Цветочные карты

Он пришёл к своему телохранителю, и им владело предвкушение чего-то таинственного и жуткого. Итачи пытался напомнить себе, что предприятие было его собственной инициативой, и что он держит всё под контролем и хочет этого, но не мог отделаться от странного, немного иррационального впечатления, похожего на сон, будто он — девственная жертва. Словно он был выбран для исполнения мрачной церемонии, от которой многое зависит, но его согласия не спрашивали, и вот теперь он входит в область, где не бывает солнечного света, а во тьме скрывается нечто. Оно древнее любого земного царства, его природа — хтонический ужас, его братья — драконы и змеи, и те существа, имён которых нет в человеческих языках. Его аура окутывает и усыпляет. И оно приветливо по отношению к маленькой оробевшей жертве, но при этом испытывает вечный голод, с которым ничего не может поделать. Итачи видел, как он приподнялся на локте, услышав шаги, и его жёлтые глаза тускло загорелись в полумраке. Итачи лёг на спину и замер. Его колотило, то ли от страха, то ли от свежего ночного холода, что пробирался из сада. Кисаме молчал, слышно было только его размеренное дыхание. Он тут же сгрёб омегу, неторопливо и осторожно, но в то же время как-то незаметно освободил Итачи ото всякой одежды и прижал к себе. Его тело показалось обжигающе горячим. Он тоже был обнажён, и омега мог осязать его всего, его удивительно бархатистую кожу, каменно-твёрдые мышцы и то, как мерно вздымаются рёбра. Снова возникла ассоциация — это как с замиранием заглянуть в очень глубокий страшный колодец. Там, на глубине, ледяная вода, она так далеко, что и блеска света не видно. Жутко и любопытно, но почти безопасно, потому что крепко держишься за край. Почти. Огромный зверь шумно вздыхает и прижимается горячим боком, его большое сердце бьётся прямо под рукой. Страшно. Но только на самом поверхностном уровне, где располагается инстинкт. Потому что они оба — люди, и всё это только игра в опасность. «Он не причинит боли, не обидит даже словом. Не предаст, не подведёт, всегда будет на моей стороне и защитит меня. Он меня выбрал. Потому что я люблю его». Может быть, добровольная жертва — это и есть залог того, что чудовище признает тебя хозяином? Думая об этом, Итачи, всё ещё лёжа довольно безвольно, будто и правда на алтаре, а не на матрасе, ткнулся носом в подушку и блаженно вдохнул. — А-ах, Кисаме, всё пахнет тобой… — он освободил из хватки альфы руки и обнял чужую подушку, одновременно отгораживаясь ею, как последней линией обороны, и стараясь вволю надышаться этим любимым запахом, который на вещах приобретал иной характер, нежели сразу на источнике. В этом был свой изыск, который альфа тоже понимал. Оттенки аромата всегда легче различить на одежде, когда как на коже, например, чужие феромоны очень сильно шибают по мозгам, доставляя больше неудобств и переживаний из-за бешеного возбуждения, чем удовольствия. — Прекрасно… — прошептал Итачи, разобрав и свежесть воды, и горечь цветов, и всё то, что он так сильно любил. Кисаме обжёг ему жарким дыханием загривок и плечо, осторожно перекинул со спины заплетённые в косу волосы и поцеловал в шею. Одновременно он притиснулся к Итачи ближе, а потом навис сверху, и тот не мог не почувствовать, как член альфы ткнулся в бедро твёрдым и влажным прикосновением и скользнул по ягодице. Итачи вцепился в захваченную подушку. — Тссс… Тише, не бойся… — тихо прошептал Кисаме, судя по интонации, улыбаясь. — Чего ты так напрягся, будто я тебя и правда сейчас буду зверски насиловать? Итачи пристыженно замер, не найдясь сразу, что ответить. Он не имел в голове хоть какого-нибудь плана того, что с ним этой ночью