Цветочные карты

      Погоды стояли хорошие. До ноябрьских ливней было ещё далеко, и низкое, словно бы весь день закатное солнце обливало светом золотистый буковый лес на склонах гор. В Оленьих Ручьях, а именно так назывался крошечный посёлок у озера, который весь и состоял из сувенирных лавок и нескольких онсенов, княжеские жёны ждали вестей с фронта. Пользуясь последними тёплыми деньками, они гуляли в окрестностях гостиницы, как выпущенные попастись благородные лошади. Несколько сосредоточенно-хмурых бет из числа прикомандированных солдат неусыпно следили за их безопасностью, в то время как омеги то и дело пытались разбрестись. Солдаты нервничали и делали замечания фрейлинам и служанкам, потому что сами бы не решились обратиться ни к одной из жён Цунаде, ни тем более уж к этому Учиха Итачи. Можно было доложить о непорядке его родне, но сержант Хозуки запретил тревожить брата и сестру Учиха, потому что сейчас они находились здесь не на службе, а как гости. Солдаты опасались сержанта.       — Почему, чёрт возьми, все эти моральные уроды из Киригакуре такие жуткие? — проворчал один из охраны, озабоченно щурясь на то, как Итачи удаляется от кромки воды в сторону леса.       — Ну, а ты подумай! — сказал другой немного запальчиво. — Для них война — это культ, а человека прирезать — что пельмешку съесть. Потому и Учиха, и Сенджу держат их к себе поближе.       — Кстати!.. Ты слыхал, — солдат понизил голос, — говорят, будто у старшего Учиха интрижка с тем головорезом со страшной рожей. Как думаешь, это правда?       — Это с тем, который людоед?       — Ну, это-то точно враки.       — Да-а? — протянул второй солдат с сомнением, — а ты его видел?.. Мне парни рассказывали, что на поле боя он ведёт себя, как дикий зверь… Знаешь? Ну, вроде как, впадает в бешенство, если почует кровь. Но про принцессу Итачи — это точно чушь. Не может такой красивый омега лечь под эдакого урода!..       В эту минуту с ними поравнялась Миру, неся в руках корзинку.       — Все эти чистокровные омеги — они же такие разборчивые, — закончил солдат. — Ну вот куда его понесло?! — он возмущенно воздел руку в сторону Итачи, черно-красное кимоно которого уже едва виднелось за деревьями. — Пойдём! Велено же было глаз с них не спускать.       — Эй, девушка! Слушай, скажи господам не гулять поодиночке. Мы конечно, тут, поблизости, но, сама понимаешь, нам неприлично подходить к ним слишком близко, да и за всеми не уследишь!       Миру улыбнулась и кивнула.       — Сами вы уроды!.. — прошипела она, отойдя на приличное расстояние и направляясь к Итачи.       Так у них миновало уже несколько дней. Ночью Итачи жутко маялся, тоскуя по альфе и проклиная всё, на чём свет стоит, засыпал под утро, а днём они гуляли по лесу. В лесу было свежо, и Итачи мог спокойно дышать чистым воздухом. Из-за усилившегося обоняния он стал очень чувствителен к запахам еды, парфюмерии и особенно к запахам случайных альф. В лесу пахло только опавшей листвой, терпкой и горькой, поздними цветами и другими омегами.       Сегодня Миру назло тем двум болванам увела хозяина на вершину холма, довольно высоко, так, что буки и клёны сменились соснами. Подъем по зигзагообразной тропинке занял минут сорок, так что Итачи утомился идти в горку, но зато, обернувшись назад, был вознаграждён прекрасным видом. На небольшой прогалине среди сосен Итачи и Миру пообедали, глядя вниз на зеленовато-голубое каолиновое озеро, похожее на керамическое блюдце в глазури. Утром и вечером над долиной горячих источников поднимался туман, такой густой и плотный, что за ним не было видно не то, что соседних гор, но даже ближайших зданий, но сейчас обзор был хороший, и даже на небе, которое только в осеннюю прохладу бывает таким синим, не виднелось ни облачка.       — Вон Тоцукава, — сказала Миру, — видишь, Итачи-сама? — она показала вдаль, где за соседним перевалом виднелся городок на склоне холма и тускло блестела речка.       — Это там где храм, про который говорили?       — Да.       — Надеюсь, получится посетить его.       — Может быть. В Тоцукаве и онсены хорошие, но, всё же, это людный город. Оленьи Ручьи более уединённое место. Ты не очень устал?       — Нет, — Итачи помотал головой. Пока что ему не хотелось возвращаться в рёкан.       — Но всё равно пойдём назад. А то нас потеряют, и сержант Хозуки опять будет злиться.       — Да, — согласился Итачи с трудом поднимаясь, — неудобно подводить его. Он очень ответственный, как я мог заметить. Но он-то знает, что с тобой я в безопасности.       — Да, — Миру кивнула, — конечно, он знает.       Итачи видел несколько раз, как Миру разговаривала с сержантом о чём-то долго и обстоятельно. И, конечно, альфа, отвечающий за безопасность высокопоставленных персон, не мог не быть в курсе, что компаньонка Итачи всегда при оружии и умеет им пользоваться.       На обратном пути они нашли вешенки на поваленном дереве и, не так далеко от него, нащипали опят. Миру разбиралась в грибах, особенно в ядовитых.       — Вот, понюхай, — сказала она, демонстрируя Итачи синюю сыроежку, — похож на поганку, но пахнет приятно.       Итачи понюхал и убедился, что сыроежка пахнет грибами и лесом.       — Человек должен доверять своему обонянию, — заключила куноичи. — Хотя исключения, конечно, есть везде. Существуют яды совсем без запаха, и, при иных обстоятельствах, даже съедобным грибом можно знатно отравиться.       Итачи собрал сухих диких колосьев и несколько веточек оранжевого физалиса, чтобы можно было вместе с Сакурой составить букеты. Впрочем, он не надеялся на это особо. Сакуре было поручено ответственное задание: она следила за состоянием старшей жены Цунаде, и от Какаси почти не отходила. Однако, когда Итачи с компаньонкой вернулись к заднему двору гостиницы, там, среди отцветающих диких астр, они и повстречали Сакуру и Какаси.       Какаси сидел на низкой скамеечке, разложив на коленях травы и сухие цветы, а Сакура бродила вокруг, срывала очередную былинку и приносила ему.       — О, Итачи-сан, вы тоже решили собрать осенний букет? — спросила она и тут же почувствовала себя очень неуверенно. Она сконфузилась и добавила: — Красивые фонарики!       — Сейчас Итачи покажет нам мастер-класс, — сказал Какаси, улыбаясь под маской.       Итачи тоже застеснялся, даже растерялся слегка. Ему очень хотелось подружиться с невесткой, но к обществу кого-то, кроме Миру, он до сих пор не привык и в компании чувствовал себя не в своей тарелке. Дело усугубляло то, что он, не желая этого, всегда привлекал к себе внимание.       Он протянул Сакуре физалис.       — Вот, Сакура-сан. У тебя много всего, к чему подойдут эти фонарики.       — Спасибо. — Она взяла протянутое, присела на колени в сухую примятую траву, подняла несколько больших розовых астр и приложила к физалису.       И Итачи, и Какаси одновременно отрицательно покачали головами, Сакура заметила это и смутилась ещё сильнее.       — Боже! Сколько бы Ино-тян ни учила меня этому, я всё равно в икебане ничего не понимаю! — воскликнула она сконфуженно смеясь.       — Это просто, — сказал Итачи. — Нужно только запомнить правила. Даже если не чувствуешь, как нужно, просто действуй по схеме и не ошибёшься. У физалиса цветки довольно крупные и яркие. Он может стать основой композиции. Попробуй подобрать что-то что его дополнит, но только не такое же крупное.       Сакура убрала розовые цветы и, подумав, взяла ветвистый стебель мелких сиреневых диких астр. Итачи покивал. Девушка подумала ещё, припомнила теорию и приставила к букету тёмно-красные бархатцы.       — Вот. Теперь нужно что-то высокое, — она вопросительно посмотрела на Итачи.       — Да, — согласился он, — какая-то опора.       — Может быть это? — Сакура показала на ветку кустарника, на которой ещё оставались не опавшие мелкие листья.       — Пойдёт.       Миру мгновенным жестом вынула из рукава кунай, ловко отрубила веточку и протянула её Сакуре. Та скомпоновала цветы вокруг опоры и показала на вытянутых руках.       — Прекрасно, — сказал Итачи.       Сакура рассмеялась, опустила руки, положила цветы в траву и закрыла лицо ладонями.       — Эй, Сакура-тян, — проговорил Какаси, спустя полминуты. — Это ведь не экзамен. Не нужно так сильно волноваться. Здесь все свои.       — Простите… — сдавленно прошептала девушка, не отнимая рук.       — Слушай, Сакура, — сказал Итачи твёрдо, присаживаясь рядом, — он вернётся.       — Да, я знаю.       Сакура вытерла слёзы и улыбнулась.       — Простите, — повторила она, — столько всего навалилось за последнее время!.. А у меня ничего не получается.       — Ох-хох, — усмехнулся Итачи, поняв из-за чего она переживает, — не волнуйся об этом. Нам сейчас главное дождаться их живыми.       Все присутствующие в одном порыве тревоги тяжко вздохнули.       Сакура кивнула:       — Да. Глупо всё это. Лишь бы Саске-сан… — она не закончила, снова вздохнула и подпёрла голову кулаком.       Жена Саске была милой омегой. Очень нежной и очень красивой, но в тоже время в её жестах было что-то неуловимо нелепое и мальчишеское. Такие люди всю жизнь остаются в чём-то похожими на детей. Она с доверчивым видом рассказала Итачи, что в первую брачную ночь, несмотря на увещевания и даже прямые приказы сёгуна, они с Саске проводили время, глядя в потолок до тех самых пор, пока оба не уснули. Итачи это не удивило. Даже несмотря на то, что фантазия оказаться в одной постели с Саске как-то нездорово его взволновала, он был вынужден признать, что, если бы на него оказывалось мощное психологическое воздействие в виде приказа заняться любовью, он тоже едва ли бы был настроен на романтический лад. Он вспомнил, как Цунаде обнюхивала и трогала его, и как она рассматривала Кисаме со смесью любования и отвращения, и ему стало сильно не по себе.

***

      В тот день перед ужином Итачи узнал кое-что, что его обрадовало. Когда возник вопрос, почему Цунаде между многими подходящими для их ситуации горячими источниками выбрала именно этот природный комплекс, Касаси сообщил:       — Октябрь месяц паломничества. В Тоцукаве, кроме того знаменитого святилища на горе, есть старый замок, а при нём библиотека. Цунаде-сама сказала, что ты, Итачи, заинтересован в местных архивах, потому-то и отправила нас сюда.       — Неужели? — удивился Итачи. — Иногда не могу понять смеётся наш сёгун надо мной или всё же благоволит.       — И то и другое, — со знанием дела сказал Какаси.       Итачи вздохнул.       — Впрочем, мне остаётся только сказать ей спасибо за такую ценную наводку. Вы почему раньше про это молчали, Какаси-сама?       — Боже мой, да успеется ещё! Тебе сейчас отдыхать надо. Уж я-то знаю, каково тебе приходится. Я не хотел, чтобы ты хлопотал в проблемный период.       Итачи спросил, глядя проницательно:       — Наверняка вы просто забыли, так?       — А вот и нет, — ответил Какаси. — Я ничего не забываю.       Итачи прищурился, глядя в разные глаза Какаси, но не смог прочесть по ним правду. Ему пришлось опустить взгляд, потому что впервые в обществе другой омеги он почувствовал нечто вроде конкуренции. Это было неудивительно, ведь старшая омега Сенджу сейчас излучал не только феромоны любви, но и агрессию.       Итачи побледнел, ощутив приступ головокружения и сильный тянущий спазм внизу живота. С одной стороны, хорошо, что они с Кисаме умудрились не зачать ребёнка… С другой… О том, что он упустил возможность, Итачи старался не думать. Это было слишком страшно.       