Ёжики.

Послеобеденная аудитория погрузилась в сонную истому. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, медленно полз по деревянной поверхности парты, нагревая щёку Доминики. Она уткнулась лицом в согнутые руки, погружаясь в короткий, глубокий сон — единственное убежище, где не было ни японских частиц, ни чужих взглядов, ни тоски по овсянке. — Вернер-сан! Голос вонзился в эту тишину как лезвие. Сладковатый, натянуто-вежливый. Доминика не пошевелилась. — Вернер-сан! — настойчивее, с металлической ноткой. Пришлось открыть глаза. Перед ней стояла Накояма Хитока — живое воплощение глянцевого журнала. Идеальные медные волосы, уложенные волнами, будто только что из салона. Безупречный макияж с идеально прорисованными стрелками и нежно-розовыми губами. Крошечное тело в дорогом кремовом кардигане и плиссированной юбке до колена. И на этом фоне — неестественно пышный, идеально округлый бюст, который, казалось, бросал вызов законам физики. От неё пахло холодным, минеральным парфюмом с нотами жасмина и сандала. — Что? — буркнула Доминика, не скрывая раздражения, и потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки. Хитока улыбнулась отрепетированной улыбкой, при которой в уголках глаз не появлялось ни одной морщинки. — Я устраиваю небольшую вечеринку у себя дома завтра. И очень хотела бы, чтобы ты тоже пришла. Доминика медленно села прямо, прищурившись. Её стальные глаза изучали девушку с холодным любопытством. — С чего вдруг такое гостеприимство? Мы же не знакомы. — Ну… — Хитока сделала лицо, полное наигранного сочувствия, слегка склонив голову набок. — Ты же новенькая, я вижу, ты ни с кем не общаешься. Мне просто… жаль тебя. В голове Доминики немедленно вспыхнула мысль на русском: «Жаль? Да ты смотришь на меня как на экзотическое насекомое, которое принесли в дом для развлечения гостей». Вслух она сказала ровным, безэмоциональным тоном: — Мне и так хорошо. Не надо меня жалеть. — Ой, да я не то имела в виду! — засмеялась Хитока, и за её спиной две её спутницы — такие же безупречные, как и она, только в более скромных нарядах — подавили короткие, писклявые хихиканья. — Просто мне нравится твой… стиль. Такой необычный. Аутентичный. Доминика медленно поднялась с места, начиная запихивать учебники и блокноты в свой потертый рюкзак с нашивкой в виде космического корабля. — Мой «стиль» — это толстовка из секонд-хенда и джинсы с дыркой на колене. Не обманывай ни меня, ни себя. Зачем я тебе на самом деле нужна? Хитока не смутилась. Её улыбка стала чуть шире, но глаза оставались холодными, как стеклянные бусины. — Я просто хочу познакомиться. Дай номер, я вышлю тебе адрес и время. Уверена, тебе понравится. У меня будет много интересных людей. Доминика вздохнула, понимая, что от этой девушки не отвяжешься просто так. Она достала телефон. — Ладно. Диктуй. Получив сообщение с адресом в самом престижном районе Минато, Доминика молча кивнула и направилась к выходу. В коридоре она остановилась, достала телефон и с чувством глумливого удовлетворения внесла новый контакт: «Крашеная рыжая стерва с псевдо-сиськами». Злобно фыркнув, она двинулась к главному выходу, но мысли её уже работали. «Интересные люди». Интересно, будет ли среди них один конкретный ультрамариновый идиот? Спускаясь по широкой мраморной лестнице главного корпуса, Доминика услышала звонок. Не глядя на экран, взяла трубку. — Что? — Где ты? — голос Дайки звучал раздражённо и скучающе, с той особой хрипотцой, которая появлялась, когда он только проснулся или был чем-то недоволен. — В универе. А тебе какое дело? — Спускайся на парковку. Сейчас. Доминика закатила глаза, продолжая спускаться. — Я тебе не собака, чтобы по первому зову бежать. У меня свои планы. — Если не спустишься, разобью твою машину, — произнёс он ровным, бесстрастным тоном, будто сообщал прогноз погоды. Она остановилась на ступеньке. — Ты что, совсем спятил? Это угроза? — У тебя пять минут. Связь прервалась. Доминика стояла, сжимая телефон в руке так, что пальцы побелели. «Он не блефует. Чёрт, он действительно способен на это. Ради чего? Ради забавы? Ради того, чтобы доказать, что может?» Стиснув зубы, она резко развернулась и почти побежала к боковому выходу, ведущему на студенческую парковку. На парковке он уже ждал, прислонившись к капоту её чёрного Nissan, и изучал проходящих студентов с видом человека, для которого всё вокруг — слишком лёгкая, предсказуемая игра. Его поза была расслабленной, почти небрежной: одна нога скрещена с другой, руки в карманах кожаной куртки. Ультрамариновые волосы слегка колыхались на ветру. Увидев её, он не изменил положения, лишь медленно повернул голову. Его глаза, цвета