будет, зато успел собственные нервы сильно накрутить. — Извини, — пробормотал он, — я что-то растерялся. — Тебе страшно, — сказал Кисаме, — я понимаю. Итачи открыл было рот, чтобы возразить, но остановил себя. Ему и правда было немного страшно, и он не чувствовал себя в праве перечить альфе. Даже мысль о разнице в их социальном положении показалась сейчас дисгармоничной, и Итачи так и остался молча лежать ничком, вздрагивая от неторопливых поцелуев и жаркого шёпота на ухо. — Ни о чём не волнуйся, я всё сделаю нежно, — продолжил Кисаме тем временем и негромко зловеще рассмеялся. — Конечно, наказать тебя мне просто придётся… Считай, что это возмездие за твоё несносное поведение. Но плакать ты будешь не от боли, а умоляя меня не останавливаться. От этих слов Итачи снова пробрал завораживающий ужас, и дрожь пробежала вдоль позвоночника. — Уже весь дрожишь… — сказал альфа и усмехнулся. — Помню, когда я только поступил к вам, слышал, как ты там за стенкой миловался с сестрой и братом. Ты тёк, и твой аромат заполонил всё, он стелился из твоей комнаты по полу и просто разрывал мне сердце. Была весна, я подышал тобой несколько дней, и у меня начался гон. Я думал, что просто не выживу, так сильно я тебя хотел. Тогда я даже не осознавал, что ты — мой! И мне некуда было деться. Итачи вспомнил все те тягостные дни, когда сам был ни жив, ни мёртв, но подать голоса не решился. Он хорошо расслышал, как Кисаме клацнул зубами, заканчивая фразу, и как они у него чуть скрипнули, потому что он, злясь, сжал челюсти. Впрочем альфа сам тут же добавил: — Тебе конечно, тоже было несладко… Но теперь-то ты наконец-то в моих руках. Он поцеловал Итачи снова, но на этот раз откровеннее, чуть прикусывая кожу между шеей и плечом. Это было невесомое прикосновение, но Итачи почувствовал царапающую остроту его клыков, что снова вызвало мурашки. — Всё ещё холодно? — спросил Кисаме почти задумчивым тоном, — скоро будет жарче… Несмотря на то, что действительно дорвался наконец-то до соблазнительного тела Итачи, альфа отнёсся к делу очень основательно. Он не спешил. Медленно и бережно перевернув Итачи на спину, он сначала долгим поцелуем приник к его правой ключице, а потом провел языком ниже, продвигаясь к груди. Итачи выгнулся навстречу, когда мягкие губы обхватили его сосок. Сейчас грудь была не такой болезненно-чувствительной, как во время цикла, но, тем не менее, скоро омега тихо застонал. Жар возбуждения медленно разливался от низа живота, заставляя тело безвольно цепенеть. Удовольствие от прикосновений и волнение от вдыхаемого и впитываемого кожей аромата были всё такими же острыми, как всегда. Итачи уже успел привыкнуть к прикосновениям Кисаме. Но теперь всё снова было как в первый раз, и пришла мысль, что руки альфы и запах альфы — это нечто необыкновенное, чему невозможно сопротивляться. Итачи, как и любой омега, был безоружен против ауры альфы. Он помнил, как впервые ощутил это приятное, но немного пугающее желание подчиняться, а не просто любить, когда, незадолго до совершеннолетия, обнял отца и вдруг не смог поднять на него глаз. Потом это повторилось с братом, и это было странно. Их запахи заставляли испытывать страх и возбуждение, а во время обострений — уединяться в своей комнате. Итачи было стыдно за эту смутную похоть по отношению к отцу, но он часто думал о том, каково это — поцелуи альфы, сильные руки альфы. Секс с альфой… Первый секс. Это уже совсем не похоже на то, что бывало раньше. Изуми целовала его грудь и гладила нежными пальцами, в то время как Шисуи прикасался к нему ниже. И Итачи таял в их руках, их руки несчётное количество раз заставляли его кончить, но всегда это было лишь краткой передышкой. Когда