Цветочные карты

      Когда Саске вернулся, приведя Кисаме, сёгун продолжала задумчиво смотреть на потупившего взгляд и раскрасневшегося Итачи. — Такая прелесть… — тихо проговорила она. — Этот исключительный омега — предмет желаний многих. Брачный союз с кланом Учиха престижен, а красота невесты стала легендой во всех окрестных землях. Итачи стал бы драгоценной жемчужиной любого гарема… Даже я сама, не скрою, не отказалась бы от его блистающего тела, уж не говоря о тех чудесных породистых детишках, которых он бы для меня родил… Но кому же его предназначила судьба? Цунаде перевела взгляд на опустившегося на одно колено телохранителя и велела: — Встань. Он подчинился. Зрачки Цунаде расширились, и она восхищённо приоткрыла рот, рассматривая альфу с нескрываемым интересом. — Я слышала, что подобные существа бывают, но так близко никогда не видела… — сказала она. — Какая потрясающая зверюга! Ну, и откуда ты пришёл? Из морских глубин? Кисаме промолчал, стоя с низко опущенной головой. Цунаде подошла, подавляя своей аурой. Ростом она была ненамного ниже, чем он. Теперь он видел только гербовые хризантемы на светло-зеленой ткани её одежды, а по сознанию бил будоражащий агрессивный запах её тела. От всплеска адреналина срывалось дыхание, все чувства обострились, и вдруг Кисаме понял, что от рук Цунаде пахнет сливовыми лепестками. — Ты с ума сошёл, Учиха, если позволяешь ему постоянно находится при Итачи и без намордника! Ты слышишь, Хошигаки?.. Я всё гадала, хватит ли у тебя отваги обесчестить элитарную омегу из одного из самых родовитых и старых кланов страны, и смотрите-ка! Хватило. — Её голос угрожающе понизился. — Тебе должно быть стыдно за то, что от тебя исходит аромат цветов! Кто ты такой, чтобы вести себя так нагло?! Что если за это я велю надеть на тебя ошейник и на цепь тебя посадить? А? Он не смог долго выносить настолько близкое присутствие другой альфы и вскинул голову. Его золотистые глаза посмотрели в светло-жёлтые глаза Цунаде. Она в ответ на это недобро улыбнулась и, быстрым жестом и твёрдой рукой, ухватила его за нижнюю часть лица. — Ты ещё имеешь дерзость на меня смотреть! — Цунаде бесцеремонно потянула за щёку, обнажая его клыки и с любопытством разглядывая. — О, сколько зубов! Он ещё и рычит на меня!.. И правда, как животное. Сказав это, сёгун положила руки Кисаме на плечи и вдруг повернулась к омеге. — А ты что так смотришь? Пытаешься воспламенить меня взглядом? — Цунаде улыбнулась и добавила довольно печальным тоном: — Это существо прекрасно! Теперь я понимаю тебя, Итачи-сан. — Она стукнула Кисаме кулаком в грудь. — Стальные мышцы! Ты его очень нахваливал, Саске-кун. Посмотрим таков ли он в сражении, как ты рассказывал! На поле боя всякий становится таким, какой он есть на самом деле! Хошигаки! С завтрашнего дня поступаешь ко мне на службу на постоянной основе. Кисаме опешил на секунду, но быстро собрался. — Благодарю, Цунаде-химе! — сказал он, вновь склонившись перед ней. — Возьмёшь его в своё подразделение, раз уж вы так дружны, — сказала сёгун, обращаясь к Саске, — а в телохранители для Итачи найми нескольких синоби-бет взамен. Я подыщу для вас подходящих кандидатов. Для охраны территории, конечно, можешь использовать солдат под своим командованием… Но рядом с незамужним омегой альф чтобы больше не было! Ни к чему привлекать к себе ненужное внимание, да и опасаться здесь особо нечего… Если только предателей и шпионов.