Он хотел было распорядиться отправить человека в город, чтобы навести справки об архивных документах, но тут Миру вызвалась добровольцем.       — Я пойду, — сказала она негромко, почти шёпотом. — Твоего человека быстрее пропустят на заставах, нежели какого-нибудь гостиничного работника. К тому же я точно знаю, что нужно искать.       — Стоит ли так утруждаться, Миру-тян? — ответил Итачи растеряно. Решительный тон Миру и её пустой взгляд его внезапно смутили. — Мне бы не хотелось, чтобы ты возлагала на себя такие трудности. Да и путь не близкий!       — Если записи о родословной Хошигаки действительно хранятся в местной библиотеке, я сочту за честь добыть для тебя этот свиток. — Миру улыбнулась. — Я ведь синоби, не забывай, Итачи-сама! Для меня это почти что миссия. Пусть это будет мой свадебный подарок.       — Что ж, если так!.. — Итачи счастливо улыбнулся в ответ, — я сочту за честь принять его от тебя.       — Миру-кун, — застенчиво заметила Сакура, молчавшая до сих пор, — у тебя в последнее время так глаза сверкают. Ты, наверное, тоже влюблена в кого-нибудь?       — Да, — ответила Миру.       — Правда? — искренне удивился Итачи, и даже поставил обратно на стол чашку, которую взял в руки, — кто это? Скажи, Миру-тян!       — Ох, — девушка покраснела и опустила глаза, — едва ли он обратит на меня внимание… Он альфа. Мечник Тумана.       Итачи приоткрыл рот и несколько раз изумлённо моргнул.       — Ну, когда дело касается женитьбы, не все альфы предпочитают омег, — заметила Сакура. — Не отчаивайся, Миру-кун. За свою любовь нужно бороться!       Миру смущённо рассмеялась, а потом посмотрела в глаза Итачи долгим взглядом.       «Надо же! — подумал Итачи, — эти беты такие шустрые. Мне часто говорили, что я совершенно не разбираюсь в эмоциях и не понимаю людей. Я даже от своих собственных чувств бегу. Сколько времени мне понадобилось, чтобы заметить любовь Кисаме и самому себе признаться, что и я люблю его! Миру куда более откровенна сама с собой. Не так давно познакомилась, но уже признаётся, что влюблена! Как же замечательно всё складывается!»       Итачи, переполненный энтузиазмом, решительно заявил:       — Ты права, Сакура-сан! Нужно бороться за свою любовь! И я очень благодарен тебе, Миру, за то, что ты мне в этом всегда помогаешь. Обещаю, я не останусь в долгу.       Он поклонился девушке, в ответ на что она вспыхнула и поспешно поклонилась тоже.       — Чтож, не будем откладывать! Готовься отправиться в город, а я решу вопрос с твоим сопровождением.       — Не стоит утруждаться, Итачи-сама, — Миру встала, увидев, что Итачи поднимается на ноги, намереваясь в самом деле всё сделать сам. — Мне не нужно сопровождение. Я могу постоять за себя.       — Я знаю, — сказал Итачи, — но позволь мне всё же отправить с тобой охрану. Так мне будет спокойнее, да и девушка с сопровождением привлечёт меньше внимания, чем одинокая.       — Я провожу тебя, — Миру взяла Итачи под руку, и они вдвоём вышли из комнаты.       Скоро девушка услышала, что Итачи тихо смеётся. Ужас, который облил Миру с головы до ног, когда у неё вырвалось признание, понемногу начал улетучиваться, и она снова жёстко взяла себя в руки, сохраняя бесстрастное лицо. Но это её испугало. Наверное, как ничто не пугало раньше, потому что ей показалось, что её губы сами произнесли это жуткое «Мечник Тумана», и она только мгновением позже поняла, что произошло. «Я не думала, что эта тайна настолько сильно гнетёт меня, — подумала Миру, — но Итачи, наивная душа, не понял, о ком я говорила».       Итачи же в это время сжал руку в кулак и подумал: «Клянусь честью Учиха, я её выдам замуж!»