он засыпал, измученный и согретый их горячими телами, где-то внутри оставалась глубокая неудовлетворённость, а на самом пике эмоций и чувств он видел Саске. Будет ли иначе теперь? Соображать становилось всё сложнее. Они слишком много себе позволяли день за днём: и долгие до головокружения поцелуи, и ласки руками и тесное общество друг друга, когда запах вожделенного тела приводит в экстаз. Сегодня они оба снова были на грани. Итачи уже чувствовал отголоски оргазма, лёгкой дрожью касавшиеся мышц. Он не позволил себе стонать, когда положил руки на грудь и сжал припухшие и влажные от поцелуев соски, он сдержался даже тогда, когда Кисаме спустился ниже, и начал старательно вылизывать его. Но когда Кисаме довольно резко перевернул его обратно на живот, и Итачи снова ощутил прикосновение языка, то не смог не вскрикнуть от очень смешанных эмоций. — А-ах, Кисаме!.. Нет! А-а-ах! Итачи прогнулся в пояснице до боли и блаженно замер, переживая острое удовольствие. Никто раньше не целовал его там. Ладони альфы крепко сжимали ягодицы Итачи, мягкий язык прикасался раз за разом там, где омега был чувствителен и уязвим, лаская сильно и уверенно и легко проникая внутрь. — Не надо! Пожалуйста, не надо!.. — выдал Итачи, сгорая от стыда и возбуждения. Что-то большое набирало в нём силу, поднимаясь как штормовая волна. Эти ласки заставляли его сжиматься от сладкой тянущей боли, они были слишком нежными, чтобы их можно было выносить. Кисаме оторвался от него, поднялся выше, ложась рядом, но продолжил мягко поглаживать рукой. Его осторожные пальцы слегка надавили, вошли, и Итачи весь вскинулся и задрожал. — Так привычнее, да? — спросил Кисаме, медленно двигаясь внутри. Ему нужно было как следует подготовить своего хозяина к первому настоящему сексу, растянув по возможности сильнее. Даже два пальца входили всегда очень туго, но сейчас Итачи, благодаря бесконечной прелюдии, расслабился, и Кисаме впервые рискнул подключить к процессу третий палец. Итачи отреагировал на это тем, что толкнулся навстречу руке, затем ещё и ещё раз. В глазах у него потемнело. — Тихо! — рыкнул альфа, но Итачи уже содрогался в первом оргазме, хрипло крича в подушку. — Кончил?.. — сердито бросил Кисаме, резко вынимая пальцы из влажного тугого тела и вызывая этим новые судороги. — Плохой мальчишка! Разве я тебе позволял? Итачи не мог ни думать, ни говорить. Его обдало холодным потом, будто водой из ведра. — Ты очень несдержанный, Итачи-сама. Кисаме, несмотря на недовольство, ласково поцеловал его в висок. Итачи порывисто развернулся и ткнулся ему в шею, горячо прижимаясь. Скоро их губы встретились. Альфа и распалённый омега целовались долго и страстно, но Итачи чувствовал, что ему этого мало. Ему нестерпимо хотелось еще… С трудом отрываясь от любимого, он откинул в сторону край одеяла и свою одежду, в которой путался, и лёг лицом вниз, широко разводя бёдра. — Пожалуйста, накажи меня, — попросил он и замер.  — Хорошо, — ответил Кисаме после паузы, тем отрешённым и серьёзным тоном, который так пугал и тревожил Итачи. Он лёг на него сверху, довольно сильно наваливаясь, подмял под себя, одной рукой удерживая за запястье, другой снова прикасаясь сзади. — Ты так сильно истекаешь… — сказал Кисаме хрипло и больше ничего не говорил. Итачи беспокойно поёрзал, но понял, что совершенно обездвижен. Более того, Кисаме негромко, но угрожающе зарычал в ответ на эти робкие шевеления. Итачи, и вновь почувствовав вторжение в самую эрогенную область, и испытав внезапный страх, дёрнулся сильнее, пытаясь освободить руку, но тут же осознал, что вырваться просто невозможно. Сначала стало тяжелее, поскольку альфа навалился на него грудью, потом полегче. Кисаме