океана перед штормом, встретились с её взглядом. Затем он молча протянул руку. Ладонь вверх. Ожидание. Доминика подошла, останавливаясь в метре от него. Её дыхание было немного учащённым от быстрой ходьбы. — Ну? Я здесь. Что тебе нужно? — она скрестила руки на груди, пытаясь казаться спокойнее, чем была. — Ключи, — ответил он коротко, не опуская руки. — С чего ты взял, что я дам тебе ключи от моей машины? — Потому что я попросил. — Его голос не содержал ни просьбы, ни требования. Это была констатация очевидного, с его точки зрения, факта. — А если я откажусь? — Уже сказал. Разобью. — Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. Теперь между ними оставалось не больше полуметра. — Выбирай: или ты везешь меня, или я еду один. Третий вариант — вызывать эвакуатор с разбитого Nissan. Доминика замерла, оценивая его. Он не блефовал. В его позе, в его взгляде, в самой атмосфере вокруг него читалась абсолютная уверенность человека, привыкшего получать то, что хочет, минимальными усилиями. Её мозг лихорадочно просчитывал варианты. Отказаться — рисковать машиной. Отдать ключи — позволить ему безнаказанно хозяйничать. Поехать с ним… это казалось наименьшим из зол. Вспышка ярости, смешанной с желанием хоть как-то его поддеть, заставила её солгать. Она развела руками, изобразив наивное недоумение: — Даже не знаю, как так вышло, а ключей у меня с собой нет. Наверное, забыла в аудитории. Он не стал спорить. Не стал искать глазами. Он просто шагнул вперёд, сократив расстояние до нуля. Его движение было быстрым, но не резким — плавным и неотвратимым, как течение глубокой, тёмной реки. Прежде чем она успела отпрянуть, его правая рука, тёплая и сильная, скользнула к её бедру и легко, почти небрежно, погрузилась в узкий задний карман её джинсов. И тут время для Дайки на мгновение споткнулось. Его пальцы, искавшие холодный металл ключей, наткнулись сначала на тёплую, упругую плоть, обтянутую грубой тканью денима. Очертания тела под тканью были чёткими, неожиданно… конкретными. В мозгу, привыкшем к абстракциям тактики, спортивных стратегий и скучной рутины, вспыхнул короткий, яркий разряд чисто физического осознания. В памяти на долю секунды, против его воли, всплыло видение из ванной — бледная кожа, линия позвоночника, татуировка-крылья, контраст кажущейся хрупкости и скрытой силы. Призрачный запах её шампуня — кокос и что-то пряное — будто ударил в нос снова. Это было одно мгновение. Миг чистой, животной реакции, странной смеси намеренной грубости и внезапной, нежеланной интимности контакта. Он не планировал этого. Вернее, планировал спровоцировать, нарушить границы, поставить на место, но не ожидал, что тактильное ощущение окажется таким… сексуальным и возбуждающим. Мысленно ухмыльнувшись самому себе, он легонько щипнул ее за задницу. Наконец его пальцы нащупали связку ключей, обвитую старым брелоком в виде единорога, и вытащили её наружу. Он отступил на шаг, лицо его оставалось каменной маской скуки, но где-то в глубине ультрамариновых глаз плавала тень чего-то сложного — острого раздражения на самого себя, на эту неожиданную слабину, и в то же время… нового, колючего интереса. Он тронул линию, за которой начиналась не просто игра, а что-то другое, более опасное и непредсказуемое. И это «другое» его одновременно притягивало и настораживало. Для Доминики это вторжение стало ледяным ожогом, обжигающим кожу даже через плотную ткань. Шок от наглости, от грубого, демонстративного нарушения её пространства, смешался с диким, всепоглощающим унижением. Ярость, хлынувшая вслед, была слепой и всесокрушающей. — Ах ты ж сука, Дайки! — взревела она, и её голос, сорвавшийся на визг, прозвучал оглушительно громко в тишине парковки. Последовала длинная, виртуозная тирада на русском, полная самых изощрённых проклятий, касающихся его родословной, умственных способностей и анатомии. А он, оправившись от своего мгновенного замешательства быстрее, чем она успела закончить первое предложение, лишь бросил на неё короткий, тяжёлый, оценивающий взгляд, развернулся на каблуке, сел в её же машину и, с ревом заведя двигатель, уехал, оставив за собой облако пыли и запах выхлопных газов. Оставил её одну, дрожащую от бессильного гнева, на всеобщем обозрении, под десятками любопытных и осуждающих взглядов из окон университета. Именно тогда, когда она уже собиралась швырнуть свой рюкзак в сторону удаляющейся машины, подошёл Кисе. Его появление было как луч солнца, внезапно пробившийся сквозь кромешную тьму её ярости. Он подбежал к ней, его обычно жизнерадостное лицо выражало искреннее, неподдельное беспокойство. — Доминика-чан! Что случилось? Ты в порядке? — его голос