***

      — Поэтому, сержант, это так важно, — закончил Итачи, — и поэтому только вам я могу доверить Миру на этом задании.       Хозуки Мангетсу был высоким и стройным альфой, моложавым и женственным, по типу телосложения похожим скорее на бету. Его внешняя красота, могущая показаться романтической, — правильное лицо, и выразительные тёмные глаза при белоснежных волосах — контрастировала с его крутым нравом и страстью к дисциплине. Он был очень хорошим солдатом.       Он стоял, скрестив руки, возле открытого окна, от которого тянуло холодом со стороны озера, но всё равно чувствовал, как волны сладкого пьянящего аромата наполняют комнату. Запах исходил от цветущего омеги, с ног до головы закутанного в шёлк и тёмную вуаль. Хозуки неосознанно прикрыл лицо ладонью, пытаясь не вдыхать этот опасный аромат.       — Я понял вас, Итачи-сама, — произнёс Хозуки отрывисто. — Как вы и сказали, в этом предприятии есть и мой интерес. Временно я переложу свои обязанности на Шисуи-доно.       — Прекрасно, — сказал Итачи, пользуясь тем, что за вуалью не видно лица и украдкой внимательно разглядывая статную фигуру собеседника.       «У Миру хороший вкус, — подумал он, чувствуя нарастающую боль, — этот альфач действительно породистый и приятно пахнет. Такие у него узкие бёдра и широкие плечи… Он совсем не похож на Кисаме, но достаточно одного взгляда, чтобы понять, что он из страны Вод, такая холодная у него красота… Надо же: и зубы заточены!.. Или от природы такие, совсем как у него?.. Небо! Скорее бы закончилось всё это!»       Дуновение ветра от окна донесло до него шлейф чужих феромонов, Итачи уловил их, и сердце у него чуть не разорвалось от переполненности физическими впечатлениями. На свою беду он принюхался, чисто инстинктивным порывом. Запах был похож на тот самый, такой любимый запах, но отличался, как отличаются ароматы разных сортов роз. Внезапный спазм острого удовольствия захватил тело, заставляя тихо дрожать и сокращаться, прошёлся от бёдер вверх по мышцам и органам, сжал горло, и, вернувшись волной, выплеснулся из Итачи горячим потоком. Итачи еле слышно застонал, колени у него ослабли, и он взял Миру под руку.       — Миру-кун, — сказал Хозуки, метнув взгляд в девушку, — мы выходим, как только взойдёт луна.       — Я буду готова, сержант, — ответила Миру. — Спасибо.       Так за повседневными заботами, Итачи дождался вечера, а вечером неприятные симптомы течки снова дали о себе знать.       Как он и предсказывал, проходило это всё тяжело, к тому же, из-за общей слабости и отсутствия аппетита он умудрился слегка простыть, и к концу дня у него поднялась температура. Миру расстроилась из-за этого, сказав, что это спровоцированная ею пешая прогулка подкосила здоровье Итачи, но тот отмахнулся, зная, что сам торчал вчера сразу после купания возле настежь открытого окна, потому что было жарко. Ему вообще всё время было либо очень жарко, либо очень холодно.       Не поужинав, Итачи, очень растревоженный последними новостями, отправился спать. Но уснуть ему не удавалось. Он дремал, страдальчески хмурясь, находясь в зыбком состоянии между сном и явью, и то укутывался в одеяло, то сбрасывал его с себя. Озноб снова сменился ощущением, будто от жары горит всё тело. У Итачи не осталось сил ворочаться, но зависшая идея лечь на прохладный пол снова не давала провалиться в сон. В конце концов он в очередной раз выпростался из одеяла, частично сполз с футона и положил руки на приятно холодные доски.       Проснулся он с судорожным вздохом, весь дрожа. Его разбудил очередной оргазмический приступ, не сильный, но болезненный. Итачи весь мокрый, с горячечным румянцем на щеках, замер в тихом почти беззвучном крике, а потом, застонав от боли, свернулся калачиком и обнял свои колени. Он знал, что внезапная разрядка не принесёт облегчения. К виску стекла одинокая слезинка и впиталась в подушку. Во сне Итачи видел какие-то ужасные сцены с участием своего драгоценного альфы, видел его всего в крови, но от крови и ран великолепное тело Кисаме не переставало быть притягательным. Это очень пугало и заставляло Итачи просто ненавидеть свой голодный до секса организм за это жуткое мучительное удовольствие.       