упёрся локтем в пол, и, направляя себя другой рукой, начал медленно входить в нежное тело своего омеги. Итачи действительно просто истекал естественной смазкой, был очень узким и при малейшем движении сильно сжимался. Альфу это, впрочем, не останавливало. Здесь, отчасти, заканчивались не только их статусы, но и их человечность. Он двигался вперёд не торопясь, но и не жалея омегу, который скулил от боли и удовольствия, и дрожал под неподъемной тушей. Кисаме прекрасно знал, что при всей миниатюрности и хрупкости, тела омег природой созданы принимать бешеный натиск порой очень жестоких альфачей, и многое могут вынести. Омега может вынести изматывающий секс на протяжении нескольких суток. Омега, даже невысокий и субтильный, может вместить в себя член самого крупного альфы. Поэтому не было особой нужды щадить тело Итачи теперь. Продвигаясь уверенно и сильно, скоро он вошёл всей длиной и замер, давая время освоиться. Итачи задыхался от боли, в беззвучном крике приоткрыв рот. Ему невыносимо было терпеть это внутри себя, но ещё невыносимее было бы вдруг перестать его ощущать. Член альфы, столь желанный, теперь заполнял его. Горячий… Большой… Слишком большой. — Ох!.. Кисаме… я…- прошептал Итачи, — пожалуйста, не шевелись… Слёзы выступили у него на глазах. Он сам не знал, чего хочет, не понимал, что чувствует. Не понимал, что на самом деле хочет, чтобы Кисаме двигался. Но альфа прекрасно знал, что нужно делать, и начал это бесконечное движение вперёд, неуклонно наращивая темп. Ему с каждой секундой становилось всё сложнее контролировать себя, но он и понимал, что в этом деле контроль не нужен. По крайней мере теперь. Он всецело отдавался процессу. Он брал своего Итачи. Тот же превратился в один сплошной нерв, переживая такие впечатления, которые не шли даже в сравнение с его мечтами и предположениями. Это продолжалось долго, Итачи тяжело было дышать, но он не хотел, чтобы это прекращалось. В один момент он понял, что, просунув руку под живот, ладонью осязает член Кисаме внутри себя. Это было жутко. Итачи вспомнил, как не так давно держал его в руках и просто ужаснулся тому, как настолько массивный предмет вообще смог вместиться в него. Это воспоминание о толщине и нежной фактуре, это движение… эта наполненность… Всё это вело Итачи к очередному оргазму. В этот раз пик наслаждения был не таким острым, он подкрался незаметно, постепенно набирая силу, но оказался более сокрушительным. Итачи казалось, что все внутренности у него скручивает в узел, такими долгими и мучительными были спазмы внизу живота. Из горла рвался только тихий хрип, и, кажется, Итачи и в самом деле на несколько секунд выключился из происходящего, потому что словно бы очнулся, когда Кисаме вдруг до боли стиснул его бёдра руками, совершил ещё несколько сильных толчков и выплеснулся прямо внутрь него. Итачи почувствовал это: и пульсацию, и жар горячего семени. — Итачи, я тебя никогда не забуду, — сказал Кисаме в повисшей тишине, спустя некоторое время. Итачи не понял, к чему это. Он хотел было повернуться на бок и посмотреть на Кисаме, но тело не слушалось. Не было сил даже пошевелиться. Очень приятные судороги заставляли его тихо вздыхать и вздрагивать, к тому же альфа всё ещё находился внутри. Не хотелось, чтобы он выходил… Итачи теперь боялся малейшего движения там, поскольку оно отзывалось или сильной болью, или отголоском пережитого мучительного наслаждения. Кисаме, шепча слова утешения, медленно покинул его. Итачи, мокрый с головы до ног, тут же задрожал от холода, когда альфа отстранился, а от окна потянуло сквозняком. Но потом он почувствовал объятия, успокоился и провалился в здоровый сон очень уставшего человека.

