми собственная душа входит в идеальный резонанс. Итачи прижимал руку к груди, а его сердце пело. И он постоянно чувствовал ответ на свой зов. Так что теперь он снова был совершенно спокоен. Даже ещё умиротворённее, чем всегда. Всё было как раньше. Итачи с компаньонкой работали на огороде, Кисаме следил за хозяйством во дворе. Но чтобы каждый ни делал, подвязывал ли разросшиеся кусты, колол ли дрова, гулял ли по саду под пристальным надзором другого, оба обречённо и спокойно чувствовали связь. Она была прочной, как якорная цепь и невесомой, как осенняя паутина. Тайна, которая легла между ними была жуткой и приятной, и она придавала смысл каждому прожитому мгновению. Ничего не изменилось. Они по-прежнему иногда встречались взглядами и вздрагивали как от удара. У Кисаме мурашки бежали по телу, как пузырьки воздуха над зарослями водорослей, если забрести в них. У Итачи в глазах он снова видел чёрную бездну, в которую и падал бесконечно долго. Изменился только смысл всех этих жестов и взглядов. Вот они стоят в сумерках под кронами яблонь, далеко друг от друга. Им неприлично быть слишком близко. Они не одни. Они — прогуливающийся по территории своих владений молодой аристократ и наёмный головорез, призванный охранять жизнь своего господина. И при этом они больше, чем просто «вместе». Две части одного целого. Абсолютная гармония. Альфа и Омега. Итачи из последних сил цепляется за условности и соблюдение приличий. Это единственное что у него остаётся, прежде чем он тоже упадёт спиной назад в эту бездну. Но и он скоро окончательно сдаётся. Его, ко всему прочему, сильно интригует это положение. Отношения, якобы, скрытые ото всех. Внешне они совершенно невинны. Ни долгого откровенного взгляда, ни тёплой дружеской фразы, ни случайного касания, всё только официально и строго. Но стоит Миру удалиться куда-нибудь по делу, как Итачи подходит к своему телохранителю вплотную и молча берёт за руку. Лицо Итачи ничего не выражает, но на щеках горит краска волнения, а ладонь горячая. Он сплетает их пальцы, беспокойно пожимает руку Кисаме и толкает плечом, стремясь быть ещё ближе. Кисаме в ответ на это только улыбается и вздыхает. Он знает, что для того, чтобы бабочка или птица села на руку, нужно быть полностью неподвижным. Ему всё ещё немного страшно его спугнуть и так хочется рассмотреть поближе. — Я люблю тебя, — говорит он голосом обречённого. — Я люблю тебя, — выдыхает Итачи в ответ. И они не думают о будущем. Для них вся жизнь сосредоточена в бесконечном настоящем моменте.

***

      Седьмого июля они посетили храм в Аонахаре. Итачи остановился у веток бамбука, чтобы загадать желание. Во дворе храма по случаю Танабаты было людно, деревья уже пестрели разноцветными лентами. Местные девушки в летних юкатах шушукались, закрывая лица ладошками, и бросали на солидно выглядящую пару быстрые любопытные взгляды. У Итачи было замечательное настроение. Он, выйдя в кои-то веки из дома, напустил на себя таинственность, оделся в чёрное, и на лице, скрытом