***

      Она уехала, оставив после себя впечатление прошедшего тайфуна. — Тебе повезло, Кисаме-сан, — сказал Саске. — Поверить не могу, — ответил Кисаме растерянно. — Я на службе у сёгуна?! — Это действительно большая удача, — продолжал Саске, сам удивлённый, — Цунаде-химе не часто принимает в регулярную армию беженцев из других стран. На моей памяти один только Хозуки Мангетсу смог остаться, да ещё и дослужился до сержантского чина. Впрочем, сам понимаешь, альфе проще продвинуться по службе на военном поприще. Если ты породнишься с нами, то сможешь скоро стать даже офицером. — В голове не укладывается!.. — Кисаме взъерошил волосы, запустив в них ладонь. — По правде сказать… всё это очень неожиданно, Саске-доно! Они стояли на крыльце и продолжали смотреть на ворота, за которыми скрылась сёгун, не в силах заставить себя войти в дом. — Но перед нами всё ещё стоит немаленькая проблема, — заговорил Саске. — Цунаде заявила, что не позволит Итачи выйти за тебя без доказательств твоего благородного происхождения. Не могу упрекнуть её в этом. Наша фамилия слишком известна!.. Не отдать Итачи за одного из генералов сёгуна — это уже скандал, отдать его за ронина из другой страны — скандал ещё больший, а если этот ронин не может доказать, что он благородных кровей… Это будет воспринято как оскорбление. Сама Цунаде может быть и готова поверить тебе на слово, но она связана обязательствами перед своими чиновниками и военачальниками. Они помогли ей объединить страну и помогают до сих пор. — Это плохо, — сказал Кисаме. — Киригакуре лежала в руинах, когда я её покидал. Наш дом сожгли ещё во время переворота, а государственный архив был разграблен во время войны. У меня ничего не осталось, никаких семейных ценностей… Даже меч, который мог бы, при иных обстоятельствах, быть залогом того, что я отношусь к касте самураев, на самом деле не принадлежал мне по праву. — Но ты же взял его в бою. Это право сильного. — Возразил Саске. — Ох, Саске-доно!.. Как Учиха слишком известная фамилия в стране Огня, так Самехада — слишком известный меч в стране Воды. Каждый, кто оттуда родом, да хоть тот же Хозуки, уверенно скажет, глядя на меня, что меч — ворованный! Впрочем, сейчас у меня и того нет. — В таком случае, что же нам делать? — Первым делом, — сказал Кисаме, — я должен перед тобой извиниться. Он посмотрел Саске в глаза и низко поклонился. — Я совершил ошибку и готов за это отвечать. Я наделал… много ошибок. — Не стоит, — бросил Саске коротко. — И всё же… — Послушай, Кисаме-сан, — сказал Саске, смутившись, — я прекрасно знаю, что Итачи всегда получает то, чего хочет. Я тебя понимаю. И если он для тебя тот, кого принято называть истинной парой, то это было закономерно. — Он добавил, припомнив страх, которого натерпелся в саду Сенджу: — Нужно иметь стальные нервы, чтобы сохранить голову холодной в такой обстановке… Это выше человеческих сил. И именно поэтому существует этикет, и мы обязаны соблюдать столько правил. Если кто-то и виноват, так это я. — Хорошо. Об этом сложно было молчать. — Я просто счастлив, что Итачи нашёл себе пару! — сказал Саске вдруг очень эмоционально. Кисаме улыбнулся. — Правда! Если говорить начистоту, то мы, и родители раньше, и я, очень избаловали его. Это от большой любви, но всё же… Он всегда был моей драгоценностью, тем, с чем я в тайне не хотел расставаться. Не хотел делиться даже. Опасность невыгодного замужества и чужие хищные взгляды, в его сторону направленные, всегда были предлогом запрятать моего Итачи подальше от посторонних глаз! Я всё ему позволял! Не хочешь выходить замуж — ради бога, сиди дома. Хочешь жить на природе — пожалуйста, отправляйся в деревню. Когда я пришёл в себя, когда осознал, как мало нас осталось, я понял