звучал встревоженно. Она повернулась к нему, её глаза блестели от невыплаканных слёз ярости. — Что случилось? — её голос хрипел. — Твой друг! Твой чёртов друг Аомине только что… он просто… он угнал мою машину! Нагло взял ключи и уехал! — Угнал? Аомине-чи? — Кисе округлил глаза, явно не понимая масштаба трагедии. — Но он же, наверное, просто пошутил? Он же вернётся? — Шутил?! — Доминика снова начала размахивать руками, погружаясь в новую волну ругательств, теперь уже смешанных с японскими и русскими словами. — Это не шутка! Это… это беспредел! Кто он такой, чтобы так себя вести? Я ему не рабыня! Я ему вообще ничего не должна! Кисе, немного испуганный её интенсивностью, осторожно отступил на шаг, но не ушёл. — Может, ему просто нужно было куда-то срочно? Он иногда такой… импульсивный. — Импульсивный? Да он просто самовлюбленный тиран! — выкрикнула она, и в её голосе прозвучала нота отчаяния, которое злило её ещё больше. Она была не из тех, кто позволял себе отчаяние. В этот момент Кисе достал телефон. — Я ему позвоню! Сейчас всё выясним! — он быстро набрал номер и завопил в трубку, – мне страшнооооооо, Аомине-чи! Возвращение Дайки через десять минут было финальным, оглушительным аккордом этого унизительного кошмара. Чёрный Nissan, ведомый его рукой, плавно въехал на парковку и остановился в том же месте. Он вышел из машины, и Доминика заметила, как он на секунду задержал взгляд на скоплении студентов у входа, явно наблюдавших за этой сценой. Но он не обратил на них внимания. Он направился прямо к ней, его шаги были длинными, уверенными. Он подошёл так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и знакомый теперь уже запах — бензин, кожа куртки, лёгкий шлейф его одеколона и что-то ещё, чисто мужское, чужое и от этого ещё более опасное. Он посмотрел на неё сверху вниз, его лицо было невозмутимым. — Не ори, — бросил он, и в его голосе не было угрозы. Было раздражение, усталость и какое-то странное, глухое понимание, что он, возможно, зашёл дальше, чем планировал. Но не раскаяние. Никогда раскаяние. Доминика, всё ещё трясясь от гнева, выпрямилась во весь свой немалый рост, чтобы сократить разницу. — Ты, чёрт, всё-таки соизволил приехать? — её голос хрипел от крика, слова вылетали сдавленно. Он пожал плечами, и в этом движении была вся его суть — показная небрежность, за которой скрывалось что-то острое. — Одному ехать скучно. Слишком тихо. В его ультрамариновых глазах мелькнула та самая искра — не злорадства и не триумфа, а чистого, неподдельного азарта. Её ярость, её абсолютная, неконтролируемая, живая реакция были как глоток ледяной воды для его иссохшего от скуки и пресыщения внутреннего мира. Это было интересно. Это выводило его из состояния автоматизма. — Нашёл развлечение, — прошипела она. — Верни ключи и проваливай. — Нет, — ответил он просто. — Поехали. — Я никуда с тобой не поеду! Ты с ума сошёл? – она стукнула его своим рюкзаком, но Дайки сделал вид, что ничего не почувствовал. Когда она отказалась идти, он, не раздумывая и без лишних слов, резко наклонился, перекинул её через плечо, как мешок с картошкой. Воздух вырвался из её лёгких от неожиданности. Её тело оказалось тяжелее, чем он ожидал, — не худышкой-моделью, а плотным, сопротивляющимся весом. Удары её кулаков по его спине и плечам были не девичьими тычками, а имели ощутимую, даже болезненную силу. — Поставь меня, чёрт возьми! — кричала она, извиваясь. — Не дёргайся, — сквозь зубы процедил он, крепче придерживая её за ноги, и понёс к машине, чувствуя на себе десятки глаз — шокированных, насмешливых, завистливых. Среди этого моря лиц он на мгновение выхватил одно — Хитоки. Она стояла у главного входа, окружённая своими подругами. Её красивое, безупречное лицо искажала такая чистая, неконтролируемая, почти детская ревность, что это было одновременно смешно и… показательно. Уголок его рта непроизвольно дёрнулся. «Вот оно. Начинается», — промелькнуло у него в голове, пока он открывал дверь пассажирской стороны и почти швырком усаживал Доминику на сиденье, мгновенно пристёгивая её ремнём безопасности, прежде чем она успела среагировать. — Сиди. Не выёживайся, — бросил он, захлопывая дверь. Он обошёл машину, сел за руль, и Nissan рванул с места, оставляя позади университет, толпу зевак и пристальный взгляд бывшей девушки, которая теперь определённо получила свой ответ на невысказанный вопрос. А в салоне машины, пока Доминика пыталась отдышаться и подобрать новые, более крепкие русские слова, Дайки чувствовал странное, давно забытое возбуждение. Не от её близости. А от предчувствия. Дорога до торгового центра «Мираж» в Синдзюку прошла в гнетущем, тяжёлом молчании, нарушаемом