тканью, снова были видны только его спокойные загадочные глаза. Он слышал, как более смелые молодые горожанки шепчутся и хихикают. «Смотри, Харуми-тян, это же господин даймё». «О, Боги, он такой красивый!.. Я бы всё отдала за такие волосы!». «Никогда не видела его ни в чём, кроме чёрного кимоно. Такой фасон больше не носят, но Итачи-сама в чём угодно красив как бог». «А ты Учиху Саске видела?». «Лучше бы не видеть…». «Вы лучше поглядите на это рядом с ним… Какой он высокий… и страшный!». «Он ронин. Его называют Монстром из Тумана… Говорят, он человечину ест». «Омерзительно… О, мама, он смотрит сюда!» Итачи покосился на Кисаме. Тот слегка оскалился в сторону девчонок и коварно рассмеялся, услышав испуганный возглас. Этот парень нравился ему с каждым днём всё сильнее и сильнее. В нём Итачи восхищало абсолютно всё, каждая незначительная мелочь во внешности, каждый жест, каждая черта характера. Итачи уже в который раз вознёс горячую благодарность Саске, за то, что тот сделал такой замечательный выбор, и написал на зелёной бумажной ленте пожелание своему дорогому брату здоровья и удачи. Привязывая ленту к ветке, Итачи задумался о них — о Саске, Шисуи и Изуми. Что они делали сейчас? Если что-то и тревожило его теперь, так это беспокойство за жизни своих единственных родственников. Кисаме тоже, улучив момент, взял ленту и, с жестом задумчивости подняв глаза к небу, написал что-то. Когда он завязывал узелок на нитке, Итачи успел прочитать: «Как звёздная принцесса Орихиме мечтает повстречаться с Альтаиром, так я желаю возвратить назад свой меч!» — Свой меч ты явно любишь больше, чем меня, — сказал Итачи. Кисаме сделал пристыжённый вид, но проговорил: — Это было слишком позорно. Её потеря меня гнетёт. — Мне стоит ревновать? — Итачи-сама! — воскликнул телохранитель, прищурившись, — поверить не могу! Ты что, иронизируешь? Это что, сейчас шутка была? — Что тебя так удивляет? — судя по выражению глаз, Итачи улыбнулся. — Я запомню этот день, — сказал Кисаме, прижав руку к груди, — день, когда мой хозяин расширил гамму своих эмоций в общении со мной. Думаю, можно считать, что я делаю успехи! — В чём? — спросил Итачи. Они побрели в сторону тории. — В том, чтобы лучше узнать тебя. Ты даёшь смысл моей жизни, но для меня ты загадка. Может быть, так и нужно… Но, — он поглядел на перекладины храмовых ворот, проходя под ними, — когда ты рассердился на меня, мне показалось, что погасло солнце. Как тогда, когда Аматерасу уединилась в пещере. Итачи рассмеялся. — Послушай, — сказал он, — ничего не выйдет. Мне бы самому себя узнать для начала. Я теперь не такой, каким был до встречи с тобой. Ты… Ты меня раз за разом просто сбиваешь с толку единственной фразой! И я не помню, чтобы раньше я столько смеялся. — Ты наконец-то стал разговаривать со мной, — заметил Кисаме задумчиво. — Это делает меня счастливым. Как когда богиня выглянула и увидела своё отражение… — Ты перестанешь меня смущать или нет? — сердито спросил Итачи, резко посерьёзнев. — Ладно-ладно!

