Цветочные карты

      Прикосновение к спине было прохладным, как если бы Итачи лёг на траву. Он не сразу понял, что с него сняли и наброшенную юкату, которой он пытался укрыться, и уголок одеяла. Потом он ощутил на себе тяжесть чужого горячего тела, обжигающее дыхание в затылок и боль, и сладкую дрожь от медленного, но беспощадного вторжения. Итачи выдохнул тихое «А-ах!..» Это заставило его окончательно пробудиться, и это было первое в его жизни пробуждение от того, что его насаживают на член. Толчки были неторопливыми. Альфа ворвался грубо, но контролировал себя. Итачи хотелось, чтобы он разогнался хоть немного. Он, всеми своими силами, отчаянно и беспорядочно пытался весь подаваться навстречу, но мощь альфы была непоколебима. — Тише, милый!.. — прошептал Кисаме ему на ухо, — ты мне мешаешь. Тяжёлая ладонь легла на затылок, заставив Итачи вжаться лицом в подушку. Он с трудом повернул голову и встретился взглядом с Саске. Это не было так уж неожиданно, потому что Итачи чувствовал его присутствие так же явственно, как невозможно не заметить пламя костра в ночи. Саске лежал совсем близко. Он протянул руку и осторожно погладил Итачи пальцами по стиснутой в кулак ладони. — Тебе очень больно? — еле слышно прошептал Саске, имея при этом совершенно спокойное лицо, но очень встревоженные глаза. Итачи, насколько это можно было сделать, помотал головой, но почти тут же не выдержал и протяжно застонал. — Быстрее!.. — выдал он, — пожалуйста… Ах!.. быстрее… — Не спеши, Итачи… — тяжко вздыхая, ответил альфа, — пусть это будет долго… Я так тосковал по тебе! И он продолжил всё также неторопливо размеренно и сильно вторгаться в податливое тело омеги. Итачи тёк рекой, отчаянно краснел и от жара возбуждения, и от стыда, слыша эти влажные звуки, неизбежно возникающие, когда огромный член Хошигаки вынимался из него и медленно входил снова, снова заставляя его раздаваться и растягиваться, и плотно обнимать. От всех этих впечатлений Итачи обливался потом, так как ему казалось, что он раз за разом срывается вниз с невообразимой высоты. Он не видел, как Саске бледнеет от страсти и кусает губы. Итачи жмурился, пытался сдерживать стоны, переходящие в крики, часто дышал, приоткрыв свой очаровательный рот, и к губам его как всегда липли растрепавшиеся пряди. — Ох!.. — прошептал Кисаме, покрывая шею и плечи омеги поцелуями сквозь сбивчивые слова, — солнце моё, какой же ты горячий!.. Не кричи так… Я не выдержу, если будешь так чувственно кричать… Итачи снова толкнулся, сбивая ритм, насадился глубоко, на всю длину, и они оба замерли в томительном осязании друг друга. Кисаме не дал Итачи лечь. Он сел и усадил своего безвольного и невесомого омегу себе на колени, продолжая обнимать за талию. Саске тоже поднялся с пола, дрожа от невыраженных эмоций. Мурашки волнами бегали у него по спине и рукам. Молодому альфе казалось, что он видит сейчас некое священнодействие и о своей роли в нём он не думал. Он понимал только, что зрелище, которое предстало перед его глазами — одна из самых красивых вещей, что ему доводилось видеть. Он смотрел на Хошигаки, на его огромное сильное тело, на то, как двигаются под бледной кожей на спине широкие лопатки, и как перекатываются округлые мышцы его рук. Смотрел на своего изумительно красивого старшего брата. Итачи блаженно замер, чуть запрокинув голову. Волосы падали ему на лицо. Саске убрал пряди, ощущая кончиками похолодевших пальцев теплоту и влагу испарины у Итачи на виске. Он смутился взглянуть брату в глаза, поэтому смотрел на его губы. Вдруг Итачи протянул руки, ища объятий, Саске подался ему навстречу и робко поцеловал его.

