Цветочные карты

***

В стране Огня климат был несколько непривычным для обитателей приморья. К несказанному облегчению Кисаме, внезапная июньская жара закончилась, и начался обычный для начала июля сезон дождей. Дождь то моросил, занавешивая перспективу туманной дымкой, то лил так, что вода текла с крыши бурным потоком. Иногда в небе невнятно ворчал гром, но ветер не поднимался до баллов тайфуна. Из-за туч даже полдень покрывали серо-синие сумерки. Всё: и деревья, и доски веранды стали на несколько тонов темнее, пропитавшись сыростью. Кисаме шёл мимо главного крыльца, увитого пурпурной и синей ипомеей. В солнечную погоду с лиан смотрели крупные яркие цветы, но сейчас все они закрылись и съежились, как и одуванчики между камней мощения. Возле пруда в мареве беспрерывно сеющей с небес воды стояла женская фигурка. Её рыжие волосы в холодном освещении стали почти красными. — Эй, Миру-тян, ты чего мокнешь под дождём? Смотри, простудишься. Девушка, не оборачиваясь к мужчине, присела на корточки. Кисаме увидел, что она положила на землю рядом с собой ветку голубой гортензии, а в руках у неё садовый секатор. — Да я вот сорвала гортензию у дороги, когда ходила в деревню, — ответила Миру, — но одну её не поставишь. Хочу составить букет. Она начала собирать длинные тонкие колосья тимофеевки. В воздухе обозначилось что-то невнятное. Чувство такта подсказывало Кисаме, что нужно уйти, но между ним и Миру была рабочая солидарность, и он считал своей обязанностью заботится о этой девушке. Он нахмурился, прислушиваясь. — Что-то случилось? — спросил он. Ему показалось, что она плачет. Миру тихо рассмеялась, выпрямилась посмотрела на него с выражением иронии на лице. Глаза у неё и правда оказались чуть покрасневшими. — Ох, Хошигаки-сан, — сказала Миру, — Итачи так повезло с тобой! Кисаме усмехнулся и возвёл очи горе. Конечно, компаньонка хозяина не могла не знать всего, что делается между ним и его охранником, но до этого момента Кисаме и Миру не говорил об этом открыто. — Не смущайся. Такой взрослый мужик, а застенчивый как мальчишка. Миру беспокойно прищурилась и посмотрела на юг. Южный горизонт чернел тяжёлыми тучами. — Ночью снова будет лить как из ведра, — сказала она. — Ты тоже чувствуешь это, да? Когда здесь начинаются дожди, ветер всегда приносит запах океана. Кисаме проследил её взгляд и вдохнул полной грудью. Тёплый влажный воздух в самом деле нес не только запах сосновой хвои, но и чуть болотистый тревожный и горький запах водорослей. — Иногда мне так сильно хочется домой… — проговорила Миру. — Но теперь я ни за что не уйду отсюда. — Да, — согласился Кисаме. — Я тоже. Девушка подняла с травы гортензию и пошла к розовым кустам. — Даже удивительно, — сказал она, — как мало времени нужно для того, чтобы понять, что жить без кого-то не можешь, не правда ли? Каких-то несколько месяцев под одной крышей… И всё. Уже полюбил. Даже если перебросился с человеком всего парой слов, даже если совсем его, казалось бы, не знаешь. Странная штука… — Это точно. И никогда не узнаешь. — Никогда? — Нельзя узнать человека до конца, — сказал Кисаме, задумчиво отводя глаза и пожимая плечами. — Ты не задумывалась о природе любви с первого взгляда? Когда только встретил, но уже понимаешь, что… фигурально выражаясь, смертельно ранен. Влюбляешься сперва просто в оболочку. Но этот внешний образ вызывает какой-то отклик в душе. Может быть это не совсем честно. Ни по отношению к себе… Ни по отношению к тому, от которого начинаешь ждать того, чего он дать тебе не может. Миру рассмеялась: — Хочешь сказать, что это неправильно — влюбляться в одну лишь внешность? — Да. Отчасти… Хочу сказать, что влюбляются не в людей, а в своё представление о них. В свои ожидания. — А ты не задумывался, что от формы цветка зависит то, как он пахнет? Кисаме посмотрел на девушку вопросительно. — Нет? Так вот обрати внимание. — Миру наклонилась возле куста и начала щёлкать секатором. — Но, опять же, есть особая прелесть в том, чтобы молча и безответно любить человека, который даже не догадывается о твоих чувствах. Он ведь ничего тебе не должен. Он не знает, что что-то в тебе пробудил… Поэтому можешь считать себя счастливчиком! Вам обоим крупно повезло. — Она снова негромко мелодично рассмеялась. — А твой пример преданной службы вдохновил меня, Хошигаки-сан. Когда видишь перед собой настолько высокий идеал благородства, это придаёт отваги. Когда я смотрю на тебя, я продолжаю верить в людей! Миру подняла одну из срезанных белых роз и решительно нахмурившись, плотно сжав губы, протянула её Хошигаки. Он рассеяно посмотрел на розу и перевёл взгляд на соседние кусты. — Тебе больше нравятся красные розы? — улыбнувшись, спросила Миру. — Да уж, к голубой гортензии они не очень подходят. Кисаме стряхнув с глянцевых листьев капли дождя, отыскал и сорвал полураспустившийся цветок, который казался в приглушённом свете совершенно чёрным. — Хочешь подарить ему? Он кивнул. — Ладно, — сказала девушка, подбирая все срезанные цветы, — а это поставим с гостиной. Пойдём в дом?

***

Лето с короткими светлыми ночами, порхающими призрачными огоньками светлячков в траве, сладким дурманящим запахом душистого табака в сумерках и бесконечными соловьиными песнями в ивах у пруда шло своим чередом. Вот уже начался август, и ночное небо становилось всё более тёмным и звёздным, и начинали созревать ранние яблоки. Двое влюблённых мало по малу привыкали к своему положению. Накал нервного напряжения, который возникал между ними раньше, даже когда они просто смотрели друг на друга издалека, теперь стал не таким сильным, по крайней мере он теперь не бил их, как разряд электричества, когда они соприкасались. Они не доводили друг друга до состояния, граничащего с обмороком, не накручивали себя противоречивыми мыслями, не злились, тихо умирая от страсти, боясь даже взглянуть в сторону предмета своих страданий. Всё пришло к гармонии вполне закономерной и естественной. Кисаме и Итачи смотрели друг на друга, один чуть улыбаясь, другой бесстрастно, но с обожанием во влажно блестящих глазах, и удивлялись тому, как совсем недавно боялись это делать — просто смотреть. Теперь они не боялись прикасаться. Проникать украдкой рукой под одежду, ощущать ладонью горячее тело. Видеть друг друга вовсе без одежды, стоять, не пытаясь прикрыться, не чувствуя в себе возможности насмотреться на нереальную, на грани восприятия, красоту партнёра. Итачи больше не запрещал себе видеть великолепное тело своего телохранителя. Он смотрел, вопреки нормам приличия, вопреки боли, которую причиняла красота, и позволял альфе смотреть тоже. Обязанность сопровождать Итачи во время банных процедур доставалась телохранителю всё чаще. Его тело с этим неповторимым холодным голубовато-серым тоном кожи и разрезами чуть приоткрывающихся в воде жаберных щелей, похожих на открытые раны, было великолепно. Его тело было как цветущие сады, которые хочется защитить от порывов ветра и от ветров времени. Может быть весна наступает каждый год неизбежно, и через какие-то двенадцать месяцев этот же самый горный склон снова будет розовым от цветения вишен, и совершенно одинаковые сливы и яблони растут при каждой