лишь шёпотом шин по асфальту и отдалённым гулом городского трафика за тонированными стёклами. Доминика сидела, прижавшись лбом к прохладному, почти ледяному стеклу окна, пытаясь унять тонкую дрожь в пальцах, сжимавших ремень безопасности — смесь остаточного, тлеющего гнева и унизительного осознания собственной беспомощности. Она чувствовала, как каждый мускул в её теле напряжён, как струна. Решив, что раз он такой наглый, то и ей можно, девушка сняла кроссовки и закинула свои ноги на его бедра. Парень лишь довольно хмыкнул и неосознанно поглаживал ее ступни остаток дороги, отмечая для себя, что у нее довольно-таки большой размер ноги в сравнении с другими его девушками, и, что как оказалось, Доминика боится щекотки, но делает вид, что это не так, но подергивания ее выдают. В салоне витал его запах — кожа, бензин, едва уловимый дымный одеколон и что-то ещё, сугубо мужское, агрессивное и чужое. Дайки вёл машину с той же агрессивной, хищной точностью, что и всегда. Его длинные пальцы уверенно лежали на руле, большой палец время от времени постукивал по ободу в нетерпеливом ритме, пока дргая рука игриво поглаживала пятки девушки. Он смотрел на дорогу, но его внимание казалось расфокусированным, направленным куда-то внутрь себя. Угол его рта был чуть опущен, а в ультрамариновых глазах, отражавших мелькающие огни города, плавала тень раздражённого размышления. Воздух между ними был густым, наэлектризованным невысказанными словами и памятью о его руке в её кармане — воспоминанием, которое жгло её кожу, как пощёчина. Он резко свернул на спуск в подземную парковку многоуровневого комплекса, и холодный искусственный свет фонарей сменил сумеречный вечерний город. — Зачем мы здесь? — наконец нарушила тишину Доминика, не отрывая взгляда от бетонных колонн, мелькавших за окном. — Нужны кроссовки, — коротко бросил он, находя узкое место между двумя дорогими седанами и виртуозно втискивая Nissan в него с одного захода. — И для этого нужно было устраивать цирк с угоном? — её голос прозвучал сухо, без эмоций. — В радиусе километра от университета штук десять спортивных магазинов. Он выключил двигатель, и наступила внезапная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием остывающего металла. — Здесь больше выбор, — ответил он, выходя из машины. Ей ничего не оставалось, как последовать за ним, хлопнув дверью с такой силой, что эхо разнеслось по бетонному склепу парковки. Она нагнала его у лифтов, и Доминика не могла не заметить, как их появление — два высоких, мрачных силуэта в полутьме — привлекает внимание. Пожилая пара, грузящая покупки в старенький хэтчбек, замерла и осторожно посторонилась, давая им пройти. Женщина что-то шепнула мужу на ухо, тот кивнул, бросая на них быстрый, оценивающий взгляд. Дайки нажал кнопку вызова, не удостоив их взглядом. — Выглядим как пара беглецов из психушки, — пробормотала Доминика ему в спину, глядя на их отражения в полированных стальных дверях лифта. Он, не оборачиваясь, парировал низким голосом: — Ты похожа на пациентку после срыва. Я — на санитара, которого уже тошнит от твоих истерик. Двери с тихим шипом разъехались. Они зашли, и пространство сразу стало тесным, интимным. Доминика вжалась в угол, стараясь максимально увеличить расстояние. Он стоял посередине, положив руки в карманы, и смотрел на цифры над дверью. Воздух пах озоном и слабым ароматом его одеколона. На третьем этаже, где располагались спортивные магазины, их ждал новый, более интенсивный виток всеобщего внимания. Пространство было залито ярким, почти хирургическим светом, под которым блестели лакированные полы и хромированные стеллажи. Громкая, ритмичная музыка пыталась создать атмосферу энергии и драйва. Продавцы-консультанты в ярких, обтягивающих униформах бренда сразу нацелились на Дайки — его широкая, атлетичная спина, мощные плечи под тонкой тканью футболки и осанка, в которой чувствовалась выучка и сила, безошибочно кричали «перспективный клиент». Но он прошёл мимо их готовых улыбок и предложений помощи, направляясь прямиком к стендам с беговыми и баскетбольными кроссовками, словно навигатор в его голове уже построил оптимальный маршрут. Доминика последовала за ним, чувствуя на себе любопытные взгляды продавцов, которые теперь переключились на неё, пытаясь понять, кто она: подруга, сестра, тренер? Её простая серая толстовка и боевой настрой явно не вписывались в образ спутницы такого клиента. Он остановился перед стендом с новинками, его взгляд скользнул по рядам коробок и снял с полки три модели, даже не глядя на ценники. — Что именно ищешь? — спросила Доминика, наблюдая, как он одним движением снимает с полки