и то, что сам не вечен. Я не смогу оберегать его, если погибну. Он должен найти себе защитника и принадлежать кому-то, даже если сам этого пока не хочет. Да, я понимаю, что поступил подло и по отношению к нему, и по отношению к тебе, Кисаме-сан, когда запер вас вдвоём в закрытом помещении… Но тогда это казалось оптимальной идеей. Вы сделали больше, чем я рассчитывал, но, повторюсь, это, отчасти, моя вина. И то, что вы сделали, это больше, чем просто любовная связь между хозяином и слугой… Это даже серьёзнее, чем внебрачный ребёнок!.. — Саске-доно!.. — прошептал Кисаме, хмурясь. — То, что вы сделали, — проговорил Саске твёрдо, слегка бледнея от волнения, — заставляет меня паниковать, учитывая поставленные условия. Эту проблему нужно решить. Кисаме перевёл взгляд на Саске. Тот смотрел куда-то в пространство невидящими глазами, но по позе было понятно, что он весь напряжён. Теперь Саске не был нанимателем для Кисаме — властная Цунаде легко рубила любые узлы — он должен был стать ему командиром, но Кисаме вдруг вспомнилось то время, когда они воевали плечом к плечу и были на равных правах. И перед людьми, и перед тем загадочным обстоятельством, которое всех ждёт в конце жизни. Кисаме вспомнил, что этому серьёзному парню, который так много на себя взвалил, ещё только неполных двадцать три года. Он был на одиннадцать лет младше. Кто-то должен был позаботиться и о нём или хотя бы поддержать словом. — Я рад, что ты так трепетно заботишься о брате, Саске-доно… — заговорил Кисаме, беря серьёзный тон, — но вот, что я хочу сказать!.. Сейчас тебе нужно подумать о другой омеге. У вас будет дел невпроворот, так что давай отложим мой вопрос до лучших времён. Война покажет план! Так что, лучше всего действовать по обстоятельствам. — Мы так раньше всегда и воевали, — проговорил Саске скептически, — да и сейчас то же самое! — Ха-ха! А в случае чего, прикроем друг друга. Да? — Да.

***

      Кисаме и Итачи лежали рядом, держась за руки. Итачи нестерпимо хотелось подобраться ближе и положить голову альфе на плечо, но странная тоска, завладевшая им, не позволяла этого сделать. Было сложно пошевелиться, будто тело налилось свинцом. — Это хорошо, что в ближайшее время мы не будем постоянно вместе, — сказал Кисаме. — Запахи на нас повыветрятся, и это больше не будет никого нервировать. Мы с тобой должны стать как две щуки под корнями… — он повёл рукой, глядя куда-то в потолок, и прищурился, — невидимые, бесшумные… Никто нас ни в чём не заподозрит до поры. — А дальше-то что? — грустно отозвался Итачи. — Ты говоришь так, словно у тебя есть план. — У меня всегда есть план, даже если меня загнали в угол, — произнёс Кисаме довольно зловещим тоном. — Не бывает безвыходных ситуаций. Услышав это, Итачи внезапно высвободил руку и вскочил. — Да?! — воскликнул он, поглядев на альфу дикими глазами. — Знаю я, что вы, самураи, называете выходом из ситуации! Вы только и ждёте, чтобы безвыходная ситуация наступила, чтобы иметь возможность броситься на меч, или кишки себе выпустить, или вскрыть артерию, или броситься со скалы!.. И знаешь, что, Хошигаки?! Кинуться вниз головой со скалы в воду — это не выход! Как и вскрыться! Знаю я ваши планы! Чтобы больше никаких падений со скал, ясно тебе?! Кисаме не на шутку перепугался. Никогда прежде он не слышал, чтобы Итачи так орал, да и вообще выдавал слова так быстро. — Тише, тише, Итачи-сама! — воскликнул альфа, примирительно поднимая перед собой руки. — Ты чего так всполошился? Ни о чём подобном и речи не шло! — А-агх! Издав этот нечленораздельный гневный вопль, Итачи снова сделался привычно невозмутимым, сел, а потом лёг назад, принимая позу покойника. — Через несколько недель начнётся течка, — сказал он бесцветно. — Я погибну, если