Пока он дремал, стемнело, но, кажется, ночь ещё не наступила. В гостинице никто не спал. Итачи слушал стук ворот во дворе, ржание лошадей, звон вёдер, невнятный шум и гомон и прочие звуки, характерные для здания, где обитает много людей. Из коридоров через полупрозрачные расписанные стены проникал рассеянный свет. За стенами кто-то то и дело ходил быстрым шагом. Итачи воспринимал все эти признаки внутригостиничной жизни фоном, они его не беспокоили, даже немного умиротворяли, поскольку помогали отвлечься от вновь нарастающего желания. Ему нужен был альфа. Прямо сейчас. Не просто чьи-то руки… Итачи глухо простонал в подушку. Едва он вновь подумал о Кисаме, как ему показалось, что до него долетел еле уловимый, но резкий и будоражащий запах. От этого Итачи моментально весь вспотел, его будто жаром обдало. Соски заныли и напряглись, Итачи машинально провёл по груди ладонями, тихо вздохнул и распахнул свою юкату. Ему не следовало бы так беспечно скидывать тёплое одеяло и раздеваться догола, потому что на улице стояла поздняя осень. Он это понимал, но, по прежнему маясь от повышенной температуры, прямо сейчас совершенно не чувствовал прохлады. Уже совсем плохо соображая в очередном приступе возбуждения, Итачи пошёл на поводу у инстинктов и начал ласкать свою грудь.       Ареолы вокруг сосков были на ощупь шелковистыми и нежными, а сами соски, уже слегка припухшие от прикосновений, прохладными и от этого как будто бы чуть влажными. Итачи сжал их сильнее, и жгучее томление, снова вспыхнувшее словно фейерверк на ночном небе, заставило его поёрзать бёдрами по одеялу. Это было просто невыносимо. Итачи чувствовал, что ниже пояса промок насквозь, а к твёрдо стоявшему члену было жутко прикоснуться. Но он знал наперед, что скоро будет снова и ласкать свой член, и проникать в себя пальцами, совершенно не чувствуя стыда за это. Итачи подумал, что раньше не был настолько распущенным. Но раньше он и не знал этого разбойника Хошигаки.       Мягкий язык его альфы намного лучше, чем просто прикосновения руками… Итачи широко раздвинул бёдра, завёл руку за спину и осторожно потрогал себя. Тут же он вздрогнул всем телом и не смог сдержать хриплого стона. Влаги было столько, что пальцы вошли почти без сопротивления. Тихо ругаясь, вздыхая, кусая свои и так уже обветренные и до крови потрескавшиеся губы, Итачи довольно долго пытался удовлетвориться, и ему было до головокружения приятно, но и ужасно мучительно, потому что мало. Он привстал на колени, путаясь в поясе юкаты и в своих длинных волосах, которые, расплетясь, лежали на белом белье как клубок чёрных змей, и стоял теперь так, в абсолютно бесстыдной позе, жмурясь от удовольствия, задыхаясь от страсти и сминая свободной рукой одеяло.       Он не слышал, что шум и беготня где-то в соседнем крыле здания до сих пор не стихли, ему было не до этого. Итачи медленно лёг и глубоко вздохнул, не добившись от своего тела разрядки, достаточно интенсивной, чтобы это могло принести очередное временное облегчение.       Измучившись, он, наконец, снова заснул, и ему казалось, что здание рёкана, со всеми его пристройками, качается и движется на невидимых волнах, как огромный корабль, медленно уплывая в ночь. Сквозь дремоту до него по-прежнему долетали звуки шагов и запахи. Итачи силился проснуться, просто чтобы удостоверится, что это сон. Обострившееся обоняние говорило ему, что комната наполняется благоуханием летнего луга, и Итачи уже казалось, что он снова оказался в их усадьбе в деревне, и что Саске дома, а где-то неподалёку бродит прекрасное чудовище, и ветер как в середине июня пахнет сырым песком и нежными неровными лепестками розовых пионов в самом цвету.