усадьбе, но… Нестерпимо больно было понимать, что такого сочетания внушительных масс и плавных линий, таких широких и мягко округлых плеч, неуловимо особенного поворота головы, изящества в тонких и сильных запястьях, одним словом, такой совершенной гармонии неидеального тела не случится больше никогда. Одна неспокойная ночь с ураганными порывами, цветочная метель, и со сливы разом срывает все лепестки. Кисаме вытерся полотенцем и надел халат. Итачи понял, что сидел, замерев, всё это время. Он чуть закусил нижнюю губу и сдержал подступившие слёзы. Ему стало срочно нужно как-то выразить свои переживания. — Я хочу, чтобы у нас родился сын, — сказал Итачи. Кисаме обернулся к нему с удивлённым видом. — Не шути так, — сказал он. — Это слишком грустно. Непонятно было, улыбнулся ли Итачи, или у него просто дёрнулась щека. — Меня немного озадачивает, что я по твоему лицу не могу понять, что ты чувствуешь, — сказал Кисаме. — Я никогда не был особенно хорош в выражении эмоций. Но когда я с тобой, мне хочется делиться этим, — Итачи прижал руки к груди. — И я не шутил. По мне что, незаметно, когда я предельно серьёзен? Альфа не нашёлся, что ответить. Думать о рождении совместных детей было очень приятно, но он понимал, что это едва ли возможно. Ему никто не позволит заполучить его омегу во владение. Даже несмотря на то, что это был действительно его омега. Кисаме, удивляясь, подумал, что, так или иначе, но он постоянно находится в западне обстоятельств и почти с сожалением вспомнил о своей уединённой жизни в горах. Там, вдали от цивилизации, не было общества, которое его презирало. Но там и не было смысла жизни. Там не было Итачи. Кисаме решительно подошёл к хозяину и взял его лицо в ладони, внимательно и строго глядя сверху вниз в эти удивлённые бездонные глаза. — Да не смотри на меня так, — сказал Итачи. — Мне становится жутко, когда ты так делаешь. — Да ну? — негромко ответил альфа. — И что? Мне сейчас нужно тут же тебя послушаться и отпустить? Он запустил ладонь во влажные и чуть спутанные волосы, другой рукой провел по щеке, очертил пальцем контур губ, а потом взял за подбородок, не позволяя отвернуться или опустить голову. — Что? — спросил Кисаме, — нравится? — Да… — ответил Итачи чуть охрипнув. Под этим твёрдым пристальным взглядом он просто таял. Властные прикосновения рук телохранителя заставляли замирать в смеси страха и предвкушения. Итачи любил его руки. Кисаме невесело усмехнулся, и с этим чуть презрительным изгибом губ выражение его лица показалось Итачи довольно холодным. — Я знаю, что тебе нравится меня пытать, — сказал Кисаме. — Это приятно, правда? Когда кто-то совершенно беспомощен в твоих руках и мучается от боли. Я вижу, как страстно ты покусываешь губки, когда смотришь на мои шрамы. Он не выдержал и тихо рассмеялся. Итачи смутился и, пытаясь это скрыть, недобро прищурился. — Не можешь долго строить из себя серьёзность, да? — Могу, — ответил Кисаме. — Я могу сыграть эмоцию, если надо. Но, да, чаще всего просто улыбаюсь, как идиот. Привык всё, что чувствую, прятать за улыбкой. Поэтому все мои трагедии кажутся фарсом. Понимаешь? И так всю жизнь! Мне больно, но при этом смешно из-за того, что умудрился в очередной раз всё испортить. Люди смотрят на меня и говорят: с ним всё в порядке, его беды незначительны, раз он сам над ними смеётся. — Кисаме, что не так? Кисаме вздохнул. — Да, — сказал он, — мне, собственно, грех жаловаться на судьбу. Особенно теперь. Но всё же больно слышать, когда ты говоришь такие вещи. Зачем? Это, конечно, здорово — представлять, словно мы женатая пара. Но