***

Он проснулся от того, что снова повеяло прохладой. Кисаме выбрался из-под одеяла, укрыл Итачи, а сам начал одеваться. — Который час? — спросил Итачи. — Около трёх, — ответил Кисаме. — Ты патрулировать двор? — Ага. — Можно с тобой? — Итачи вдруг понял, что сна уже ни в одном глазу. — Только подожди… мне бы себя привести в порядок. — Не торопись и выходи на веранду. Я как раз успею обойти территорию. Итачи встал, но тут же осел обратно на постель. — Ух!.. — сказал он и поднял на Кисаме доверчивый и виноватый взгляд. — Представляешь — коленки дрожат. Кисаме улыбнулся. В самом деле, чего он ждал от омеги, которого сам же жестоко отымел? Боль коснулась его души, сильная, но не скребущая, а резкая и будоражащая, как удар кнута. Кисаме прислушался к этому чувству, анализируя его. Нет, это не было виной. Ему не за что было стыдиться. Он поднял хозяина на руки и отнёс везде, куда Итачи было нужно, а после, завернув своего уже не сопротивляющегося омегу в одеяло, вынес на улицу и усадил на крыльце.

***

Ночь никогда не бывала для него непроглядно тёмной, он хорошо видел в темноте. Луна спряталась в деревьях, но северный горизонт зеленел, и ярко горели звёзды, так что света было вполне достаточно. Итачи поднял голову на звук шагов по гравию дорожки. Кисаме остановился напротив и долго, скрестив руки на груди и улыбаясь, смотрел на своего избранника. Вокруг Итачи роились бражники и совки. — Ты так сладко пахнешь, детка, что бабочки принимают тебя за цветок, — сказал Кисаме. — Ничего удивительного — от меня пахнет тобой. — Было видно, что Итачи прищурился — его алые глаза чуть сузились. — Они и вокруг тебя летают. Кисаме посмотрел на свою одежду и только сейчас заметил, что на чёрной ткани рукавов у него сидит несколько средних зеленовато-розовых винных бражников. — Кыш! — сказал он и присел рядом с Итачи. Во влажном воздухе витало множество ароматов. Кисаме принюхался. От пруда тянуло тиной и водой, грибной сыростью и яблочной кожурой — из фруктового сада. Очень сильный дурманящий запах душистого табака уверенно вплетался во все потоки, клумба была совсем рядом, куртина звездообразных цветов ярко светилась в сумерках, похожая на белое облако, решившее переночевать у них во дворе. Но Кисаме различал что-то необычное и новое. В саду как будто бы пахло ещё и розовыми пионами, хотя сейчас был не сезон. Итачи прижался, как ласковый котёнок потёрся лицом о плечо, а потом лёг на доски веранды, положив голову Кисаме на колени. Подняв руку, он указал вверх. Летний треугольник стоял как раз в пространстве неба, что виднелся между крышей и древесными кронами. Звёзды тихо перемигивались на фоне фосфоресцирующей полосы млечного пути. Всего месяц прошёл с того дня, когда на Танабату они так же как сейчас смотрели на Вегу и Альтаир, что вынуждены стоять по разным берегам Небесной Реки. Только чудо может свести их вместе. Всего месяц, но кажется, что целая жизнь протекла так — рука в руке, и абсолютный покой в сердце. Итачи тоже вдыхал глубоко, пытаясь распознать незнакомые тревожащие нотки. Может быть и не было ничего необычного в воздухе — летняя ночь всегда пахнет волнующе и таинственно — но омега догадывался, что изменился. Они оба изменились. Это было странно, но Итачи воспринял это спокойно. Он вдруг понял, что знает, о чём сейчас думает Кисаме. Летние ночи всегда наполнены событиями и жизнью — вот о чём он думал — летними ночами мало кто спит. Раньше, когда Хошигаки смотрел на зарю, что из вечерней плавно перетекала в утреннюю, он знал, что где-то там, не так, может быть, далеко, творятся какие-то дела, заключаются контракты, начинаются войны, кто-то поджидает свою жертву, кто-то целуется под луной. И где-то там есть один единственный человек, тот самый, к которому тянешься мыслью, как к Богу, когда хорошо и когда плохо. Не знаешь его, но чувствуешь, что он есть. И бесконечно тоскливо становится, когда понимаешь, что без него, и твоя, и его, жизни проходят. Но этим июлем, то ли на лугу жарким полднем, то ли на Танабату, эта тоска умерла навсегда.