***

Ночь была холодной, но подмораживать ещё не начало, поэтому воздух пах сыростью. Снизу долины горячих источников луна казалась огромным опалом. Туман пронизывался золотым светом, который становился всё более голубоватым, по мере её восхождения, а потом двое путешественников поднялись выше туманного слоя, и луна чистая и яркая медленно покатилась над вершинами деревьев. Ехали молча. Хозуки был не очень разговорчивым, а Миру нечего было сказать. Она была настолько поглощена своими тяжёлыми мыслями, что едва ли обратила внимание на путь, проделанный в гробовом молчании. В город прибыли далеко за полночь, прошли проверку документов на воротах и остановились в рёкане. Как только рассвело, девушка снарядилась идти в библиотеку, Хозуки увязался с ней. И только там, когда они изложили своё дело хранителю архивов и стали помогать ему искать нужный свиток, Хозуки заговорил. — Так и как поживает Хошигаки? — спросил он. Они с Миру стояли меж высоких стеллажей. В косом луче света кружилась пыль. Миру вся напряглась, но виду не подала. Раньше они с сержантом беседовали только по работе, потому что оба по-сути являлись господскими телохранителями, но вот ни о родной стране, ни о соотечественниках речь никогда не заходила. — Как? Да вы сами про него всё знаете, — сказала Миру, рассеяно пожав плечами. — Всё, что о нём известно — это слухи. Я потерял его из виду после изгнания, а потом внезапно до меня стали доходить все эти рассказы про монстра, который появляется то в одной, то в другой деревне. Так я и узнал, что он тоже в стране Огня. Вы с ним вместе были, когда прибились к Учиха? — Нет, — ответила Миру, — они наняли его только этой весной. — Он времени зря не теряет. Таким я его и помню. Девушка оторвалась от просматривания ярлыков на полках и поглядела на Хозуки. — Таким? — спросила она. — Насколько я помню, вы никогда с ним не общались. — Я за ним наблюдал. Это было не сложно, особенно после того, как он стал видной фигурой восстания… Хошигаки Кисаме — это жуткое имя. Когда уже здесь я услышал о Кархародоне из Кири, я сразу понял, кто это. Он нёс ужас и разрушения дома, а здесь не слишком уж и много времени у него заняло породниться с местными даймё. — Помилуйте, сержант, разве в войне в Кири вы не были на стороне восставших? — Был, — согласился Хозуки как ни в чём не бывало. Тон у него был такой, что Миру никак не могла уловить его эмоции. Дело затрудняло то, что она не видела лица Хозуки — он стоял к ней спиной. Самой же ей большого труда стоила борьба с раздражением. — Я спрашиваю просто потому, что всегда восхищался им, — сказал Хозуки и обернулся к Миру, услышав, что она давно замерла и не просматривает свой стеллаж. — Его беспощадностью. Его способностью выживать. Такая сильная жажда войны и крови!.. — Хозуки, прищурившись как от удовольствия, посмотрел куда-то вверх. — У него нет и никогда не было хозяев. — О, — сказала Миру, опешив, — вот как? — Ты помнишь тот день? Помнишь день покушения на Ягуру? Тогда я был в одном отряде с Хошигаки и видел, как он убивает. Он один положил не меньше пятнадцати человек охраны и его рука не дрогнула, даже когда его командир встал на его пути. Знаешь, он смеялся, когда дрался с ним, а потом я увидел его уже с трофеями. На плече он нес этот безобразный цепной меч, а в руке держал отрубленную голову. — Ты видел его за работой? Поздравляю. Я тоже видела, — сказала Миру. — Но ты его совсем не знаешь. Хозуки поднял что-то на уровень груди, и только сейчас Миру заметила, что он держит большой пыльный свиток.

