Ёжики.

Вечер наступил раньше, чем Доминика была к этому готова. Её квартира, обычно похожая на лагерь беженца после стихийного бедствия, сейчас напоминала эпицентр другого катаклизма — подготовки к бою. На диване горой лежали отброшенные варианты: чёрные брюки («слишком официозно»), единственная юбка-карандаш («выгляжу как секретарша на корпоративе»), даже попытка надеть поверх джинсов нарядный топ провалилась с треском. В центре этого хаоса, на вешалке от двери, сияло алое платье, как запретный плод, как вызов, брошенный ей самой. Она стояла перед зеркалом в ванной, пытаясь приручить волосы. Распущенные, они были хороши, но слишком мирно. Она собрала их в высокий, небрежный, но сложный пучок, оставив несколько прядей выбиваться у лица. Хорошо. Так лучше. Более остро. Более по-боевому. Макияж она свела к минимуму: тонирующий крем, чтобы скрыть следы бессонной ночи, тушь, чтобы подчеркнуть взгляд, и единственная уступка вечеру — матовая помада того же алого оттенка, что и платье. Глядя на своё отражение, она не узнавала себя. В зеркале смотрела не Доминика Вернер, студентка-лингвист, а незнакомка с холодными глазами и губами цвета свежей раны — будто вернулась в прошлое, посещая официальные приемы со своей мачехой. — Ну что, Аркадий Семёнович, — обратилась она к ёжику, который деловито обнюхивал одну из её отброшенных туфель. — Похожа на женщину, которая идёт на войну? Ёж фыркнул и уткнулся носом в тапочек, выражая полное равнодушие к человеческим драмам. Звонок в дверь прозвучал ровно в 19:30, как и обещалось в лаконичном сообщении: «Буду в 19:30. Не опоздай». Доминика, всё ещё босая и в халате поверх нижнего белья, вздохнула. Она открыла дверь. Дайки стоял на пороге. Он был одет не в свою привычную кожаную куртку и джинсы, а в тёмно-серые классические брюки идеального кроя с заправленной чёрной водолазкой. Наряд сидел на нём безупречно, подчёркивая ширину плеч и узость талии, но на нём он выглядел не как банкир, а как телохранитель высшего класса или наёмник, выдающий себя за джентльмена. Его ультрамариновые волосы были убраны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. В руках он держал небрежный, но дорогой кожаный рюкзак вместо сумки. Он обвёл её взглядом с ног до головы, и в его глазах мелькнула та самая быстрая, аналитическая оценка. — Ты не готова, — констатировал он, не здороваясь. — Я почти готова. Заходи, не блокируй проход, — она отступила, пропуская его. Он вошёл, его присутствие мгновенно уменьшило и без того небольшую квартиру. Его взгляд скользнул по хаосу, по коробке с платьем, по лежащим на столе смертоносным туфлям. — «Почти» в данном случае означает «опоздаем». Хитока ненавидит, когда опаздывают. Она воспринимает это как личное оскорбление. — Пусть терпит. Или начинает без меня, — Доминика махнула рукой и скрылась в спальне, чтобы наконец надеть платье. Процесс облачения в алый шелк оказался ритуалом. Тяжёлая ткань скользила по коже, холодная и властная. Молния сбоку застегнулась с лёгким усилием. Она повертелась перед зеркалом в спальне. Эффект был таким же ошеломляющим, как и в магазине. Платье не просто сидело — оно владело ею, диктовало осанку, поворот головы. Она надела туфли, встала, сделала несколько неуверенных шагов. Каблуки были адским изобретением. Пол под ногами казался зыбким, ныли икры. «Научишься, или будешь ползать», — вспомнились его слова. Чёрт. Она вышла в гостиную. Дайки, разглядывавший её полку с книгами, обернулся. И снова — та секунда полной, оглушительной тишины. Его лицо оставалось непроницаемым, но глаза, эти ультрамариновые глубины, расширились на долю мгновения. Взгляд его медленно, с почти тактильной интенсивностью, прошёл по ней, от высокого пучка волос, вдоль длинной линии шеи, открытой спины, где начинался контур татуировки, по разрезу на бедре. Он не сказал ни слова. Но в этой тишине было больше, чем в любой похвале. — Ну? — наконец спросила она, поднимая подбородок. — Прохожу? — Проходишь, — ответил он, и в его голосе, хрипловатом, прозвучала редкая нота чего-то, что могло быть уважением. — Теперь главное — не упасть по дороге к машине. Дай сюда. Он протянул руку к её новым туфлям. Она посмотрела на него с недоверием. — Что? — Сними. На каблуках до парковки не дойдёшь. Ты и так вся напряжена, как струна. — Он выждал паузу. — Или хочешь, чтобы я тебя опять понёс? Стиснув зубы, она сняла туфли. Он взял их, положил в свою дорогую кожаную сумку, а из неё достал пару чёрных