ты же понимаешь, что нам с тобой не быть вместе. Никто не выдаст принцессу за чудовище. Итачи взял его ладонь и крепко стиснул. — Я всё сделаю, чтобы быть с тобой, — сказал он спокойно и решительно. — Может быть это займёт время, но…я буду с тобой. И ничто мне не помешает. Он заглянул своему альфе в глаза и получил в ответ такой же решительный взгляд. — Ты хочешь этого, Кисаме? — Да. Больше всего на свете. Итачи, успокоившись, улыбнулся. — Ну вот и отлично. Не о чем переживать. Ты вечно устраиваешь драму на ровном месте. — Ну вот, видишь! — воскликнул Кисаме, — я же говорил! Ты меня всерьёз не воспринимаешь? «Как вообще такой суровый мужик может что-то чувствовать», да? Ты так про меня думаешь, да? Итачи расхохотался. — Да что ты смеёшься? — продолжал возмущаться Хошигаки, сам смеясь. — Перестань, это грустно, а не смешно! Они снова как-то случайно оказались близко друг к другу, прижались телами, и Кисаме снова, но уже по собственной воле, подхватил и посадил легкого, как пёрышко, омегу себе на колени. Итачи обнял его и поцеловал в шею. Он часто целовал его первым. Учиха Итачи с ума сходил по своему телохранителю. Больше всего ему нравилась неприступность Хошигаки. Он был как основательная крепость. Смотрел холодно, был очень несговорчив и в отношениях с Итачи так осторожен, что, казалось, дышать на омегу боялся. Что, впрочем, было неудивительно. Им обоим постоянно приходилось держать себя в узде, при том, что они не отказывали себе в невинных проявлениях любви. Они ходили по очень тонкой грани. Кисаме боялся позволить себе лишнее и по-прежнему боялся провокаций со стороны Итачи. Но это и делало его для омеги привлекательным. Итачи нравилась дерзость наёмника, словно он нарочно напрашивался на грубость или жестокость, некоторый его фатализм и пренебрежение к самому себе. Иными словами, Итачи просто завораживало, что этот внешне грубоватый мужчина с готовностью принимает роль жертвы. Он почти испуганно чувственно вздыхал, когда хозяин грубо целовал его, и Итачи это жутко возбуждало. Теперь Кисаме немного попривык к близости и перестал вздрагивать как юная девушка-недотрога. Это Итачи немного разочаровывало. Но это и открывало простор для всякого рода взаимных ласк. Итачи приник поцелуем к его губам, и Хошигаки мгновенно весь замер. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя изнасилованным, — прошептал Итачи, чуть отстранившись, — Я бы не сделал того, чего ты не хочешь. Правда. Мне не жаль своей девственности, тем более, не жаль её для тебя. Но если ты не хочешь, то я не буду продолжать попытки соблазнить тебя. — Ты не смог бы сделать со мной ничего, чего бы я не захотел, — ответил Кисаме довольно нахальным тоном. — Да ладно! — Итачи перевёл на него свой тяжелый спокойный взгляд. — Ты уверен? — Да, — согласился наёмник, поникнув и мгновенно сдаваясь, — конечно смог бы. Итачи улыбнулся и утешительно погладил его по щеке. Кисаме помнил тот день, когда хозяин запретил разговаривать с ним и прикасаться к нему. Это было так страшно и так хорошо! Гнев в его глазах. Унизительный удар по лицу и приказ встать на колени. Он ничуть не преувеличивал, когда говорил, что та пощёчина была лучшим, что с ним случалось. Ведь это был физический контакт, его ладонь в первый раз коснулась его лица. Тогда Кисаме о таком и мечтать не смел, он был счастлив просто спать так близко к своему господину, и слушать как сладко тот стонет, изнемогая от одиночества, было наградой и одновременно ужасным мучением. Он был бы счастлив спать в коридоре у его двери. Он и был, как выразился Саске, всего лишь