дорогие, технологичные кроссовки с агрессивным, почти космическим дизайном. — Не знаю. Посмотрим, что не развалится после первой же пробежки, — бросил он, направляясь к зоне примерки. Он сел на низкую белую скамейку, снял свои поношенные чёрные кроссовки, на подошвах которых стёрся почти весь протектор, и начал мерить первую пару. Встал, сделал несколько пробных шагов по проходу магазина, его лицо было сосредоточенным, аналитическим. Доминика, прислонившись к стойке с носками, скрестила руки на груди, приняв позу критика. — Не твоё, — заявила она без обиняков. Он остановился, повернулся к ней. В его глазах — неожиданно — не было раздражения, лишь холодный интерес. — Аргументируй. — Во-первых, слишком тяжёлые, — она указала пальцем. — Вижу по тому, как ты поднимаешь ногу. Ты играешь в баскетбол, тебе нужна скорость, взрывное ускорение, а не амортизация для долгого бега по асфальту. Это модель для трейлраннинга. Во-вторых, подошва — смотри, рисунок протектора глубокий, агрессивный, для бездорожья. Для зала нужно плоское, почти гладкое покрытие. В-третьих, — она сделала паузу, — они уродливые. Делают твои ноги похожими на колбаски. Последний аргумент заставил уголок его рта дёрнуться. Он не улыбнулся, но что-то в его взгляде смягчилось, потеплело на градус. — Разбираешься в кроссовках больше, чем в японском этикете, — заметил он. — В кроссовках есть логика. В японском этикете — только абсурд, — парировала она. — Примерь вон те, — кивнула она на более лаконичную модель в чёрно-серой гамме, с тонким, почти невесомым на вид верхом. Он, к её удивлению, послушался. Снял первую пару, надел вторую. Встал, прошёлся. Движение было другим — более лёгким, естественным, пружинистым. Он даже сделал небольшое движение, имитирующее резкую смену направления, как на площадке. — Лучше, — констатировала она. — Но шнуровка — видишь эти петли? Они неудобные, будут вечно развязываться в самый неподходящий момент. И язычок слишком жёсткий, будет натирать. — Ты всегда такая… дотошная? — спросил он, снимая и эту пару. — Я всегда замечаю детали. Особенно когда меня против воли таскают по магазинам и заставляют тратить своё время на очевидные вещи, — она выдержала паузу. — У тебя идеальная колодка для баскетбольных кроссовок. Зачем экспериментировать? В итоге после двадцати минут примерок, в течение которых она отпускала едкие комментарии («Эта пара делает звук, как будто ты шлёпаешь по луже в галошах», «В этих цветах ты будешь похож на предупреждающий дорожный конус»), он остановился на той самой чёрно-серой модели, но взял на полразмера больше и со шнурками другого типа, которые сам выбрал из коробки с аксессуарами. У кассы, протягивая чёрную кредитку, он бросил взгляд на неё. — Довольна итогом, консультант? — Мне всё равно. Это твои ноги, — пожала она плечами, но в её глазах мелькнула едва уловимая искра удовлетворения. Она была права. И он это признал, пусть и не словами. — А теперь твоя очередь, — заявил он, забирая большой чёрный пакет с логотипом бренда. — Моя очередь что? — насторожилась Доминика. — Кроссовки. Твои «кеды», — он указал подбородком на её обувь. Потрёпанные тёмно-синие Converse с выцветшими нашивками и стёршимися до белизны резиновыми носками действительно выглядели плачевно. — Они дышат на ладан. Скоро от них останутся одни воспоминания и шнурки. — Мои кеды — это часть моей личности. Они видели больше, чем ты себе можешь представить, — парировала она, но без особого энтузиазма. — Они видели дырку на полу. Иди, выбери нормальную, целую обувь. — Я не собираюсь тратить деньги на… — Или я выброшу их в ближайшую урну прямо сейчас, — перебил он, и в его низком, ровном голосе не было ни капли шутки. Это была просто констатация следующего шага в его плане. Они стояли посреди широкого прохода, и на них снова начали поглядывать. Пара студенток, разглядывавших яркие легинсы, заметила их и зашепталась, не скрывая интереса. «Смотри, это же тот парень с баскетбольной команды… Аомине, кажется?» «Боже, он ещё эффектнее вживую… А это кто с ним? Та высокая иностранка?» «Какая странная пара… Она выглядит такой… сердитой. И одета как будто на прогулку с собакой». Доминика уловила обрывки фраз и почувствовала, как по её щекам и шее разливается знакомый, ненавистный жар — смесь гнева и смущения. Она ненавидела быть объектом обсуждения, экспонатом в витрине. — Ладно, чёрт с тобой, — прошипела она сквозь зубы и, развернувшись, почти маршем направилась в женский отдел, расположенный в противоположном конце зала. Выбор дался ей с той же скоростью, с какой она решала большинство бытовых вопросов, — быстро и без сантиментов. Сегодня она была не в настроении для