Цветочные карты

      Итачи вошёл в дом, неся в руках тяжёлый букет холодных влажных роз. Букет до некоторых пор лежал завёрнутым в мокрую ткань и только вечером был вручён Итачи как главе семьи, который женил младшего брата. Похоже, Саске сам собирал эти цветы. В букете ничего больше не было — одни только розы, пунцовые и алые.       — Надеюсь, ты скоро тоже сможешь подарить мне такой букет, о-нии-сама, — тихо проговорил Саске, наклоняясь к уху брата, и Итачи заволновался.       Теперь, вспомнив это, он взволновался снова, и на губах появилась рассеянная, немного усталая улыбка. Сегодня всё прошло идеально, даже погода выдалась тёплая и тихая. Итачи валился с ног, а банкет в саду ещё только успел начаться. Гости поздравили жениха и невесту, подняли все положенные тосты и разбрелись по группкам. Их нельзя было надолго оставлять без хозяйского внимания, но хотелось хоть минутной передышки в одиночестве. Впрочем, несмотря на полный хлопот день, Итачи прямо сейчас был в приподнятом настроении и испытывал даже немного шальную радость. Может сакэ, которое пришлось выпить согласно ритуалу, действовало на него так, может вообще осенняя пора со всеми её беспокойными запахами, но на душе у него было ветрено.       Ему нравилась и вся эта праздничная суета, и то, что во дворе много народу, и розы, на которые так приятно было смотреть, осознавая от кого они. Он поставил цветы в большую вазу и прошёл через пустой дом насквозь, выйдя в сад через заднее крыльцо. Из кухни в парадную часть двора, где стояли накрытые столы и между стволов висели гирлянды фонариков, то и дело сновали слуги. С той стороны доносился смех, звон посуды, но ветер дул с севера, и здесь, где теперь стоял Итачи, не ощущалось ни запахов людей, ни запахов готовящейся еды.       Ветер, по-октябрьски холодный, обнял Итачи внезапным, но мягким порывом. Омега понял, что эта часть сада не пуста, ещё до того, как бросил взгляд по прямой как стрела аллее к высоким северным воротам. Прямо над ними распахивалось уже совершенно чёрное небо, не засвеченное ни вечерней зарёй, ни огнями столицы, что лежала южнее. Над воротами стоял Большой Ковш и, чуть правее и ниже, мерцающая радужными лучами Капелла. Возле створок, по обе стороны, двое солдат-альф несли караул. Итачи глубоко вдохнул свежий и терпкий ветер, который из-за самих городских стен нес ароматы хвои, грибной сырости, болот и темноты. Сегодня осень пахла опавшими листьями, мелкими кровавыми ягодами брусники, но ещё и тяжёлым туманом и горькой морской солью. Итачи взялся за перила крыльца, поскольку его слегка качнуло. Он прижал ладонь к лицу. Руки довольно сильно пахли садовыми розами, но даже цветы не могли заглушить то, что стелилось по ветру. Итачи, сам того не желая, начал принюхиваться, чтобы почувствовать больше.       Зачем он здесь? Итачи усмехнулся этому возникшему в уме вопросу. Просто не повезло выйти в сад именно в его караульную смену.       Они не видели друг друга уже много дней, и то жаркое лето теперь казалось Итачи просто сном. Чем-то, что пригрезилось, когда заснул под деревом у самого речного берега над прохладной водой, где спасался от июльского пекла. Так давно всё это было. Луговые травы, блеск стрекоз у тёмной золотой воды, неумолкаемый звон над раскалённой землёй, зелёная заря на северо-востоке, Его обнажённые плечи…. Но на постельном белье и на одежде ещё оставался запах, и Итачи бережно охранял эти вещи от стирки, чтобы иметь доказательства Его существования.       Кроме аромата его собственного альфы и того другого, незнакомого, Итачи чуял ещё нечто, что точно не было клумбой астр и хризантем. К воротам так или иначе нельзя было подходить, а Итачи взяло любопытство узнать кто ещё гуляет по эту сторону. Он вернул на лицо чёрную полумаску кошки, спустился по ступенькам и углубился в тёмные узкие аллеи из невысоких подстриженных кустов мирта и можжевельника. Запах увел его сильно влево почти к самой стене, где заканчивался сад, и от холодного ветра защищали уже деревья, а не кустарники. Там в дали от праздничного шума в плетёном кресле Итачи нашёл одного из своих самых солидных и уважаемых гостей, и загадка притягательного запаха оказалась решена.       — Какаси-сама… — тихо позвал Итачи. Невозможно было сказать, спит любимая омега сёгуна или нет, поскольку и его лицо от нежелательных взглядов, по обыкновению, скрывала тонкая фарфоровая маска.       Какаси сидел совершенно неподвижно, чуть запрокинув голову, но, услышав голос Итачи, обернулся на зов и пошевелился довольно оживлённо.       — О, — сказал он, подперев голову рукой, — даже сумрак не может скрыть твоего блеска, Итачи. Ты сегодня выглядишь ещё обворожительнее обычного. В чём дело?       Какаси был хитёр и мог быть довольно язвительным, что обезоруживало собеседников, которые до этого знали его добродушным и даже флегматичным. Итачи сделал вид, что не понял намёка. Да и как он мог на это отреагировать? Со старшей омегой Цунаде они были не так близки, чтобы говорить о личном, даже если Какаси и был в курсе сердечных дел Итачи. С другой стороны, сейчас он испытывал к Какаси сильное чувство общности, которое вызывали излучаемые и витающие поблизости феромоны. О нём хотелось заботиться.       — Что касается вас, Какаси-сама, — сказал Итачи, улыбаясь, — то причина вашей красоты очевидна для всех.       — Да уж! — Какаси тяжело вздохнул, — теперь уж точно….       Он положил руку на живот, который уже не могла скрыть никакая даже самая свободная одежда. Итачи подошёл поближе, не в силах сдержать порыв. Как только он оказался на расстоянии шага, им овладели страх и благоговение.       — Вам не холодно?       — Нет. Даже наоборот. Здесь очень хорошо — прохладно и ничем не пахнет, если не считать каких-то двоих ребят во-он там… Мне, видишь ли, всё сложнее долго стоять, и очень болит поясница, вот и решил отдохнуть тут в тишине… Ребёнок Цунаде такой тяжёлый!..       Он снова с большой нежностью в жесте погладил живот ладонью, и Итачи услышал улыбку в его словах.       — Уже совсем скоро… — сказал Какаси. — Не бойся, Итачи, потрогай, если хочешь. Этот негодяй ужасно пинается.       Итачи опустился на колени в прохладную невысокую траву, приподнял маску, осторожно прижался щекой к тёплому округлому животу Какаси и обхватил его ладонями.       — У вас запах изменился, — сказал Итачи, опустив ресницы, — теперь вы пахнете совсем как Цунаде-химе.       — Это запах её сына. Ваша невеста скоро будет нести запах клана Учиха, а ты, Итачи-тян, судя по всему, будешь пахнуть морем как русалочка.       — Какаси-сама! — воскликнул Итачи, — я вас прошу!..       — Да кому я скажу? — омега устало махнул рукой, и снова подпёр кулаком подбородок. — Эх!.. Только бы всё прошло нормально… Мне бы в пору с вашими детьми нянчиться. Для таких приключений, как беременность, я уже староват.       — Всё будет хорошо, — тихо сказал Итачи.       — Надеюсь. Ты бы тоже поторопился. Чем старше омега, тем тяжелее это всё проходит.

***

      Не хотелось уходить от Какаси и бросать его в беспокойстве и одиночестве, но нужно было уделить время остальным гостям. И всё-таки Итачи не смог сдержать желания пройти ещё раз по тропинкам северного сада и поглядеть на ворота. Оставив омегу Сенджу, он ступил в сумрак и вышел из боковой аллеи даже ближе к посту, чем рассчитывал. Караульные почти синхронно, молча поприветствовали его, отсалютовав оружием. Итачи обмер от волнения, но виду не показал.       Вблизи северные ворота оказались ещё более зловещими и внушительными, чем издали. Широкий конёк на почти пятиметровой высоте делал тень на створках из чёрного от времени дерева ещё гуще. Сталь копий и металлические элементы доспехов тускло блестели в ночном полумраке, а сами охранники, облачённые в парадную броню, выглядели как стража у входа в Ад. Итачи ясно понял, что он лишний в этой части сада. По ту сторону ворот холодная половина года была ещё ближе, словно бы там начинались не просто топи, но земли, куда живые уходят после смерти, а этот тёмный двор, куда не долетал свет и шум свадебного торжества, относился к промежуточной территории.       