***

После обеда хлынул внезапный ливень, но к вечеру перестал, и можно стало выйти подышать свежим воздухом, Итачи заманил Кисаме в глубину сада, подальше от случайных глаз. Там они, как и всегда, (это уже начинало входить у них в привычку), тут же прильнули друг к другу, а через несколько минут отчаяных объятий начали целоваться. Несколько часов назад выглянуло робкое солнце, и теперь сад курился клубами тумана в золотистых лучах света, а капли воды на мокрой листве сверкали как битое стекло. — Хочу, чтобы ты понял, — проговорил Итачи, слегка задыхаясь, — что я… хотел тебя не только потому что сходил с ума от своего состояния. Мне не стыдно из-за того, что ты делал со мной. Можно было подумать, что я просто похотливый омега, который готов повиснуть на любом мужике… Но сейчас ты точно также притягателен для меня. Мне нравишься ты весь… не только твоё тело. — Я понимаю. Но ты для меня всегда будешь особенным. Всё в тебе, всё, что ты делаешь, приобретает какой-то мистический смысл, что ли… Я не могу это толком объяснить. Ты почти нечеловек. Итачи нахмурился, вспомнив сравнения с богиней солнца, и заметил довольно сухо: — Не стоит меня идеализировать. — Уже поздно, для меня ты уже идеал. Странно, да? Мы с тобой так мало знакомы, — Кисаме наклонился и поцеловал его кисть, — как ты думаешь, Итачи-сама? Мне теперь кажется, что я узнал тебя, как только впервые увидел… Я имею ввиду, словно бы знал и раньше. Может быть это просто самообман. — Это важно? — спросил Итачи серьёзно, — я не сомневаюсь в своих чувствах. И я не сомневаюсь в тебе. Может быть ты и не подозреваешь о себе то, что знаю о тебе я. — Ты такой агрессивный! — телохранитель рассмеялся, — мне это в тебе так нравится!.. Да… Но ведь это должно работать и в обратную сторону, верно? Я вижу в тебе нечто, чего ты сам не знаешь о себе… Мне нравится, когда ты бываешь со мной жесток. Подчиняться тебе так просто. Всё будет так, как ты скажешь, Итачи. Он опустился перед хозяином на колени, как делал теперь довольно часто из-за значительной разницы в росте, продолжая прижимать к губам его миниатюрную руку и покрывать её поцелуями. Он испытывал перед своим омегой всё то же благоговение, и от нарушения запрета создавалось стойкое впечатление нереальности. Кисаме, чтобы лишний раз убедиться в его материальности, прижался лицом к груди Итачи и обнял его за талию, легко заключая его тонкий стан в кольцо. Ощущение хрупкости этого молодого горячего тела под ладонями и осознание значимости персоны, которой тело принадлежало, создавали резкий контраст. — Это не совсем правильно, — негромко проговорил Итачи. — Ты не должен… Это мне нужно подчиняться тебе. Я бы хотел. Это было правдой. Он испытывал очень искреннее желание как-нибудь продемонстрировать свою покорность перед потрясающей силой и харизмой, которую излучал Кисаме. Ему было несказанно приятно быть под защитой этого прекрасного существа. Он на самом деле был как за каменной стеной. И, как бы это смутно ни звучало для него самого, когда он пытался это сформулировать, рядом с Кисаме он чувствовал себя дома. Но Итачи не мог отказать себе и в том, что монстр, столь жуткий в гневе, но лежащий у ног, это факт, греющий самолюбие. Значит нравится? Ему нравится такое? Ну да, по нему и заметно, что он любит страдать. Может быть наказывает себя за что-то. Итачи вспомнил, как Кисаме с готовностью опустился на колени, по первому слову хозяина, у него в глазах не было даже тени борьбы самолюбия и необходимости выполнить приказ. «Стыдно признать, — подумал Итачи рассудительно, — но мучить его несказанно приятно». — Прямо сейчас, — продолжил он своим низким бархатистым голосом, который Кисаме готов был слушать вечно, — я очень хочу отдаться тебе. Чтобы ты лёг на меня, прижав к земле. Чтобы ты овладел мной почти насильно. Хочу, чтоб ты имел меня до тех пор, пока я от бессилия не потеряю сознание. Заниматься сексом с огромным зверем… — Итачи задумчиво прищурился, поглядев в сторону. На его лице, как и всегда, совсем не читалось эмоций, но глаза нездорово блестели, — …на грани жизни и смерти. Наверное, это то, чего я всегда в тайне хотел. Пока он говорил, Кисаме только медленно отрицательно качал головой, а потом снова прижался к груди Итачи. Тот положил ладонь ему на голову. — Не думай, что у брата сложится худшее о тебе мнение. Он никогда не оставил бы меня с тобой, если бы не был уверен в том, что ты сможешь меня защитить, никогда не причинишь мне боли, не прикоснёшься ко мне… Если я сам не захочу. Кисаме улыбнулся. — Итачи-сама, — сказал он, вскинув на хозяина взгляд, — ты меня не соблазнишь! — Вот как? — ответил Итачи. — Посмотрим.