тебя не будет рядом. — Любовь моя, ещё ни один омега не умер от страданий во время течки! — Кисаме, приподнявшись на локте, смотрел на Итачи с умилением. — А если в это время мы всё ещё будем стоять в городе, я, наверное, смогу навещать тебя. Итачи был бледный, но два ярких пятна румянца горели у него на щеках. — А если вы уйдёте в поход, то я умру… Я буду с ума сходить от беспокойства и загибаться от боли. Чувствую, что теперь я этого просто не вынесу… — Ты ж моя беспокойная прелесть! — Кисаме тоже уже заранее переживал из-за грядущих страданий омеги, не мог не переживать за него. Но такова уж природа любого альфы. Когда он воображал распалённого зовущего Итачи, то соблазнительный образ этот воспринимался отнюдь не как трагедия. — Я порешаю всех врагов Сенджу, вернусь и спасу тебя… Во всех позах тебя спасу!.. — Прекрати дурачиться. — Что-то ты, кстати, в последнее время нервный и возбуждённый, — пробормотал Кисаме, подтаскивая Итачи ближе к себе, — может, Цунаде-химе ошиблась, и мы с тобой кого-то сотворили всё-таки? Он ткнулся Итачи куда-то в область живота, одновременно запуская руки под подол одежды и скользя по бёдрам. Итачи неохотно сопротивлялся этому, издавая тихие возгласы. Он устал, но ему очень нравилось, когда Кисаме брал и вертел им как угодно. У Кисаме были очень сильные руки. — Не знаю я ничего… — вяло проговорил Итачи. — Нет. Вряд ли. Но я как будто бы уже чувствую себя течным. Возбудился, когда Саске стеганул меня плёткой, и когда сёгун меня всего облапала. А когда она тебя… так грубо тискала за щёки и смотрела тебе в зубы, будто ты лошадь на рынке!.. О-о, это было оскорбительно!.. Альфа насторожился, слушая его. Он заметил, как от Итачи пошли волны аромата, свидетельствующие о всплеске гормонов. — Тебе это понравилось? — спросил Кисаме, голосом, ставшим низким и хриплым, и взял Итачи двумя пальцами за подбородок. — Когда она сравнивала меня с животным, тебя это возбудило? Ещё можно было сдержать себя, но они уже снова наделали слишком много ошибок. Ощущая ладонью шёлк внутренней поверхности бёдер Итачи, альфа возбудился и сам, и не нужно было много причин и времени на это. Едва сознания Кисаме касался этот невесомый снежный запах самых первых цветов, как страсть в нём вскипала ключом. Двое начинали играть в привычную уже игру с соблазнением и обороной, как только оставались одни, и, вдыхая отравленный феромонами воздух, уже не могли остановиться. — Да, — шепнул Итачи ему на ухо. — Я представил тебя на коленях перед ней. В наморднике, как на бойцовском псе. — Ты потёк? — прорычал Кисаме. — Да. Прямо там чуть не кончил. — Ах ты маленькая шлюха! Возбуждаешься на других альф, и так открыто мне в этом признаёшься? Итачи задохнулся от возмущения и страсти. — А у тебя ещё нет на меня никаких прав, а ты уже такой злобный собственник?! — Это у тебя на меня теперь нет никаких прав, мальчишка! Я больше не твой слуга, а вот ты, как раз-таки, принадлежишь мне с потрохами! Забыл, как скулил от счастья на моём члене, когда я поставил эту метку? Он грубо сдёрнул с Итачи одежду, смотрел на него несколько мгновений, переживая ослепительный вид открывшейся наготы и тяжко дыша, а затем прижал его к полу. Ресницы у Итачи затрепетали, он закрыл закатившиеся глаза и задышал часто и поверхностно, когда альфа приник к его шее жадным долгим поцелуем. — Нет!.. — прошептал Итачи, пытаясь взять себя в руки и оттолкнуть от себя огромное и горячее, совершенно неподъёмное тело, — Аа-ах! Больно! Не ставь на мне засосы! Только не на шее, её же видно будет! На самом деле ему хотелось видеть синяки на теле. Ему хотелось, чтобы Кисаме заводил его руки за спину и легко удерживал оба запястья одной своей рукой, и чтобы и на запястьях потом оставались