***

Когда свиток оказался развернут на столе, Мангетсу, поводив пальцем по схемам, перемежающимся рисунками цветов и трав, показал на что-то. — Вот он. — Миру со странным чувством недоумения и злости поняла, что он показывает на генеалогическое древо фамилии Хошигаки. — Смотрите-ка, — сказала девушка, испытывая желание разрядить гнетущую атмосферу и разбавить повисшую между ней и сержантом холоднось, — а вот и ваша семья. — Да. Доказательства благородного происхождения обеспечат нам с братом кое-какие привилегии. Давно хотел предпринять эти поиски, но служба никак не позволяла. Хорошо, что подвернулся этот случай. И Хозуки посмотрел на Миру своими большими тёмно-фиолетовыми глазами и вдруг улыбнулся. Миру снова не поняла, что в такой ситуации нужно чувствовать и от неожиданности только озадаченно нахмурилась. Он ей не нравился. Не нравилось, что он постоянно говорит о Кисаме и с таким удовольствием вспоминает о нём те вещи, которыми не стоило бы гордиться. Не нравилось, что он был навязан ей в спутники. Что он вообще понимает?! Если кто и был просто кровожадным предателем, так это он и его братец… Впрочем, предателями были они все, изгнанные из Кири. Просто предатели.

***

Они спросили библиотечного работника, есть ли у них штатный каллиграф, могущий сделать копию свитка в ближайшее время. Каллиграф нашёлся. Расспросив его, удалось выяснить, что копию он сможет закончить не раньше вечера следующего дня, и то, только если возьмётся поработать ночью. Миру пообещала ему любые деньги, и он согласился. Но, дело осложняла ещё и неизбежная юридическая волокита, поскольку после изготовления копии просто уйма времени потребуется, чтобы её нотариально заверить. — Значит, мы здесь задержимся, — проворчала Миру, выходя на улицу. — Ну что ж! Этого следовало ожидать. — Повезло, что свиток вообще нашёлся. — Да уж! — Миру улыбнулась, но Хозуки заметил, как запоздало она улыбнулась и какие у неё холодные при этом были глаза. — Чем займётесь, сержант? Хозуки пожал плечами и поправил оружейную перевязь. — А я пройдусь по магазинам. Кажется, сегодня торговый день… Кстати, чего это они делают? Девушка показала на людей, которые тянули между уличными фонарями гирлянды тканевых флажков. — Начинается неделя, когда в этих краях поминают умерших родственников. Похоже, сегодня фестивальный день. И да — в эту неделю устраивают сезонные ярмарки. — Удачно заехали. Прямо на праздник урожая. — Да. — Ладно, счастливо погулять, сержант! — сказала Миру. — Встретимся в отеле. И не ждите меня, ложитесь спать. Я ещё на гору к храму прогуляюсь. Хозуки кивнул.