***

      Карин очень храбрилась, но под вечер сдалась и стала просить остановиться хоть на полчаса, жалуясь на то, что её укачало. Саске сжалился над омегой. Они провели много часов в седле. Для альф это было обычным делом, но вот девушка к таким переездам явно не привыкла. Да и лошади на каменистых горных тропках уже начинали запинаться.       — Солнце скоро сядет, — сказал Кисаме.       — Мы почти на месте. Пойдём дальше шагом и к ночи доберемся.       — Хм… — Кисаме всмотрелся в лежащую у подножия хребта долину. Оттуда поднимались сизые облака. Они достигали вершин деревьев и становились розовыми в свете красного закатного солнца. Где-то далеко внизу в обрывках медленно текущего тумана вспыхивала тёмная вода, похожая на блеск угольной руды. — Похоже, озеро и правда уже близко.       Саске нервно улыбнулся краем губ.       — Ты чего? — спросил Кисаме.       Саске поднял на него глаза, такие же как уголь чёрные, и ничего не говорящие, и помотал головой:       — Нет. Ничего.       Он перевёл взгляд на омегу и нахмурился.       — Послушай, Карин-сан, — сказал он, — не стоит тебе снимать платок. Эти места — курортный край. Шпионы Узумаки могут быть где угодно, а у тебя очень приметная внешность. Не забывай, что ты сюда отправлена ради собственной сохранности.       — Ладно-ладно… — отозвалась девушка. Она не стеснялась показывать лица при альфах, а её алые волосы горели в лучах пламенеющего заката точно драгоценные камни на просвет. На фоне красного неба и красных клёнов, которые куртинами мелькали среди лиственного леса этих гор, это было захватывающим зрелищем. Карин последний раз тряхнула волосами и набросила на голову накидку.       Пока Кисаме смотрел на эту дерзкую рыжую омегу, думал он о Итачи. У Карин красивые волосы, но они растрёпанные и непослушные. Не то, что волосы Итачи — гладкие, тяжёлые, шелковистые и текущие сквозь пальцы словно вода. Кисаме вспомнил, как держал в ладони эту густую косу, как зарывался в пряди, наматывал их на кулак, тянул на себя, а Итачи отзывался на это послушно, как лошадь отзывается на малейшее движение поводьев.       — Ой-ой-ой, — протянула Карин насмешливо, и покосилась на Кисаме, — кто-то возбудился. Боже! С вами опасно иметь дело!.. Один распространяет свои агрессивные феромоны, а другой смотрит таким зверским взглядом! — она подошла к Саске и взяла его под руку, — если бы меня не сопровождал именно ты, Саске-сан, я бы ни за что не отважилась на такое путешествие!       — Если бы я не смог отправиться с тобой, — резонно заметил Саске, — тебя не отправили бы с альфами. А так тебе ничего не угрожает.       — Он всё ещё смотрит на меня. Скажи ему, чтобы перестал.       — Кисаме-сан.       — Понял! — Кисаме примирительно поднял руки, — ухожу!       — Пятнадцать минут и выдвигаемся. Пожалуйста, передай Шино.       — Будет сделано.

***

      Абураме Шино стоял возле дерева, шагах в двадцати от того места, где группа из четырёх всадников остановилась на привал. Причём он стоял к дереву вплотную, повернувшись к нему лицом и явно что-то рассматривал. Кисаме и Шино уже некоторое время работали в паре и имели возможность немного узнать друг друга. Этот Абураме был очень замкнутым парнем, но постепенно Кисаме удалось его растормошить на свою беду. Шино, будучи молодым альфой, разглядел в старшем образ наставника и стал задавать разные вопросы. Это не то, чтобы удивило Кисаме, но заставило слегка опешить, особенно после того, как с такими же вопросами к нему обратился и Саске. Их интересовали тонкости общения с омегами. Саске, потому что он только что женился, и, как понял Кисаме, не знал, что делать с молодой женой и как к ней подступиться, а Шино потому что он только недавно столкнулся с первыми всплесками гормонов. Из-за такого отношения к себе, Кисаме чувствовал гнёт ответственности и необходимость опекать своих юных товарищей.       Он подошёл к Шино поближе.       — Она такая красивая, — тихо сказал Шино после ещё нескольких секунд молчания.       — Кто? — удивился Кисаме, — Карин?       Шино поднял указательный палец на уровень лица и показал на что-то. Кисаме подошёл совсем близко и только тогда рассмотрел в щели древесной коры куколку насекомого, ровно такого же как кора серо-коричневого цвета.       — Кто это?       — Какая-то дневная бабочка. Она перезимует здесь, а весной родится.       