тёмные следы. Секс для Итачи стал чем-то вроде свиданий со смертью. Это было нечто на грани существования, после таких важных приключений любой обязан возвращаться к жизни в ссадинах и ранах. Итачи направил Кисаме ниже, и тот послушно обхватил губами его правый сосок, прекрасно зная, что грудь у омеги — слабое место. Итачи сам вынуждал его к таким ласкам, порой заставляя быть жёстким. Очарование боли — это, медленно, но верно, становилось тем, от чего невинный Итачи впадал в зависимость, как от пагубной привычки. Он сильно сжимал своими тонкими пальцами один сосок, в то время как Кисаме целовал другой. Ещё ему нравилось чувствовать зубы на коже. Он знал, что его стоны разбивают Кисаме сердце, и боль альфы подстёгивала его вожделение так же сильно, как выплеснутое масло заставляет взвиться пламя. Кисаме просунул ладонь между бёдер Итачи, тот тут же их призывно развёл в стороны, сильно подставляясь. Альфа коснулся его сзади, слегка помассировал, и на пальцы ему пролилась смазка в виде тёплой густой жидкости, при чём в изрядном количестве.  — Ого, любовь моя, — сказал Кисаме, — чего ж ты такой горячий? Итачи жалобно и требовательно постанывал и чуть подавался вперёд, но Кисаме только осторожно и нежно ласкал его, едва прикасаясь, но не проникая внутрь. Прелюдия была уже достаточно продолжительной для омеги. Ему хотелось и этого значимого момента, когда со страхом и трепетом ощущаешь растяжение своего тела, сильное до боли, почти невозможное, и это наполнение и движение внутри, и хотелось той всегда пугающе сильной вспышки, что так похожа на смерть и наступает всегда внезапно. Но его хозяин все медлил, не входил в него даже пальцами. Омега, дрожа и шипя сквозь зубы, обхватил ладонью свой член и начал его поглаживать, надеясь приблизить момент разрядки. — Думаешь поможет? — спросил Кисаме, улыбнувшись. — Я-то знаю, где ты чувствительнее. — Кисаме… Перестань меня мучить!.. — прошептал разгорячённый омега, уже готовый умолять. — Возьми меня… Я больше не могу… — Нет. Ты слишком плохо себя вёл, Итачи. Сегодня моего члена ты не получишь. — Мммм!.. Ты, злобный монстр!.. Чего ты хочешь? — Не пытайся меня разозлить. Ты, кажется, говорил, что тебе нравится, когда я жестокий? Сегодня я буду жестоким. И он продолжил долго и томительно ласкать его руками и языком, доводя до исступления. Итачи метался на постели, раскинувшись в бесстыдной позе, и умирал от страсти. Он, вдыхая бесконечно любимый аромат своего хозяина, в то же время думал о непростительных вещах. Он вспоминал зияющую рану на его плече. Он вспоминал его окровавленным. В уме он перебирал каждый шрам на его могучем теле, уже таком знакомом. Итачи знал его тело, как схему боевых действий. Здесь — его коснулся вражеский меч, здесь — задела стрела, здесь — на предплечье, где соединительная ткань создала неровный рельеф, мышцу когда-то разорвали керамические зубья Самехады. Итачи хотел покрыть поцелуями каждую из этих старых ран, но, весь дрожа от ужаса, он представил Кисаме на коленях, с руками, связанными за спиной, в ошейнике и на короткой цепи, которая заставляла его едва ли не прижиматься лицом к земле. Но всё же цепь была достаточной длины, чтобы он мог слегка приподнять голову и видеть, как его омегу грубо и насильно берёт другой альфа. Итачи увидел тоску и боль в его прекрасных глазах и почувствовал, что кончает. — Войди в меня! — взмолился он. — Пожалуйста… Пожалуйста! Он сам резко приподнялся, и пальцы Кисаме легко скользнули внутрь. Итачи, ощутив это вспышкой невыносимого удовольствия, запрокинул голову и блаженно выдохнул, жмурясь и обнимая своего альфу, так крепко, как только хватало сил. В этот раз он даже не кричал, может быть из стыда перед братом, что ночевал в этом же доме, может