***

Вечером, когда уже давно стемнело, но ещё не утихли народные гуляния на улицах городка, Миру бесшумно выскользнула из окна библиотеки и прокралась через кусты. Там, где лежали её вещи, она увидела сержанта Хозуки. — Это я, — сказал он, поднимая руки, — не кидай. — Боже! — зло прошептала Миру, пряча кунай обратно в кобуру, — я же могла вас и прирезать!.. Хорошо, что узнала по светлым волосам! Как… Как вы меня нашли? Не дожидаясь ответа, девушка стянула с лица чёрную маску и начала доставать из сумки свою привычную одежду. Миру разделась и распустила волосы, стоя к Хозуки спиной, и в это время он взял одну из её густых рыжих прядей и пропустил по ладони. Миру дёрнулась. — Какого чёрта вы делаете? — Я нашёл тебя по запаху, — сказал он. — Ты принимаешь какие-то травы, чтобы уничтожить свой собственный запах. Даже аромата Итачи на тебе нет. Но я слышу на тебе запах альфы. Сначала я подумал, что это пахнет от твоих волос, но теперь чувствую, что у тебя какая-то вещь с собой в сумке. Эта вещь принадлежит Хошигаки. — Да вы действительно от него без ума, если помните его запах! — проворчала Миру, влезая в рукава нижней юкаты. — Присутствие другого альфы невозможно не учуять. — Это его куртка, — сказала Миру. — Итачи сейчас неважно себя чувствует. Он утащил бы из моих вещей эту куртку, тискался бы с ней и ему стало бы ещё хуже. — Ты только поэтому взяла её с собой? — удивился Хозуки. — Что ещё оставалось? Послушайте, сержант, нам нужно торопиться. Этот парень, что снимает копию, ушёл ужинать, но как только он вернётся, то тут же обнаружит пропажу подлинника. Нас, знаете ли, могут арестовать. — Я почему-то ждал, что ты выкинешь нечто подобное, — сказал Хозуки. — Зачем было воровать его? — Этот документ принадлежит Кири, — холодно заявила Миру, вешая сумку на плечо, — и вы сами это прекрасно знаете. Я ничего не крала. Идёмте! Я караулила под окном несколько часов и ужасно промёрзла!.. Они прошли по узкой тропинке через небольшую каштановую рощу, свернули в длинный проулок между дворами и вышли на ярко освещённую, запруженную горожанами и туристами улицу, которая вела к площади. И на широкой торговой улице, и на площади горели огни и приятно пахло едой. — Как же хочется есть и как же хочется горячего чаю, — негромко прошептала Миру, бредя к приветливо мерцающему огню, — и как давно я не ела яблок в карамели. — А я поел якисобы пока гулял, — сказал Хозуки. Он задержался на секунду, глядя на яблоки. — Я погреюсь немного и будем рвать отсюда когти, — Миру сказала это и подошла к костру, который разожгли для обогрева патрулирующих улицы стражников и гуляющих гостей. Хозуки очень быстро сообразил, что она отвлекла его болтовнёй. Он подошел к ней, держа руку на рукояти одного из своих мечей. — Ага, давай проверим, кто из нас быстрее, Хозуки, — проговорила Миру. — Ты не успеешь убить меня раньше, чем эта ветхая бумага превратиться в пепел. Не дёргайся, а не то вгоню сюрикен тебе в глаз. — Ладно, — Хозуки снова поднял руки примирительно. — Но это довольно неумный поступок, — он кивнул на свиток, который Миру держала за краешек, готовая одним движением кисти отправить его в костёр. — Наверняка ведь свиток не единственный. — В этой стране — единственный, и ты это знаешь. — Тебя кто-то нанял? — Да нет же! — почти выкрикнула Миру сдавленным голосом. — Почему тогда ты это делаешь? Миру посмотрела в огонь, и Хозуки увидел тяжёлую борьбу в её взгляде. Он давно не встречал таких измученных глаз, хотя выражение лица у Миру оставалось решительным и жестоким. — Потому что, — сказала Миру, — когда говорят о нём, я вечно слышу одно и тоже! Постоянно, один и тот же жестокий глупый бред! «Монстр! Монстр»! «Чудовище»! Теперь он только смеётся, когда его называют Монстром Кровавого тумана, но в юности он всегда был таким грустным и одиноким!.. Никто не хочет хоть попытаться взглянуть чуть глубже! А он лучший, кого я когда-либо знала!.. И нет никого благороднее и добрее его! У него золотое сердце, он храбрый! И… и для меня никогда не будет никого более красивого чем он! Он прекрасен, он лучшее, что создано Богом! — по её щекам покатились слёзы. Миру глубоко вдохнула сквозь стиснутые зубы, словно слёзы обжигали её. — Иногда мне кажется, что он его совсем не понимает и не ценит. Не понимает, какое счастье досталось ему так просто… Этот дикий мальчишка его просто недостоин! — Хорошо. Мне это безразлично. Но что ты изменишь, уничтожив этот треклятый документ? Это же просто бумага, которая способна разве только чуть-чуть укрепить положение Хошигаки в глазах местных феодалов. А в остальном… Боже, да эти двое просто поженятся тайно! Цунаде здесь царь и бог. С этим пыльным свитком или без него — она получит то, чего хочет. Вот только ты всё равно от него не избавишься. Если не бросила в огонь до сих пор, значит не можешь решиться. И я думаю, что ты не способна на этот поступок, ведь это стало бы предательством. — Почему некоторым всё самое лучшее достаётся даром?! За какие заслуги такое счастье?! За что?! — Не знаю, — ответил Хозуки спокойно. — Но, как правило, самые достойные люди как-то притягивают друг друга. И окружают их тоже самые лучшие люди. Губы у Миру дрогнули, и она вся разом поникла, даже плечи опустились. — Боже, как же больно… — прошептала она, обернулась к Хозуки и протянула свиток ему. — Возьми у меня это, сержант. Я скомпрометировала право хранить его. — Нет, — ответил Хозуки решительно и даже загородился поднятой ладонью. — Твоя воля и отрешённость воистину достойны самурая, девушка. Своё испытание ты прошла и больше оно не повторится. Миру с усталым видом подняла бровь. — После такого ты не должен мне доверять, — сказала она еле слышным шёпотом. Казалось, яростный монолог полный боли, ревности, злости и всей той мучительной любви, которую она таила в сердце, выжег из неё все силы. — Было бы оскорблением забрать у тебя эту вещь. Давай вернёмся к твоему хозяину. Тут Миру заплакала в голос и плакала долго и безутешно. Они привлекли к себе и так слишком много внимания. Незаметно озираясь по сторонам, Мангетсу взял Миру за рукав и увёл.