шоппинга, да и вообще, девушка любила только кастомизированную одежду, которая в этом магазине была представлена скучной коллекцией. Взяла первые попавшиеся чёрные кроссовки простого, почти аскетичного кроя, очень похожие на те, что купил он, только на женской колодке. Надела, походила по мягкому коврику для примерки. Удобно. Ничего лишнего. — Скучно, — прокомментировал Дайки, подошедший и наблюдавший за ней, скрестив мощные руки на груди. Он стоял, отклонившись назад, и его тень почти полностью накрывала её. — Выглядит как униформа для больничного персонала. — Пойдет. — Возьми цветные. Или с дизайном. — Тут нет тех, которые мне бы понравились. — Возьми, — его голос стал тише, но твёрже. — Или я сам выберу тебе розовые с блёстками и светящейся подошвой. И куплю. И ты будешь их носить. Они снова уставились друг на друга — она снизу вверх, с вызовом в стальных глазах, он сверху вниз, с непроницаемым, но упрямым выражением на смуглом лице. Тишину между ними снова заполнили обрывки музыки и далёкие голоса. Продавец из соседнего отдела украдкой наблюдал за ними, явно гадая, дойдёт ли до драки. В конце концов, с громким, театральным вздохом, выражавшим всю глубину её страданий, она потянулась к соседней полке и взяла ещё одну коробку. Внутри лежали кроссовки тёмно-бордового, почти винного цвета, с тонкой серебристой полоской, идущей от носка к пятке по внешней стороне. Дизайн был всё таким же минималистичным, но цвет придавал им характер. Она надела их, встала, сделала круг. Они сидели идеально. — Вот видишь, — сказал он, и в его голосе прозвучала едва уловимая, но от этого ещё более заметная нота чего-то, что могло быть одобрением. Или победой. — Есть же разница. — Есть, — согласилась она неохотно, разглядывая свои ноги в зеркале. — Теперь я похожа на спортивного вампира. У кассы, расплачиваясь наличными за свои новые «вампирьи» кроссовки, она ловила на себе взгляды. Молодой продавец с пирсингом в брови, пробивая покупку, смотрел то на неё, то на Дайки, неподвижно стоящего позади с двумя пакетами, с явным, нескрываемым любопытством. Его взгляд скользил по её простой одежде, по её лицу без макияжа, по её новым кроссовкам, а затем возвращался к безупречной, хоть и небрежной, собранности Дайки. «Не пара, — читалось в его глазах. — Точно не пара. Но что тогда? Тренер и подопечная? Брат и сестра? Заложник и террорист?» — Куда дальше, капитан? — спросила она, выходя из магазина и встряхивая пакетом, когда дверь за ними закрылась, отрезав навязчивую музыку. — Тебе нужно платье? — спросил он, поправляя свой пакет на плече. — На ту дурацкую вечеринку? Она хмыкнула, идя рядом с ним по широкой, выложенной светящимся камнем галерее пятого этажа, где располагались бутики. — Я могу надеть джинсы и футболку с жирафом. Будет аутентично. — На вечеринку у Хитоки в особняке её папочки в Минато? — он поднял одну бровь, и в его глазах вспыхнул холодный, насмешливый огонёк. — Она тебя не просто сожрёт заживо и выплюнет. Он был прав. Чёрт его дери, но он был прав, видел эту ситуацию насквозь, со всей жестокой ясностью человека, который знал Хитоку и её методы. Доминика стиснула зубы, чувствуя, как ненависть к этой будущей сцене поднимается в горле комом. Бутик вечерних платьев «L'Etoile» на самом престижном конце галереи был оазисом тишины и роскоши. Дверь была из тёмного дерева с матовой стеклянной вставкой. Внутри пахло дорогим восточным парфюмом, пылью на старинных коврах и деньгами. Классическая музыка — виолончель — лилась из скрытых динамиков. Консультантка, женщина лет сорока в идеально сидящем чёрном платье-футляре и с безупречной пучком на затылке, тут же материализовалась из полумрака, но её профессиональная улыбка, достигнув Дайки, замерла, а взгляд, скользнув по простой толстовке и джинсам Доминики, стал вежливо-недоуменным. — Можем ли мы вам помочь? — обратилась она к нему, явно считая его paying customer. — Ей, — коротко, почти резко, поправил он, кивнув на Доминику, которая стояла, засунув руки в карманы, и изучала интерьер с видом человека, забредшего в музей по ошибке. — Вечернее платье. Для мероприятия. Не слишком… — он искал подходящее слово, его брови слегка сдвинулись. — Слащавое, — закончила за него Доминика, её голос прозвучал громко в этой тишине. — И не розовое. И не с рюшами. И чтобы в нём можно было двигаться. И дышать. В идеале — ещё и драться. Консультантка, которую представили как мисс Сато, слегка смутилась, но профессиональное рвение взяло верх. — Конечно… Какой у вас размер? Какой фасон обычно предпочитаете? Приталенный, А-силуэт, греческий? Доминика пожала плечами, подходя к первому ряду с платьями. Ее не смущали цены, но и