Конечно, его альфа, ни живой, ни мёртвый, стоял здесь на условной границе. Итачи хотел поднять на него взгляд, но не смел. Сейчас ему вполне достаточно было того образа, который хранился в сердце, воспоминаний об улыбке, взглядах, прикосновениях и словах. Ему не нужно было доказательств, что всё это — настоящее и что его альфа — настоящий. Эти впечатления, уже смягчённые прошедшим временем, были приятными, а получить новые сейчас было бы слишком больно, поэтому Итачи не поднимал взгляда. Он представил, как бы это было, почти увидел этот мистический отсвет жёлтых глаз на суровом лице, и сердце всколыхнулось от ужаса и нестерпимой любви. В то же время омега не мог не почувствовать, что альфа смотрит на него. Взгляд буквально скользил по телу, укутанному в шёлк. Итачи нервно стиснул в руках веер, который сам не заметил, когда достал из-за пояса. Хотелось уйти, но власть природы удерживала на месте. Это было необычно. Итачи даже разозлился сам на себя, но ему были и любопытны все эти изменения. «С каких это пор я так боюсь его, что замираю под его взглядом, как кролик перед змеёй?» — подумал он растеряно.       В конце концов, ему возле условно незнакомых альф стоять так долго было просто неприлично.       Не так давно он надышался феромонами беременной омеги, его собственный хозяин был совсем близко, и теперь Итачи настигло внезапное сильное возбуждение. Двое здоровых крепких солдат, один разгорячённый омега и большой тёмный пустынный сад. Не будь Какаси в интересном положении, он бы на месте Итачи, наверное, воспользовался такой удобной ситуацией. Итачи, краснея под своей кошачьей полумаской, представил, что не будь одним из караульных его пара, а будь они вовсе незнакомы, то эти двое солдат могли бы взять его, даже не обязательно по очереди, а вовсе одновременно. Этот прекрасный монстр не был бы его хозяином. Просто случайный мужик. Он не испытывал бы к омежке собственнического чувства, и разделил бы его со своим напарником — этим молодым альфой с аристократическими чертами лица. Итачи довольно живо вообразил, как они зажимают его между своими сильными телами, как грубо стремятся удовлетворить с ним собственную похоть, а он пытается принять в рот один большой горячий член, когда в него в то же время всаживают другой. Ему стало жарко от этих мыслей, но они же показались такими дурацкими и непристойными, что Итачи нервно рассмеялся, зажав рот рукой. Тут же из оцепенения горячечных фантазий его вывели ещё двое солдат, что пришли сменить караульных на посту. Всполошённый Итачи поспешил к дому.

***

      Он появился в десяти шагах внезапно, красивый, как сон. Мягкий свет звёздного неба обрисовывал тёмные контуры его фигуры, впитывался в черноту ткани и тускло отражался от его тонких голых рук. На нём было длинное старомодное кимоно, стелющееся по земле, но с подобранными рукавами. На подоле — алые облака на чёрном фоне, а воротник нижнего платья плотно скрывает плечи и шею. Сегодня я уже видел его мельком, ещё когда не село солнце. Он был как чёрный гладиолус среди пестроты светлых и ярких одежд других придворных красавиц. Чёрные гладкие волосы распущены и только на уровне поясницы перехвачены лентой. Он не хочет поднимать волосы наверх и обнажать шею и не носит кимоно с открытой спиной, потому что там — под тканью, на его нежной коже стоит моя метка.       Мой драгоценный парень! Вернулись те времена, когда я смотреть на него не смел, будучи его слугой. Но теперь наше положение вдвойне ужасно. Как это бесит: понимать, что он принадлежит только мне и не иметь возможности даже обнять его. Если бы я не любил его так сильно, если бы я в самом деле был тем, кем меня упорно называют во всех провинциях страны Огня — головорезом без принципов и чести — я бы давно перекинул его через седло и уехал бы куда глаза глядят. Убил бы каждого, кто встанет у меня на пути, когда в моих руках Итачи. Иногда я даже хочу быть тем чудовищем, каким меня почитают. Но не могу.       Всё стало слишком сложно. А я стал слишком мягким. Так, наверное, и приручают диких зверей. Сначала они знают только волю и одиночество, даже когда находятся в своей стае, а потом знают только руку хозяина. С самого рождения я был частью касты воинов, и смыслом жизни для меня были сражения, защита сюзерена, и новые и новые проявления отваги в самых жестоких стычках. Я соревновался в этом с другими самураями. Состояние покоя расценивалось как безделье и прожигание жизни. Мы искали войны. И, пожалуй, заходили в этом поиске слишком далеко… Омега, даже самых благородных кровей, был для меня всегда только трофеем, иногда даже менее ценным, чем обученный боевой конь или хороший меч. Но я никогда не думал о моём Итачи, как о трофее. Подобная мысль не могла даже закрасться мне в голову. И дело даже не в том, что меня наняли для него, и он с самого начала был мне хозяином. Он… Слишком особенный, чтобы быть просто омегой. Угораздило же меня связаться с кланом Учиха! Не устаю благодарить Небо за это!       