Кисаме прищурился и всмотрелся. И чем дольше он смотрел на куколку, тем явственнее проступала для него её сложная структура. Она была идеально симметричной, и походила больше всего на саркофаг с крышкой-барельефом, на которых скульптурно изображают почивших воинов в доспехах и с оружием. Только «портрет» в изголовье куколки был совсем не человеческим, хотя в нём угадывались черты живого существа.       — Похоже на пластины брони, — сказал Кисаме.       — Хм. Да, пожалуй…       — Ты как? — Кисаме покосился на Шино. Тот бы бледнее, чем всегда. — Нормально?       — Нормально, — ответил Шино. — Твои советы помогают мне.       — Так ты так медитируешь? — догадался Кисаме.       Шино кивнул.       — Держись, парень! Там, куда мы направляемся, целый гарем горяченных омег. Но и холодная вода в ручьях там должна быть, будет тебе место для медитаций!       Кисаме рассмеялся, а Шино только неуверенно улыбнулся. Этот восемнадцатилетний парень в сто девяносто пять сантиметров ростом совсем недавно узнал, что всё-таки родился альфой. Кисаме, который хорошо помнил пору своей юности, когда ходил раздражённый и злой на весь мир, очень сочувствовал страданиям напарника. Всё же не одни только омеги испытывают мучения от своей собственной природы. Но при этом Кисаме не мог не отметить, что в нём мгновенно возникала неконтролируемая ревность, стоило только вспомнить о Итачи.       — Угораздило же тебя. Сейчас же даже не весна!.. Ладно, идём. Скоро выдвигаться.       Солнце село, но небо на западе ещё много минут оставалось совершенно кровавым.       — Только бы погода не испортилась, — проговорил Кисаме, настороженно нюхая влажный ветер, и пытаясь уловить запах дождя. — Нам ещё проделывать по этой скверной дороге обратный путь. А уж если дожди начнутся в ближайшую неделю, то дороги размоет, и это сильно снизит скорость обозов…       — Зато нам проще будет нагнать наши войска.       — Это верно. Но, знаешь, Саске-доно, не хотелось бы снова воевать под ливнем и по уши в грязи!       Саске усмехнулся, но тут же сник. Оно и понятно, подумал Кисаме, в прошлой кампании мы оба чуть не погибли, а он вообще едва не утонул.       — Послушай, — спросил Кисаме, подчинившись внезапному осознанию, — ты что-то хочешь мне сказать?       Саске страдальчески свёл брови и ответил:       — Да. Позже.       Кисаме понимающе хмыкнул. Им обоим не нравилась вся эта ситуация, в которой они сейчас оказались. Она была слишком противоречивой, и Кисаме вполне мог понять чувства своего командира, поскольку сам испытывал схожие эмоции.

***

      Когда они добрались до рёкана, Шино уже во дворе начал принюхиваться и охать. Кисаме тоже вдохнул ночной воздух, и в его морозной чистоте уловил кроме запахов человеческого жилья такое весеннее цветение, что голова пошла кругом.       — Зачем ты взял парня с собой, Саске-доно? Он же тут будет страдать, бедный!       Саске вздохнул.       — Шино сам вызвался добровольцем, когда я сказал, что нам предстоит тайная миссия. Знаешь, он ведь всю жизнь готовился служить в разведке... До тех пор, пока не обнаружил, что родился альфой.       — Да уж, какая ирония! — хмыкнул Кисаме. — Как можно было это не предполагать?       — Некоторые люди поздно созревают. У нас в семье до некоторых пор думали, что Шисуи вырастет альфой, но у него до сих пор ни разу не случалось гона, и на запах омег он не реагирует. Я впервые понял свою природу лет в шестнадцать или семнадцать… И с тех пор общение с Итачи для меня сплошная пытка. — Последние слова Саске прошептал совершенно бесцветным тоном и, отдав поводья коня подошедшему слуге, поглядел на приветливо светящийся во мраке фасад гостиницы.       — Нужно будет пойти туда, к ним, — сказал Саске.       — Да, — протянул Кисаме и недовольным жестом положил руки на пояс, — я тоже не хочу этого делать, только потому, что Цунаде велела мне. Но именно для этого мы здесь, разве нет?       — Возьми меня с собой к Итачи.       — Э? — Кисаме опустил руки и поглядел на командира недоумевающе, — зачем?.. То есть… я… — он замялся, замолчал и провел рукой по волосам, зачёсывая их назад, как всегда делал, когда нервничал.       — Ты злишься? — спросил Саске через некоторое время. Кисаме смотрел в сторону.       — Нет, — ответил он.       — «Нет» в смысле не злишься?       — Я не злюсь! — сказал Кисаме.       — Мне было бы страшно тебя разозлить, — сказал Саске. Кисаме посмотрел на него и увидел, что тот улыбнулся. Вежливо и немного вынужденно, так что углы губ слегка дрожали. При этом глаза у Саске были космически пустыми и беспредельно тоскливыми.       — Ты так похож на своего брата, просто удивительно!.. Эмоции — это так сложно, правда?       — Да, — согласился Саске.       — Ладно, — бросил Кисаме. — Идём.