***

Им удалось без шума покинуть город. Но в этот раз по дороге в Оленьи Ручьи они не молчали. Хозуки растерял свою мрачную сосредоточенность, которая, как поняла Миру, у него во многом была напускной и призванной создать нужный образ. А у Миру словно что-то переломилось внутри, и ей стало внезапно легко. — Так и что же? — спросил сержант, — неужели ты и правда думала сбежать от Итачи? Представляешь, как долго бы тебе пришлось выживать? — Да. Я думала перебраться куда-нибудь ещё. Далеко-далеко отсюда… — Миру печально улыбнулась. — Но говорят, что дом там, где твоё сердце. Хозуки нервно, но сочувственно усмехнулся. — Сначала я думала уйти сразу, как только мы разминулись у архива. Это дало бы мне большую фору, прежде чем ты меня хватился. Но я почувствовала, что ты в чём-то меня подозреваешь. Это так меня разозлило! Ты не представляешь! — Миру посмотрела на Хозуки и покачала головой. — Внезапно как никогда остро я ощутила себя совершенно ничтожной… Моя судьба — это сплошной крах, а теперь ещё и какой-то солдафон видит меня насквозь. Так я подумала тогда. — Ты была так напряжена, что я слышал, как звенят твои нервы. — Ха! Да. И вот поэтому я решила им назло добыть то, что им нужно и только тогда уйти. Именно назло. Показать, что я тоже чего-то стою. А потом, когда я увидела этот пылающий костёр прямо на пути… Словно что-то дёрнуло. Ревность настолько ослепила меня, что я кроме огня ничего не видела… — Но теперь то… — Да! — Миру перебила Хозуки, добродушно усмехнувшись, но улыбка мгновенно сменилась задумчивостью. — Знаешь… Словно занозу вырвали из сердца. Теперь просто больно, но это даже приятная боль. Теперь я ещё лучше его понимаю. Кисаме-сан раньше говорил, что ему достаточно иметь возможность просто смотреть на Итачи и оберегать его. Что он не претендует на большее. Говорил, что будет верно служить ему и его будущему мужу. Мне обидно было слышать это, я думала, что он себя слишком мало ценит. Но его самоотверженность меня восхищала. Кисаме всегда был для меня примером чистоты и благородства, и я никогда не верила, когда его поливали грязью!.. Он всегда был моим недостижимым идеалом. И теперь лучшее, что я могу — это идти по его пути, следуя его примеру. Тогда сгоряча я сказала неправду. Итачи любит его за красоту души. Итачи вообще такой человек, который не ведётся на внешнее, он словно бы видит истинную суть людей, потому-то и полюбил Кисаме. Он мог бы жить с ним и в затворничестве, сохраняя свою связь в тайне, и это его мало волновало бы… Он очень храбрый и очень добрый. — Итачи способен отличить алмаз от куска руды, это правда, — сказал Хозуки, — оттого все, кто окружают его, не люди, а сплошная сокровищница. Услышав это Миру вспыхнула. — Почему-то мне кажется, — снова заговорила она спустя минуту, — что там у них тоже случился переломный момент. Хозуки поглядел вопросительно. — Ну, знаешь, последнюю неделю мы всё ждали и ждали хоть каких-то новостей. И время остановилось. А теперь словно тронулся лёд. Может письмо прислали? — Мы точно везём хорошие новости. Миру улыбнулась: — И то верно.