большим бойцовским псом при Итачи, верным и выдрессированным. А теперь его принцесса — у него на коленях. Кисаме приятно было думать, что Итачи лишь играет с ним в любовь, просто потому, что может так поступать с приглянувшимся слугой по праву власть имущего. Но только сами эти мысли и были игрой. Кисаме понимал, что Итачи абсолютно серьёзен в своих чувствах. Это была его первая влюблённость, и он решил ей полностью отдаться. Итачи во всём, что делал, был очень основателен. — Я просто очень счастлив. Прямо сейчас, понимаешь? Здесь, с тобой. Не когда-нибудь, где-то непонятно где… Когда встретил тебя, стал совершенно счастливым. Я даже о будущем теперь совсем не думаю, поэтому меня и огорчило то, что ты сказал о нас… Мне всё равно, что будет завтра. Одна минута, проведённая рядом с тобой, вот так, когда мне нечего скрывать, она стоит всего, что может случится в будущем, любых бед и лишений. Одна такая минута, когда я понимаю, что мы друг с другом предельно честны, делает выполненным план моей жизни. И я больше ничего не боюсь. — Вообще? Кисаме кивнул. — Само собой, кроме тебя, хозяин, — сказал он, смеясь, и тут же вскинулся и охнул от неожиданности, потому что рука Итачи скользнула ему под халат и двинулась вверх по внутренней поверхности бедра. — Я бы очень хотел тоже делать для тебя такие вещи… — сказал Итачи хриплым шёпотом, — какие ты делаешь для меня. Мне это очень нравится. И я хочу, чтобы и тебе было приятно. Итачи волновался и даже почти боялся, когда Кисаме становился вдруг очень серьёзным. У альфы темнели глаза, он делался молчаливым, лицо приобретало отстранённое и холодное выражение, даже очертания скул делались резче, от того, что Кисаме нервно стискивал зубы. Но Итачи тоже был не из пугливых. Он играл больше на собственных нервах, чем на нервах партнёра. Его ладонь продолжала двигаться вверх-вниз, совершая поглаживающие движения. Кисаме закрыл глаза. Его мужское естество мгновенно отозвалось на прикосновения, становясь больше и твёрже под робкой рукой Итачи. — Давно мечтал подержать его в руках, — сказал Учиха задумчиво, — но всё как-то стеснялся. — Твоя застенчивость избирательна, — отозвался Кисаме с непонятной интонацией. — Ты позволишь? — Итачи… Когда я делаю это для тебя, это понятно. Я твой слуга. Хоть мне и не доплачивают за то, что я тебя удовлетворяю в сексуальном плане, но ты — мой сюзерен, и вполне можешь меня заставлять делать что угодно. Но… — Что «но»? — спросил Итачи с непроницаемым выражением лица. — Что «но»?! Не должен незамужний омега брать члены альфачей в свой миленький ротик! — Какой же ты зануда, боже! Говоря это, Итачи медленно, но неуклонно, сползал вниз, и теперь стоял на коленях, продолжая при этом уверенно стискивать и ласкать ладонью горячий член Хошигаки. Он оказался у омеги совсем рядом с лицом. Учиха перевёл на него заинтересованный, но немного затуманенный взгляд и сказал с удивлением: — Вблизи ещё больше, чем на ощупь. В глазах Кисаме животная страсть мешалась с мольбой о помощи. Он взглянул на то, как Итачи как в трансе осторожно водит пальцами вдоль по стволу, очерчивая проступившие вены, и тихо зарычал от бессилия. Он протянул руку и грубо сгрёб Итачи за волосы, заставив чуть запрокинуть голову. Омега слабо ахнул и блаженно прикрыл глаза. Он не был испуган, не был напряжён. Его спокойствие и осознание того, что происходящее — совершенно естественно и отвечает их природе, передалось и Хошигаки. — Прикажи мне делать с тобой всё, что ты хочешь, — прошептал Кисаме, глядя на своего хозяина сверху вниз. — Я не решусь действовать без приказа…