Будь на месте Итачи кто другой, будь я таким, каким был раньше, может быть я и своровал омегу, ограбил его семью, затерялся бы в горах и жил бы преспокойно охотой до самой старости. Или, если бы всё пошло не по плану, умер бы в бою, окружённый горой трупов. Отличный вариант! Но этот парень меняет всё.       Он сделал меня ручным и послушным, но при этом я уверен, что он любит меня. Я это знаю, вижу в его глазах. Он видит меня лучшим, чем я есть. И я не могу позволить себе уронить планку. Я должен быть достойным его. Не завоевать его как награду, а соответствовать его высоте. И я не хочу, чтобы он когда-либо оказался в такой ситуации, когда нужно выбирать между мной и родными. Именно поэтому между нами снова эта мучительная пропасть. Он — там, среди князей и генералов, со своими благородными братьями, с омегами из знатных семей, одним словом, с такими же прекрасными созданиями, как он сам, сверкает, как драгоценный камень. А я, соответственно, здесь, несу караул. Рядом со мной этот парень из клана Абураме, сильный красивый альфа, моложе меня, но почти одного со мной роста, и на его кирасе, кроме хризантем, чёрно-золотой скарабей — собственный герб его дома.       На моей кирасе герба нет. И этот альфа, и все другие смотрят на Итачи, хотят моего парня, и им даже в голову не может прийти, что он мой, а я — его. Иногда мне становится по-настоящему страшно, что кто-нибудь захочет отобрать у меня моего хозяина. Но намного чаще я задумываюсь о том, чтобы стать действительно подходящей парой для него. Вряд ли Итачи на самом деле нужен сторожевой пёс, каким Учиха и завели меня. Лёжа у ног Итачи я стал слишком слабым. Если подумать, мне не важно, любит ли Итачи меня на самом деле, или это какое-то временное увлечение, что бывает у омег, будет ли это длиться всегда, или закончится. Потому что моя верность ему будет вечной. Что действительно важно, так это то, что я теперь должен в новом качестве возродить себя прежнего — того злобного монстра, который смог взять в бою знаменитую Самехаду, того, от одного имени которого вражеские воины бежали, как от огня. Мне хочется того же, что и этим неугомонным Сенджу, Учиха и Узумаки — доказать в бою свою силу и своё благородство, писанное кровью, а не чернилами.       Мальчишка Учиха был прав в очень глубокой мысли, хотя, конечно, не был прав в том, что вообще начал выставлять мне требования. Но он побывал в бою и лицом к лицу столкнулся со смертью. Он побывал по ту сторону. Вернулся живой и многое понял. И, в сущности, Шисуи очень мне помог, хоть и, наверное, сам не до конца осознал каким образом. Он почувствовал во мне эту слабину абсолютно счастливого человека, который перестал к чему бы то ни было стремиться, и высказал мне это. Итачи — солнечный луч, который нельзя поймать. Само совершенство. Я не могу себе позволить перестать стремиться к нему.       Он стоял и смотрел. До меня доносился невесомый аромат его тела и медленно меня уничтожал. А я гадал, зачем это он пришёл. У Итачи изощрённая фантазия, я думаю, что он способен даже оказывать знаки внимания другим альфам, только ради того, чтобы помучить меня. Я разозлился на ни в чём неповинного Абураме Шино только за то, что он теперь смотрел на Итачи. Хотя, нет!.. Итачи, конечно, иногда бывает вредным, но у него нет привычки кокетничать с посторонними, которой грешат столичные омеги. Он для этого слишком хорошо воспитан. Внезапно я заметил, что Итачи таки смотрит на моего напарника по караулу, задумчиво приложив пальцы к губам, а потом, через долгую минуту, в течение которой у меня сердце разрывалось от ревности, я понял по долетевшему аромату, что этот дерзкий омега возбудился. Итачи прикрыл рот рукой, но я услышал, как он усмехнулся. Нет, даже не усмехнулся, а хихикнул довольно ехидным образом. Мне поплохело.       