***

Итачи отзывчиво приоткрыл рот в ответ на это невесомое касание и сам поймал губы брата поцелуем. Саске прошило дрожью, словно током. Его руки блуждали по узким стройным плечам Итачи и иногда соскальзывали и встречали горячее тело Хошигаки, совсем иное на ощупь — твёрдые мышцы и бархатистая кожа. Довольно неожиданным оказалось вдруг коснуться чуть влажной слизистой оболочки одной из его жаберных щелей между рёбрами. Хошигаки тихо зарычал и беспокойно зашевелился. Саске увидел, как над плечом Итачи во тьме вспыхнули нечеловеческие глаза. — Полегче с ласками, — хрипло прошептал Кисаме, — я могу кончить, если продолжишь так откровенно меня трогать. Саске смутился и отвёл взгляд. Просто находится рядом с доминирующим альфой было большим испытанием. Тут же в нём родилось довольно ревнивое желание снова поцеловать Итачи, ощутить языком его нежный податливый язык. Он так давно хотел это сделать, сделал, но теперь понимал, что это желание не угаснет никогда. Но Кисаме слегка оттеснил его в сторону, уложил Итачи обратно на постель и снова навис над ним. Они так давно не виделись, и состояние Итачи говорило само за себя, так что им очень сложно было оторваться друг от друга. Но Саске смотрел и запоминал. Дыхание его рвалось из груди, словно во время тяжёлого боя с сильным противником, пульс отдавался в виски болью, и Саске был уверен, что у него остановится сердце, если Хошигаки укусит Итачи. Этот чудовищный альфа был настолько огромным, что хрупкий миниатюрный Итачи терялся под его массивной тушей, но продолжалось это долго, и время от времени Хошигаки склонялся к плечам и шее Итачи и проводил по ним языком. Когда он глухо рычал от удовольствия, Саске видел его зубы — два ряда острых пильчатых клыков — и весь трясся от нервного напряжения, но и любовался, и не мог отвести глаз. Он переводил взгляд с Кисаме на своего драгоценного стонущего брата, сам негромко стонал, и, когда измученный Итачи начал кричать и биться, сам не выдержал и пролился себе в ладонь. Хошигаки замер, опираясь на руки. Тяжёлые капли пота дрожали на его лице, как дождевая влага на листьях после ливня. Вдруг он медленно поднял голову и снова посмотрел на младшего Учиху. Саске видел это — как его глаза как два тусклых огня метнулись в глубокой тени. Итачи слабо пошевелился. — Ты ведь не против, что я здесь? — спросил Саске, — онии-сама, если тебе не нравится, я уйду. — Нет, не уходи, — тихо сказал Итачи, — побудь с нами, раз уж пришёл. — Извини, что без предупреждения… — пробормотал Саске, не зная, куда деть руки. Итачи улыбнулся, кое-как поднялся, сел и откинул волосы за плечи. Кисаме долго потягивался всем телом, а потом лёг, положив голову Итачи на колени. — Извините, — снова сказал Саске. Ему не было стыдно за вторжение в их личную жизнь, он ясно видел, что они оба не против. Но все те обстоятельства, что привели его сюда, всё ещё довлели над ним. — Не стоит извиняться, — сказал Итачи. — Я тебя понимаю. И не стоит торопить события. Пусть вещи случаются своим чередом. — Мне не нравится, что Цунаде приказывает мне делать… такие вещи. Я люблю Сакуру-сан, но я не могу просто взять и… — Саске не замялся, а скорее задумался. — Другими словами, я слишком сильно уважаю свою жену, чтобы выполнить этот приказ. Даже если бы Сакура могла. Она занята сейчас… И всё это для неё тяжело. Но мне всё равно теперь неловко, что я сбежал от неё к тебе. — У вас впереди ещё много времени. — Да. Онии-сама, — Саске улыбнулся. –Пожалуй, можно сказать, что истинные свои чувства я скрывал. Я всегда очень завидовал Шисуи… — он отвёл глаза в сторону. — Он и Изуми проводили с тобой куда больше времени, чем я. Я тоже хотел играть с тобой, когда был маленьким. И очень хотел быть с тобой, когда мы повзрослели. Я исполнял свои обязанности главы семьи и даже нашёл тебе подходящую пару просто потому, что обязан был делать это! И вот только сейчас я по-настоящему понимаю, что для всех нас началась новая жизнь. Мне нужно отдать тебя. Саске протянул к брату левую руку, Итачи дал ему свою ладонь и сплёл их пальцы. — Я очень люблю тебя, — сказал Саске. — Хоть я много раз говорил тебе это… Теперь это сказано по-другому. Итачи ещё чуть наклонился к Саске, близко, почти касаясь лбом лба, а потом тихо прошептал что-то на ухо. Саске улыбнулся, чувствуя слёзы на подходе, а перед Хошигаки никак нельзя было показать себя слишком уж эмоциональным. Учиха принял серьёзный вид и деликатно отстранился. Тут Итачи сказал, имея зловещий тон: — Послушайте, ребята. Выходит, что вы оба любите меня, так? Однако же повели вы себя не очень-то хорошо. Ты привёл с собой другого альфу, а ты смотрел на меня, когда я был в таком непристойном виде. Будете мне должны за это. — Всё, что угодно, Итачи, — сказал Саске. Он был в растрепанных чувствах и ему и правда хотелось как-то загладить весь этот случай. — Ты так легко соглашаешься!.. Я хочу посмотреть, как вы двое целуетесь. Кисаме усмехнулся и перевернулся на другой бок. — Это невозможно, Итачи, — сказал он. — Мы с твоим братом в профессиональных отношениях. — Отношения командира и подчинённого — это больше, чем дружба и больше, чем доверие, — сказал Итачи и посмотрел на Саске. Даже в полумраке было видно, что тот покраснел до ушей. — Это так отношения отца и сына, или как отношения между братьями. Да, Саске? — По старшинству ты — глава клана. Поэтому из нас троих только ты имеешь право приказывать нам обоим. Если Хошигаки-сан не против, я могу, — сказал Саске, и ему в голос вернулась его обычная сталь. Кисаме поднялся, сел и замер. Саске пришлось привстать на коленях, чтобы дотянуться до него. Итачи внимательно смотрел. Его альфа, готовый принять поцелуй, стыдливо нахмурился и опустил глаза в пол. Саске сначала едва коснулся его, а потом решительно и медленно поцеловал в угол губ. — Прекрасно, — сказал Итачи, слегка охрипнув.