***

Вечером, пока Кисаме носил воду из колодца, а Миру возилась в котельной с растопкой, они разговорились, вспоминая жизнь в Киригакуре. Оказалось, что они жили в одном районе и даже посещали одно и то же додзё. — А я тебя хорошо помню молоденьким парнем, — сказала девушка, — конечно, мне ты тогда казался совсем взрослым… Но я была совсем уж крошкой… Сколько тебе лет, Кисаме-сан? — Тридцать четыре, — ответил он. — А мне сейчас двадцать девять. Значит, когда мне было двенадцать и я брала уроки кендо в том зале, тебе было семнадцать! Оу!.. Она, издав этот возглас умиления, прижала кончики пальцев к губам. — Что? — спросил мужчина недоумённо. — Семнадцатилетний мальчишка казался мне таким солидным. Хотя, ты же всегда был крупным, даже крупнее других альф. А меня ты не помнишь? — Нет, прости, Миру-тян, вообще не помню… — Ничего удивительного. Малышня редко пересекалась с вашей группой… Ещё бы! Привилегированная каста самураев-альфачей! Вы даже и взглядом не удостаивали детишек-бет. Мы для вас были как для кита косяки мелкой рыбёшки, да и вы обитали для нас как бы в другой реальности. Но тебя не заметить было невозможно. Они оба, увлёкшись, перестали делать то, чем были заняты, и стояли теперь у двери купальни. — Ты был тогда такой серьёзный и молчаливый. Очень внимательно относился к тренировкам. Я, признаться, иногда наблюдала за тобой. — Правда? — Кисаме удивился. — Зачем? Я никогда не замечал. Миру пожала плечами, смеясь, но, играя, резко посуровела: — Ради практики… А ты бы и не заметил. Слежку ниндзя нельзя заметить. Ты казался мне чем-то удивительным… — сказала девушка, скрестив руки на груди. — Не только из-за внешности. Ты был для меня вроде эталона мастерства во владении мечом. Когда ты держал катану в руках и выполнял ряд упражнений или вставал с кем-то в спарринг, ты становился чем-то большим, чем человек… По одному взгляду на тебя в те минуты было понятно, что ты отдаёшься этому искусству целиком, и со своим мечом становишься одним целым. Как и должно быть. Меч — продолжение тебя. Кисаме нахмурился, смущённо ухмыльнулся и вздохнул. — Прости! — воскликнула Миру, — я не хотела тебя расстроить. — Я понимаю, — ответил он примирительно. — И всё же странно, что я не замечал на себе чужого внимания. — Я была всего лишь ребёнком. К тому же я была крайне осторожна. Для меня было бы ужасом, если бы ты заметил мой интерес, а если бы заговорил со мной, я бы просто умерла на месте!.. Столько лет прошло. Но, знаешь, я сразу узнала тебя, как только ты вошёл в комнату. — Правда? — Да. В вашем роду все похожи друг на друга в известной мере, к тому же есть эти клановые традиции… — она лёгким жестом подняла руку, указывая на его татуировки на лице. — Кархародоном из Кири мог оказаться твой дядя, брат или какой-то дальний родственник… Но я узнала тебя по глазам. Миру снова подняла руку, протянула её к лицу Кисаме, но замерла, не коснувшись. Глаза у девушки вдруг сделались потерянными и как бы опустели. Она моргнула, улыбнулась и провела по его волосам. — У тебя тут какой-то сор, — сказала она, показывая сухой листочек в паутине. — Странно всё же, что мы снова так вот повстречались, да? — спросил Кисаме простодушно, — даже удивительно! — Мир такой маленький, — сказала Миру. — Вернее, большую часть людей просто как бы не замечаешь… Но если кто-то важен, если с кем-то суждено встретиться, он сразу западает