В эту же минуту, как этот маленький негодяй скрылся из виду, появилась новая стража, и я даже не запомнил, как сдал пост. Мне нужно было пройти за территорию усадьбы через другие ворота, и в саду я нагнал Итачи. Сердце у меня колотилось, до боли ударяя в грудь, а ночной воздух, ещё совсем не зимний, казался ледяным. Поравнявшись с даймё, я снова поприветствовал его согласно этикету.       — Проводи меня, — сказал Итачи, — здесь темно.       — Мне не положено, Учиха-сама, — ответил я.       Нужно было просто пройти мимо, но мы оба приостановились.       — Вот как? Что тебе ещё не положено? Ты — простой рядовой, да ещё и простолюдин. Тебе даже смотреть на меня нельзя, не то, что разговаривать со мной.       — Как и тебе — не пристало шляться по тёмным кустам в одиночестве. — Ревность, которую я сам себе придумал, всё ещё теплилась во мне.       — Как ты смеешь так разговаривать со мной! Я смотрю, тебе давно никто плетей не прописывал.       — Ты бы посмотрел на это не без удовольствия, да?       — Нет, — ответил он. — Встань ниже. Я не вижу толком твоего лица.       Я опустился перед ним на колено и мы посмотрели друг на друга. Я видел его блестящие чёрные глаза в прорезях маски и чувствовал, как сильные пульсирующие волны сводящего с ума аромата исходят от него при малейшем движении. Он был такой красивый! Вся моя досада на него и вся злость тут же рассеялись, столько в нём было достоинства и холодности. Таким я его и полюбил. Когда он такой, я позволяю ему всё. Быть со мной жестоким, даже унижать меня. Разница в социальном положении, как и запретность нашей тайной связи делали муки моей любви упоительно острыми.       Итачи слегка погладил меня по щеке невесомым прикосновением. Я не выдержал, взял его за ладонь и прижал его прохладные пальцы к губам.       — Это уж слишком! — резко и тихо сказал Итачи. — Пусти. Нас кто-нибудь увидит.       Он вырвал ладонь, но я успел оставить на ней несколько поцелуев. От рук у него пахло розами.       — От твоего запаха у меня голова идёт кругом… — проговорил Итачи.       — Только ли от моего? Я видел как ты смотрел на парня из Абураме.       — У меня со дня на день начнутся катастрофические дела, так что мне от любого альфы плохо!.. И что я вижу, Хошигаки? Неужели ты ревнуешь?       — Просто беспокоюсь за тебя… — сам не знаю почему, но я сказал это извиняющимся тоном. Я был так распалён близостью Итачи, так испуган его запретностью, что просто умирал от желания стать жертвой его злого произвола. Он, казалось, почувствовал эту мольбу в моём голосе.       — А знаешь о чём я думал, когда смотрел на того альфу? — спросил Итачи равнодушным тоном и не спеша пошёл по дорожке, вынуждая меня идти за ним.       — Ну, скажи, — прорычал я в ответ.       — Я представлял, как вы трахаете меня вдвоём.       У меня дыхание перехватило от такой наглости, и кровь ударила в голову. Между прочим, Шино куда-то исчез, и это тут же показалось мне крайне подозрительным. Итачи шёл впереди и ничуть не боялся поворачиваться ко мне спиной. Я обнял его одной рукой, вынуждая прижаться ко мне, и вдохнул холодный аромат его роскошных волос.       — Я так люблю тебя, солнце!.. Дай мне овладеть тобой! Чёрт побери, если ты не дашься мне добровольно, я тебя изнасилую прямо здесь!..       Итачи беспомощно вздохнул и дёрнулся. Сопротивление только сильнее разгорячило меня. Я вспомнил, как брал этого прекрасного девственного омегу, ясно понимая, что совершаю преступление, и всецело готовый расплатиться за это жизнью. Моя ладонь уже скользила по его горячему телу под одеждой.       — Отдайся мне… — просил я, понимая, что это невозможно, — это не займёт много времени! Ты просто обнимешь дерево и постараешься не кричать слишком громко, а я сделаю тебе хорошо…       — Кисаме… — сказал Итачи, и его мягкие губы коснулись тыльной стороны моей ладони. — Нас скоро хватятся. Нужно вернуться… Извини. Сам не знаю, что на меня нашло.       Его несчастный тон меня окончательно отрезвил.       — Да, — сказал я растеряно, — я тоже… Но… Учиха-сама, можно я ещё хоть немного подержу тебя за руку?