быть из нежелания ослабить остроту этого оргазма. Он только дрожал и бился, и сильно прижимался к Кисаме, оставляя на его боках следы ногтей. — Прости… — прохрипел Итачи, когда его отпустило. — Я наговорил тебе дерзостей. Но… Мне это так нравится! За свои пошлые мысли ему уже стало жутко стыдно. — Ты такой маленький, но так крепко в меня вцепляешься, когда кончаешь! — удивлённо заметил Кисаме, потирая оцарапанный бок. — Любимый… — сказал Итачи, глядя в потолок и снова вспоминая те страшные картины, что толкнули его к оргазму. — Прости меня. Мне и представить больно, что с тобой вдруг что-то случится. — Ничего со мной не случится, — ответил Кисаме уверенно. — Видишь ли, Итачи… У меня есть ты. Мне теперь никак нельзя умирать. Итачи вздохнул. Туман в голове, созданный жаром их любви, слегка рассеялся, и рациональный ум Итачи вернулся к насущным делам. — Но что нам делать с требованием Цунаде? — прозвучал вопрос. — Хм… — Кисаме прямо сейчас было совершенно не до этого. Он одной только силой воли заставил себя понять, о чём говорит Итачи, привстал и задумался. — Знаешь… Я думаю, имеет смысл поискать эти документы в крупных библиотеках. Где-то архивы Киригакуре наверняка осели. — В самом деле, — согласился Итачи. — Тот, кто их взял, понимал, что в собрании есть очень ценные манускрипты, но у него едва ли было время отделить их от административных записей… И ты всегда знал, что документы о твоей родне где-то здесь, в стране Огня? — Ну, подозревал скорее. Раньше мне это было ни к чему. От меня бы точно так же шарахались, как от прокажённого, показывай я свои документы или не показывай. Итачи потянулся к нему, нежно провёл ладонью по щеке, коснулся пальцами этих чёрных татуировок на его скулах, что стали уже такими родными. — И правда. Откуда же ты такой взялся? — тихо спросил он. — Цунаде-химе же сказала тебе: из морских глубин. — Цунаде не дура… — прошептал Итачи. — Любой, кто считает тебя уродливым — полный идиот, а она сказала, что ты прекрасен… Зла на неё я не держу, но бумаги эти из-под земли достану и суну ей под нос! А если нет… — А если нет, то я тебя украду, Итачи, — сказал Кисаме, накрывая ладонью его ладонь. — Вот веришь ты мне или нет? Ей-богу, украду. Будем жить с тобой в горах, подальше от всего вот этого вот!.. Да что ты смеёшься? Они, уже оба негромко смеясь, снова легли рядом и скоро затихли. У Кисаме ещё оставалось дело, мешающее ему заснуть так беспечно, как утомившийся Итачи. Он неуверенно покосился на омегу, того уже клонило в сон, по крайней мере глаза были закрыты. Кисаме вздохнул. Деликатность не позволила ему тревожить Итачи, и пришлось взяться за дело самому. Но внезапно он кое-что вспомнил, и это нечто даже заставило его остановить движение руки. — Кстати, — сказал Кисаме в тишине, — как ты узнал, что я однажды сбросился со скалы в реку? Я же тебе не рассказывал. — Я говорил не о тебе, — ответил Итачи. — Впрочем… Почему я не удивлён? Это была последняя ночь, когда они спали рядом. За ней последовало долгое расставание.

***

      На следующий день Кисаме перебрался в казарму, и для него началась обычная жизнь рядового пехотинца. Всё здесь было для него привычно, и он быстро влился в повседневность, которая для любого гарнизона была всегда и везде одинакова. Рутина, состоящая из работы и тренировок, радовала альфу, поскольку помогала сосредоточиться на текущем процессе и выкинуть тревожные мысли из головы, но через два дня, под вечер, случилось то, чего Кисаме в тайне ждал. Он почувствовал спиной чужое враждебное присутствие, замер и медленно обернулся. Учиха Шисуи стоял метрах в десяти поодаль, и единственный глаз на его бледном лице горел дьявольским огнём. — Хошигаки, — сказал Шисуи, — вот мы и встретились.