в сердце. Смотришь на него и сразу чувствуешь отклик. Слушай, Хошигаки-сан… — Что? — Кисаме услышал в её тоне заговорческие нотки и взволновался. — Сейчас будет очень интимный вопрос, но, я думаю, в нашем положении это нормально. — Да в чём дело? Миру фыркнула, пытаясь сдержать смех, и покраснела. — Да не волнуйся ты так! Дело в том, что я не могла не обратить внимание, что вы с хозяином очень сблизились… И я рада за вас. — Он тебе всё рассказывает, не так ли? — спросил Кисаме с непроницаемым выражением лица. — Естественно! Так вот… Не хочешь ли, чтобы я на сегодня уступила тебе кое-какие свои обязанности? — Какие, например? — спросил Кисаме и в ту же секунду понял, какие. — Можешь сегодня побыть с ним наедине и помочь ему вымыть волосы, — ответила Миру, прикусывая губу, чтобы не засмеяться, и отводя взгляд. — Нет, я серьёзно, Хошигаки-сан! Тебя, как воина, не оскорбляет такое предложение? — Это он тебя подговорил? — Нет. — Ты врёшь, Миру-тян. Давай серьёзно. — Я серьёзна, как никогда, — она подбоченилась и правда нахмурилась, — я могу оставить вас одних в очень интимной обстановке. Хочешь ты этого или нет? Или мне продолжать постоянно быть при Итачи и мешаться под ногами? — Что бы я ни ответил, последнее слово за хозяином. — И то верно.

***

— Значит, теперь ты меня не стесняешься? — спросил Кисаме. — Немного, — пробормотал Итачи, прополаскивая волосы. Помощь Кисаме в этом процессе заключалась в том, чтобы лить воду из ковшика, пока Итачи вымывает мыльную пену. Вымыть волосы такой длины и густоты не так-то просто, как оказалось, а потом их нужно ещё и расчесать. Кисаме сокрушённо покачал головой, ужасаясь объёму этой мороки, на которую себя обрекают обладатели длинных волос. Но с чем нельзя не согласиться, так это с красотой такой роскошной гривы — заплетённая толстенная коса Итачи спускалась ему ниже талии, а в распущенном виде чёрные блестящие волосы делали его похожим на русалку. Итачи выпрямился, отжал свой шикарный хвост и, сложив в несколько раз, закрепил заколкой. К этому времени они оба уже вымылись, при чём Кисаме пришлось ещё и тереть хозяину спину дрожащими руками. Заметно было, что Итачи старается альфу особо не разглядывать, но Кисаме ждал нападения в любую минуту и не терял бдительности. — Всё? — Теперь идём греться, — ответил Итачи. — Вы и с Миру греетесь вместе? — Да, и даже втроём с Изуми. Ванна же большая. — Какая прелесть, — сказал Кисаме, представив двух миленьких бет и омегу в завесе влажного пара. Тут же он понял, что прямо сейчас реальность лучше, чем самая горячая мечта любого извращенца. Вода снова поднялась к краям и вылилась через бортик. Кисаме плохо переносил жару, и в фуро не мог высидеть дольше десяти минут. Он, снова глубоко вздохнув, положил на голову смоченное холодное полотенце и из-под полуприкрытых век посмотрел на хозяина. Из-за того, что уровень сильно поднялся, вода доходила Итачи до подбородка, хотя в идеале должна быть ниже высоты сердца. — Ты перегреешься, — сказал Кисаме, — сядь повыше. Итачи опустил ресницы, промолчал, но через некоторое время пересёк ванну, подобравшись к Кисаме, и сел ему на колени. — Только так ещё жарче… — сказал омега. — Итачи… — Не сердись. Дай мне посмотреть на тебя вблизи… Ты такой красивый. Он, устроившись поудобнее, начал водить тонким пальцем по плечам и ключицам воина, рассматривая татуировки. В бушующих серо-голубых волнах