***

      С того дня, как Кисаме и Итачи держались за руки, прошла ещё неделя. Наступил октябрь.       Итачи лежал на полу в своём номере в онсене и молил Небо о смерти. Иногда ему не хотелось даже сдерживать себя, и он еле слышно постанывал. Миру, которая ничего не могла сделать со страданиями омеги, заметила, что на глазах у него блеснули слёзы.       — Итачи-сама, давай, я поменяю грелку. Она уже остыла.       Итачи еле слышно согласился, но не пошевелился. У него не было на это сил. Новый переезд вымотал всех, даже тех, кто в переезде не участвовал. Цунаде отправила особо ценных членов своей и Учиха семей в более безопасное место, которого военные действия коснуться не могли, но очень переживала за то, что, по её выражению, пришлось «сложить все яйца в одну корзинку». Она боялась за сохранность омег даже несмотря на то, что в сопровождение снарядила несколько вооружённых отрядов, и велела написать тотчас же по приезде.       Медовый месяц Саске и Сакуры оказался разделён. Не так давно Цунаде получила сообщения от своих разведчиков, в которых говорилось о подозрительной активности в стане бунтующих кланов, отчего сёгун и была готова к отражению атаки в любой момент. Своих командиров ей никак нельзя было отсылать от себя сейчас, однако она обещала отправить Саске в увольнение на несколько дней, как только выдастся подходящий случай. Увидеть новорождённых членов семьи Учиха она хотела не меньше, чем победы в войне, поэтому разрывалась между одним и другим своим планом.       От своего любимого же Итачи не слышал ни слова и не получал ни весточки. Пока что ясно было одно — он остался в столице.       Теперь Итачи было хуже, чем всегда во время течки. По крайней мере, так ему казалось. Миру отобрала у него все вещи, на которых ещё оставался запах Хошигаки, говоря, что так Итачи делает себе только хуже, и дала понюхать ароматическую соль, чтобы он забыл даже следы этого запаха. Легче стало, но Итачи это расстроило так, что он окончательно слёг.       Ближе к вечеру к ним в комнату постучалась Сакура. Невестка Итачи тоже выглядела бледной и замученной, но сочувственно улыбалась, зная, каково ему приходится.       — Извини, Сакура-тян, — прошептал Итачи, — я не могу встать…       — Ничего страшного! Не нужно беспокоиться, Итачи-сан. По правде сказать, я затем и пришла, чтобы дать вам кое-что из своих лекарств.       Сакура села и положила рядом с собой деревянную коробочку.       — Помогает? — спросил Итачи.       — Да. Я сама делаю эти лекарства, и сама ими пользуюсь, — сказала Сакура. — Конечно, это мало отличается от того, что принимают все… — она немного смутилась. — Но мои таблетки снимают боль и спазмы, к тому же помогают уснуть.       — Спасибо.       Итачи подумал, пытаясь выбраться из футона, что ему здорово повезло обзавестись невесткой-медиком.       — Вы разбираетесь в травах, Сакура-сама? — спросила Миру, оживившись.       — Да. — Сакура улыбнулась. — Специализируюсь на всём, что связано с рождением детей.       — Я тоже изготавливаю лекарства из того, что собираю. Поделитесь рецептом?       — Конечно! Это очень хорошая штука! Итачи-сан, надеюсь, что после того, как примешь это, сможешь пойти со мной в источник. Горячая вода прекрасно помогает расслабиться после долгой дороги.       — Мне бы просто хотябы помыться…

***

      Но он так и не нашёл в себе сил пойти в источник. Хотелось просто лежать и не шевелиться. Оставалось только ждать, и ужасно больно было осознавать, что ждать бесполезно. Тот единственный, кто был сейчас так нужен, не придёт.       Шисуи тихо затворил за собой дверь, подошёл и сел возле расстеленного футона. В комнате было темно, парень хорошо видел разметавшиеся чёрные волосы Итачи, которые только и виднелись на подушке.       — Эй, Аматерасу, — Шисуи осторожно потыкал одеяльный свёрток пальцем, — ну, выходи из своей пещеры!..       Итачи завернулся ещё плотнее. Шисуи вздохнул.       — Ох, ну что с тобой поделать!..       