тратиться желания не было. Хоть у нее еще осталась половина наследства отца, благодаря которому она пару лет могла жить, не работая, тратить огромные суммы на платья казалось для нее ненужной роскошью, но и трудно было искоренить свои старые привычки и умение раскидываться деньгами и, если уж решилась произвести впечатление, то сделать это на высоте. Раз на жилье и машине сэкономила, то пускай хоть одно дорогущее платье появится, напоминая о прошлой жизни. Дайки был немного удивлен выбору бутика и хотел намекнуть девушке о стоимости, но, когда увидел ее спокойный взгляд при осмотре ценников, то решил промолчать, а потом и вовсе вспомнил о технике в ее доме и одежде с кастомизированной обувью, которая только казалось странной, но он то понимал, что это все далеко не дешевое удовольствие. Да и в целом, раз она смогла переехать из другой страны и обзавестись машиной, то деньги у нее точно были. — Не знаю. Что-нибудь, в чём можно дышать, не упасть с лестницы и при необходимости быстро сбежать через окно. Она стала просматривать стойки, её длинные пальцы перебирали ткани — шёлк, атлас, шифон. Она отбрасывала одно воздушное пастельное платье за другим: нежно-голубое с серебряной вышивкой («похоже на подвенечное для эльфа»), кремовое кружевное («выглядит как занавеска в борделе»), лиловое с драпировкой («мне в этом только гадания на картах таро занимать»). Всё это казалось ей чужим, ненастоящим, бутафорским, как наряд для куклы в витрине дорогого, но бездушного магазина. — Это, — внезапно сказал Дайки. Он стоял чуть поодаль и достал с дальнего конца стойки, из тени, платье. Оно было простого, строгого кроя «футляр», но сшито из плотного тёмно-зелёного бархата цвета лесной хвои. Ткань была тяжёлой, благородной, почти мужской в своей серьёзности. Она примерила его в просторной, устланной ковром примерочной с трёхсторонним зеркалом. Бархат обволакивал тело, подчёркивая линии, но не обтягивая. Она вышла, повернулась перед зеркалом. Отражение показывало высокую, бледную, серьёзную девушку в бархатном платье, которое хоть и было безупречно красиво и дорого, но выглядело на ней как чужой, слишком взрослый, слишком формальный наряд. Как будто она собиралась получить Нобелевскую премию по физике или хоронить кого-то очень важного. — Нет, — сказала она сразу, ловя свой взгляд в зеркале. — Похоже, я собираюсь спеть оперную арию о потерянной любви. Или читать лекцию по истории средневековой ботаники. Снимите это с меня. Дайки, сидевший на бархатном пуфе, скрыл лёгкую улыбку, прикрыв рот рукой. — Согласен. Не твоё. Слишком правильно. Сними. Она вернулась в примерочную, с облегчением сбросив с себя тяжесть бархата. И продолжила поиски. Её взгляд скользил по стойкам, и внутри нарастало раздражение. Всё было не то. Всё было создано для кого-то другого — для Хитоки, для этих идеальных, ухоженных девушек, чья жизнь была таким же безупречным проектом, как и их внешность. И вдруг её взгляд, уже почти отчаявшийся, упал на него. На одно. Единственное. Висевшее чуть в стороне от основной коллекции, на отдельной вешалке из чёрного дерева, как бы невзначай, но на самом деле — на самом видном месте для того, у кого хватит смелости его заметить. Алый шёлк. Не просто красный. Алый. Цвет артериальной крови, спелого граната и запрета. Плотный, тяжёлый, мерцающий при свете софитов тусклым, зловещим блеском. Фасон был обманчиво прост до гениальности — длинное, прямое, почти колоннообразное, без лишних деталей. Но с одним глубоким, опасным разрезом, начинавшимся высоко на бедре и обещавшим вспышку кожи при каждом шаге. И с таким же глубоким, почти до поясницы, V-образным вырезом на спине. Ни страз, ни кружева, ни вышивки. Только цвет. Только форма. Только вызов. Она подошла и взяла его с вешалки. Ткань была удивительно прохладной и невероятно тяжёлой в руках, как кольчуга. — Вот это, — сказала она тихо, больше себе, чем кому-либо. Консультантка мисс Сато, подошедшая следом, ахнула, прикрыв рот изящно сложенными пальцами. — О, это… это наша эксклюзивная модель от молодого японского дизайнера Рётаро Кобаяси! Очень смелый, очень авангардный выбор! Он вдохновлялся образами русских революционерок начала века… Но на вас, с вашей… конституцией и цветом волос… это будет выглядеть… — Убийственно, — закончил за неё Дайки, встав с пуфа. Он подошёл ближе, его шаги были бесшумны на густом ковре. Его глаза, сузившись, изучали платье, скользя по линии разреза, по драпировке на плечах, а потом поднялись на её лицо. В них не было ни восхищения, ни пошлого интереса. Была чистая, холодная, почти эстетическая оценка. Как перед сложным, идеально рассчитанным броском на баскетбольной