на левом плече тонули алые кленовые листья, на правом — лепестки сливы, проглядывала золотая чешуя карпов и гребни акульих плавников. На груди, на этих прекрасных пионах сидели олеандровые бражники с крыльями в фиолетовых мраморных разводах, и глазчатые бражники с голубыми пятнами на розовых крыльях, и чёрно-охристые бражники мёртвая голова. Проводя рукой по бархатистой поверхности рисунков, которая на ощупь была нежная, как замша, Итачи подумал, о том, как мало живут бабочки, их срок жизни даже меньше, чем у пионов. Недаром, наверное, их считают душами людей. Пионы осыпались от прикосновения, и только розы и гортензии удерживали Итачи от огорчения. Он обхватил Хошигаки за шею и весь прижался к нему, всколыхнув воду в ванне. Кисаме положил руки хозяину на талию и повел вверх, оглаживая бока и лопатки. Он не мог не сделать этого, хотя и пытался сдерживать себя. Итачи снова обнимал его как-то отчаянно, словно хотел удержать, заставлял прижиматься к себе лицом и дышать бесподобным запахом своего тела. А ещё он беспокойно ерзал на месте и тёрся бёдрами о особо чувствительные места. Кисаме сдавленно зарычал и попытался чуть отстранить омегу от себя. От близости этого сверкающего хрупкого тела у него вскипала кровь. — Итачи… Он почувствовал, как хозяин провёл прохладным языком ему по шее, а потом чуть склонился и скользнул по ключице. Нежный язык Итачи гулял вдоль по одной ключице, задерживался во впадинке и переходил на другую, потом вдруг касался уха, влажные губы оставляли на шее и на рельефном рубце на плече торопливые поцелуи, которые становились всё более чувственными, но и всё более грубыми. Застонав от восхитительной боли, Кисаме понял, что Итачи оставил ему на шее, судя по всему, настоящий засос. — Ох… Итачи, пожалуйста… Телохранитель потянулся, чтобы поймать рот хозяина откровенным поцелуем, чтобы утолить свою жажду соединения хотя бы так, но Итачи увернулся, коснувшись его губ ладонью. За неимением других возможностей, Кисаме поцеловал подушечки его пальцев. — Тебе было больно? — спросил вдруг Итачи. — Ты о чём? — хрипло отозвался Кисаме, не соображая, что он имеет ввиду. Эти жестокие поцелуи? От Итачи он бы вытерпел намного большее. — Когда делали эти татуировки. — Нет. Это было приятно… Боль бывает очень приятной. Она как очищение. — А когда тебя ранили? — прошептал Итачи еле слышно. — Мне было очень больно тогда, — ответил Кисаме, осторожно убирая за ухо выбившуюся чёрную прядь, едва касаясь лица хозяина, — больше я не позволю пролиться ни одной капле твоей крови!.. Итачи улыбнулся и встал. — Как же я люблю твой максимализм! — воскликнул он, — всё или ничего. Замечательная позиция. Как ты живёшь, если у тебя вся жизнь из резких контрастов? А если я порежусь бумагой? — он помолчал и посмотрел на своего альфу сверху вниз, но с теплотой во взгляде. — Извини, — сказал Итачи, — я понимаю тебя. Думаю, я чувствую тоже самое. Идём?

***

Кисаме зачерпнул ведро холодной воды, а она была действительно холодная — не так давно из колодца, — и выплеснул её на себя. Итачи, который шёл мимо, и на которого попали ледяные брызги, испуганно охнул. — Зачем? — проговорил он почти обиженно. На лице Кисаме нарисовалось замешательство. — Вы разве так не делаете? — спросил он. — Нет. Зачем? — Это полезно. Это закаляет. — Кисаме коварно улыбнулся. — Хочешь я и тебя оболью? — Только попробуй и вылетишь с работы.