Он посидел рядом ещё некоторое время, ожидая реакции, потом решился произнести, тревожно хмурясь:       — Зачем ты мучаешь себя? Дай я тебе помогу. Тебе же легче станет…       Итачи пошевелился, перевернулся на другой бок и высунулся из-под одеяла. Вид у него был взлохмаченный, но взгляд как всегда твёрдый и серьёзный.       — Извини, — слабо и хрипло проговорил Итачи, — я не могу.       — Почему?       — Не знаю…       Итачи задумывался пригласить к себе ночевать сестру и брата, коль скоро Изуми была в отряде сопровождения, а Шисуи в увольнении из-за ранения, но идея эта ему смутно не нравилась. Не хотелось вообще ничего, даже аппетита не было. Когда Изуми пыталась обнимать его и трогать более откровенно, им овладевало тоскливое оцепенение, хотя чисто механическое возбуждение росло. От этого Итачи чувствовал себя каким-то грязным. Ему не было стыдно, он не чувствовал даже вины перед Кисаме. Просто поцелуи Изуми перестали что-либо значить и казались лишними. Теперь он представил каково это было бы с Шисуи. Шисуи непременно доставил бы удовольствие, желание на несколько часов бы угасло… Но раньше Итачи тоже ласкал брата в ответ, прикасался к нему, целовал его… Итачи посмотрел на встревоженное лицо Шисуи.       — Я просто ничего не чувствую, понимаешь? — сказал Итачи, — поэтому не могу. Это было бы обманом по отношению к тебе.       — Кого волнует, что чувствую я? — воскликнул Шисуи возмущённо. — Я ж помочь тебе хочу! И потом… ты же даже не попробовал! Вот так откажешься?! Хотя погоди…       Шисуи скрестил руки на груди и снисходительно усмехнулся.       — Ха, — сказал он, — я знаю в чём дело. Ты думаешь, что мои руки теперь тебя не устроят, после того, как ты трахался с тем бандитом.       Итачи сел.       — О, вы с ним так похожи, скажу я тебе, — заметил он бесстрастно. — Ты в точности как он напрашиваешься на грубость и провоцируешь меня. Зачем? Чтобы потом тут же прикинуться обиженной стороной, а меня выставить злодеем? Впрочем, обо мне ты можешь отзываться как угодно, но не нужно оскорблять моего альфу.       Шисуи издал звук, выражающий несогласие и отвращение, что-то вроде: «Буээээ!», упал при этом на пол, подкатился ближе и ткнулся Итачи в бок.       — Прекрати дурачиться! — сказал Итачи и ткнул его кулаком в живот.       — Ох! — Шисуи сделал умирающий вид, — помогите! Насилие в семье! — в это же время он весь подобрался, ухватил Итачи за руку и сильно, но мягко уронил на себя и обнял.       — Аай! Балда! Мне же больно! — несмотря на свои выкрики, Итачи уже и сам смеялся, так же, как и путающийся у него в волосах Шисуи.       Парень поцеловал омегу в шею и прошептал:       — Я люблю тебя, Итачи.       — Я тоже люблю тебя! — ответил Итачи растерянно.       Шисуи затих и крепко прижал его к себе, обнимая сзади за талию.       — Не хочу, чтобы всё заканчивалось, — услышал Итачи. — Не хочу…       — Шисуи… Слушай, включи-ка свет.       Парень шмыгнул носом, но послушался, встал и щёлкнул выключателем. Итачи, морщась и щурясь на яркую потолочную лампу, стянул с себя юкату.       — Смотри, — сказал Итачи, — видишь?       — Метка…       — Да. Ты понимаешь, что это значит? Я за него замуж собрался, так что дело серьёзное.       Шисуи медленно и с несчастным видом снова осел на пол и отвернулся.       Итачи, полулежал, оперевшись на локоть и ждал.       — Может быть ты не чувствуешь, но я чувствую, Итачи, — сказал Шисуи. — Ты всегда так безразличен ко всему. Мне нравилось видеть твои искренние сильные чувства. Нравилось, что я делаю это с тобой… А теперь я вижу на твоем лице эмоции, только когда ты слышишь о нём… Думаю, это и правда любовь. Я ревную, ужас как ревную. Мне не хочется делиться. — Шисуи порывисто перевернулся и улыбнулся, потирая глаз кулаком. Итачи стало больно, он заметил, что ресницы у Шисуи склеились от слёз.       Жалость мгновенно переполнила его сердце, такая нестерпимая мучительная жалость, какой жалеют стариков и маленьких животных. Это было неприменимо к огромному молодому парню, но перед Итачи сейчас находилось беспощадное доказательство перемен - грустное лицо Шисуи, которому остался один только глаз. Там под чёрной повязкой ничего больше нет. Ничего. И это навсегда.       — Раньше было здорово! Когда мы были детьми, да? Мы всё время были вместе, втроём. Так жаль этого беззаботного времени!.. Теперь я каждый знак внимания от тебя ловлю, каждый взгляд, каждое слово… Не хочу делить тебя с ним! У меня в голове не укладывается, что ты можешь любить кого-то постороннего так же сильно, как и меня! Но… Я больше не буду вести себя как ребёнок, обещаю. Знаешь, Итачи, ты всегда был таким правильным. Я любил тебя совершенно беззаветно, но теперь я горжусь тобой. Ты доверился ему, хоть он был просто незнакомцем. Ты смог увидеть в нем хорошее, не взирая ни на что! Я думаю, это здорово. Каждый заслуживает того, чтобы о нём думали лучше, чем он есть, и говорили об этом. Не то, чтобы я считал, что этот твой парень плох! Нет! Ну ты понял!..       Итачи смущённо улыбнулся.       — Я понял, — сказал он, в душе ужасно стыдясь того, что в действительности-то он далеко не сразу доверился Кисаме.       — Теперь мне стыдно, ведь я требовал от него доказательств того, что он достоин быть с тобой. — Шисуи слегка поник, но тут же решительно нахмурился и добавил: — Хочу защищать тебя, Итачи!       Итачи опустил взгляд и тихо сказал:       — Я всегда жил беззаботно. Даже тебя я иногда воспринимал как старшего, хоть у нас такая разница в возрасте, ты ведь куда бойчее меня, а я вечно всего стеснялся и прятался от людей. Мне тоже не хотелось взрослеть, Шисуи, очень не хотелось… Но все последние события, да и вы с Изуми показали мне пример. Теперь и я хочу защищать своего парня. Я могу это сделать.       — Мой отпуск скоро заканчивается, — сказал Шисуи. — Итачи, — он крепко взял брата за руку и заглянул ему в глаза. — На поле боя я буду защищать его, так, если бы он был моим родным братом или моим командиром. Так что тебе не нужно переживать!       — Я тоже не буду сидеть без дела, — решительный настрой подействовал и на Итачи. Омега окончательно выбрался из-под футона и крепко стиснул руку Шисуи в ответ.       — Так значит ты и правда любишь его?       — Я просто смертельно его люблю, — ответил Итачи серьёзно. — Даже если мы с ним не сможем быть вместе, мне будет достаточно просто иногда иметь возможность держать его за руку. Я никогда не променяю его на кого-то другого… Но, знаешь, мне всегда нравилось, когда ты трогал мои волосы, хоть иногда ты это делал довольно бестактно.       Шисуи рассмеялся.       — Но когда ты собираешь их, это смотрится так миленько! Так и охота схватить тебя за хвост.       — Ты один всегда сможешь это делать, — разрешил Итачи. — Никто тебе не запретит.       — Охо-хо! Вот это воистину княжеская привилегия! — воскликнул Шисуи, взмахивая руками, — мне позволили трогать хвост Итачи-химе! Чувствую себя особенным!       — Сейчас допридуриваешься, заберу назад!       — Не-не, я молчу, не надо.

***

      Миру проснулась, открыла глаза, некоторое время рассматривала очертания стен в предутреннем сумраке, а потом прижала к себе чёрное хаори с жёлтым цветком на спине. Она лежала, зарывшись в ткань лицом, пытаясь уловить постепенно выветривающийся аромат, и думала.       Сегодня хороший день, для того, чтобы уйти от Учиха и никогда не возвращаться. Она много раз планировала свой уход и много раз отказывалась от этой идеи. Он вызвал бы много вопросов. Сбежавшую иностранную куноичи, которая так долго служила одному из даймё страны Огня, непременно стали бы преследовать. Оставалось только уйти со службы официально. Но что бы она сказала Итачи? К тому же, в глубине души, Миру совсем не хотела уходить, хоть каждый новый день и приносил ей так много боли. "В конце концов, - подумала Миру, - я должна признаться Итачи. Немыслимо жить рядом с ним... с ними... и продолжать врать. Он поймёт меня и отпустит". Нужно было приступать к своим обязанностям. Миру поднялась, свернула футон и, аккуратно сложив, спрятала среди своих вещей чужую поношенную куртку, которую отобрала у хозяина. - Хошигаки-сан, - сказала она, глядя на жёлтый цветок, - но, если я уйду, я же больше никогда тебя не увижу.