площадке, исход которого ещё неизвестен. — Примерь. В примерочной, натягивая прохладный шёлк на своё тело, Доминика чувствовала, как ткань обволакивает её, как вторая кожа, тяжёлая и властная. Она застегнула потайную молнию сбоку, почувствовав, как платье садится по фигуре с точностью хирургического инструмента. Она повернулась перед трёхсторонним зеркалом, и эффект был ошеломляющим. Платье не просто сидело по фигуре. Оно её преображало. Оно подчёркивало каждую линию — длинную шею, острые ключицы, узкую талию, бёдра — делая её одновременно уязвимой, обнажённой и невероятно, опасно сильной. Алый цвет, кричащий и бескомпромиссный, вступал в яростный контраст с её бледной, почти фарфоровой кожей и пепельно-каштановыми волосами, которые она машинально распустила, и они волнами упали на плечи. Разрез при движении открывал длинную, стройную ногу, а вырез на спине обнажал лопатки и начало той самой татуировки-крыльев. Это было не одеяние. Это было заявление. Оружие. Она глубоко вдохнула, собралась с духом и вышла. Консультантка мисс Сато замерла на месте, её профессиональное спокойствие дало трещину. Даже Дайки, всегда такой контролируемый, непроницаемый, на секунду потерял дар речи. Его брови чуть приподнялись, а губы, обычно поджатые в выражении скуки или раздражения, слегка приоткрылись. Его взгляд — медленный, тяжёлый, всепоглощающий — прошёл от её лица вниз, по длинной линии алого шелка, задержался на разрезе, скользнул по открытой спине, и вернулся к её глазам. В глубине его ультрамариновых зрачков что-то вспыхнуло и погасло — не пошлый интерес, не вожделение, а что-то большее: чистая, почти шоковая оценка силы этого образа. Признание. Как перед достойным, неожиданно сильным противником. — Да, — произнёс он наконец, одним коротким, выдохнутым словом, которое прозвучало в тишине бутика как выстрел. — Вы выглядите… потрясающе, — прошептала мисс Сато, найдя голос. — Просто… ошеломляюще. Такой смелый, такой мощный выбор! Это платье… оно будто создано для вас! Клиенты в бутике — пара элегантных дам средних лет, рассматривавших шарфы, — начали поглядывать, не скрывая интереса. Одна из них что-то быстро зашептала подруге. Продавец у кассы перестал наводить порядок в витрине и уставился. Даже виолончельная музыка теперь казалась саундтреком к этой сцене. «Видела? Это же та странная пара, которая зашла…» «А он… посмотри, как он на неё смотрит.» Доминика ловила эти взгляды, эти украдкой перешёптывания, доносящиеся из-за стоек с аксессуарами. И впервые за весь этот долгий, унизительный день чувство раздражения и смущения сменилось чем-то другим. Холодной, кристальной ясностью. Чувством власти. Этим платьем она не просто соглашалась играть по навязанным Хитокой правилам. Она их рвала. Объявляла свои. Завтра она войдёт в тот особняк не как бедная родственница, не как диковинка, а как сила. Как угроза. — Беру, — сказала она мисс Сато голосом, не терпящим возражений, и развернулась, чтобы идти переодеваться, чувствуя, как тяжёлый шёлк шелестит вокруг её ног. — И обувь, — добавил Дайки, его голос вернул её к реальности. Он уже стоял у стойки с обувью и держал в руках коробку из чёрного лака. — К таким… заявлениям нужна соответствующая обувь. Без компромиссов. Он открыл крышку. Внутри, на чёрном бархате, лежали туфли-лодочки. Чёрные, лаконичные, смертоносные. Каблук был высоким, не менее десяти сантиметров, но невероятно тонким, как шило. Доминика посмотрела на них, потом на него. — Я не умею ходить на таких каблуках. Я вообще редко ношу каблуки. Я упаду, сверну шею и умру прямо на паркете особняка, что, впрочем, может стать самым эффектным моментом вечера. — Научишься, — парировал он, протягивая коробку. — У тебя есть ночь на тренировки. Или будешь ползать на коленях. Но в твоих новых бордовых кроссовках к этому платью тебя просто не впустят за порог. Это как прийти на дуэль с водяным пистолетом. Она вздохнула, ощущая всю нелепость и неизбежность ситуации, но взяла коробку. Туфли сидели идеально, будто слепок с её ноги. — А еще я буду чертовым великаном в стране лилипутов, — хихикнув, бросила девушка, подойдя к парню и, доказывая свою теорию, поравнявшись с ним в росте. — Встанешь рядом с Мурасакибарой, если тебя это смущает. У кассы, когда мисс Сато с почти религиозным благоговением упаковывала алое платье в огромную чёрную коробку с лентой, Доминика поймала взгляд Дайки. Он смотрел не на коробку. Он смотрел на неё. И в его взгляде было то же самое, что она чувствовала у себя внутри — понимание, что игра завтрашнего вечера только что перешла на новый, неизмеримо более опасный и непредсказуемый уровень. Правила были забыты. Ставки повышены до предела.