***

Саске ушёл, оставив их наедине с их любовью, и побрёл искать свою. Вернее, ждать её, потому что нервное напряжение в отдалённом крыле гостиницы достигло своего апогея. Ближе к утру Сакура вышла на открытую веранду, подбрела к перилам и тяжело на них опёрлась. Саске в это время блуждал по саду, но тут же почуял, когда она появилась. От неё пахло так же, как и всегда: летом, лепестками чайных роз, лекарствами, которые она постоянно растирала. Но сейчас Саске в голову ударил будоражащий и страшный запах крови. Он, как и запах другой омеги, окутывал Сакуру облаком. Она тяжело качнулась назад, но Саске, быстро поднявшись по ступенькам, подхватил её, придержав за плечи. Под глазами у Сакуры залегли тёмные тени. Она была бледной. Волосы, выбившиеся из-под косынки — мокрые от пота, а на лбу и на руках — не стёршиеся кровавые разводы. Сакура, почувствовав, что он держит и не даёт упасть, сказала: — Саске-сан… Ты вовремя. — Всё обошлось? — спросил Саске. — Обошлось. Все живы-здоровы. Саске глубоко вздохнул.

***

Итачи беспокойно пошевелился в руках Кисаме и тихо прошептал: — Ты слышишь? Кисаме замер, и до них обоих долетел далёкий еле слышный звук. — Да. Ребёнок плачет.