мужских шлёпанцев простого дизайна. — На, — протянул он ей. — Сорок пятый. Должны сойти. Доминика, глядя на огромные шлёпанцы, фыркнула. — Ты носишь с собой запасную обувь для девушек на случай неожиданных вечеринок? — Я ношу запасную обувь на случай, если мои основные промокнут. А сегодня я был готов к разным сценариям, — он пожал плечами. — Одевай. Мы уже опаздываем на десять минут. В шлёпанцах размера сорок пять она чувствовала себя уточкой, но по крайней мере могла идти, не рискуя свернуть лодыжку. Он взял её за локоть — жест не грубый, а скорее направляющий, будто опасался, что она передумает в последний момент, — и вывел из квартиры. В лифте она поймала их отражение в зеркальных стенах: он — в безупречном, но опасном костюме, она — в алом шелковом цунами, надетом поверх мужских шлёпанцев. Картина была настолько абсурдной, что она не выдержала и тихо хмыкнула. — Что? — спросил он, не глядя на неё, следя за цифрами этажей. — Мы похожи на героев очень плохого, но дорогого комедийного боевика. Ты — наёмник с рацией в ботинке, я — его невезучий «актив», которого нужно доставить живым, несмотря на её дурацкую обувь. Уголок его рта дрогнул. — Ты недалеко от истины. Только рация у меня в телефоне. И «актив» слишком громко себя ведёт. На парковке её ждал сюрприз — большой, чёрный, брутального вида внедорожник Lexus LX. — Где моя машина? — сразу насторожилась Доминика. — В безопасности. В этот раз повезу я. В твоей машине в таком платье ты будешь выглядеть как… неважно. Садись. Он открыл перед ней пассажирскую дверь. Внутри пахло новой кожей, дорогим пластиком и его одеколоном. Доминика, с трудом подобрав полы платья, забралась внутрь. Он сел за руль, завёл двигатель, и тихий рокот мотора заполнил салон. — Ты всё продумал, да? — спросила она, пока он выезжал из двора. — Обувь, транспорт… — Я всегда продумываю варианты, — ответил он, не отрывая взгляда от дороги. Вечерний Токио мелькал за окном — реки огней, неоновые вывески, зеркальные фасады небоскрёбов. — Особенно когда знаешь, что идешь на территорию противника. Хитока не просто устраивает вечеринку. Она устраивает спектакль. И мы с тобой — неожиданно приглашённые актёры. Лучше знать свои реплики и иметь под рукой запасной выход. — А какой у нас запасной выход? — поинтересовалась Доминика, смотря, как отражение алого платья играет в тёмном стекле и вновь закинула ноги на парня. — Пока что — моя машина, мои нервы и твоя способность произвести впечатление, — он бросил на неё быстрый взгляд. — Последнее, судя по всему, мы уже обеспечили. Они подъезжали к Минато, району посольств, дорогих кондоминиумов и особняков за высокими стенами. Дайки свернул на тихую, широкую улицу, обсаженную старыми клёнами. Дома здесь не стояли вплотную — они владели пространством. Он остановился у высоких кованых ворот с видеопанелью. За воротами угадывалась длинная подъездная аллея, ведущая к традиционному японскому особняку в современной интерпретации — низкому, длинному зданию с панорамным остеклением, из-за которого лился тёплый свет. У ворот уже стояло несколько дорогих машин; valet парковал серебристый Porsche. Дайки опустил стекло и набрал код на панели. Ворота с тихим гухом разъехались. — Запоминай: 7890, — бросил он ей, въезжая на территорию. — На случай, если придётся уходить пешком и быстро. Он припарковался чуть в стороне от основного скопления машин. Выключил двигатель. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь далёкими звуками музыки и смеха, доносящимися из дома. — Ну что, — сказал он, повернувшись к ней. — Последний шанс сбежать. Можешь сказать, что тебе плохо. Или что у тебя срочно закипел чайник. Доминика посмотрела на освещённый особняк, на силуэты людей за стеклом. В груди застучало что-то тяжёлое и упрямое. Не страх. Азарт. Тот самый, который она когда-то чувствовала перед важной игрой. — Мой чайник в полном порядке, — ответила она, открывая дверь. — А вот у Хитоки сейчас могут начаться проблемы. Она вышла, почувствовав вечернюю прохладу на открытых плечах. Потом надела те самые смертоносные туфли, которые он достал из сумки. Встала, покачиваясь, но удерживая равновесие. Дайки вышел с другой стороны, поправил манжеты пиджака. Он обошёл машину и подошёл к ней. Не предлагая руку, просто встал рядом, оценивая картину целиком: она в своём алом вызове, он в своей тёмно-серой броне. — Готова? — спросил он тихо. — Да, — она выпрямила спину, и алый шёлк шелестнул в ответ. — Поведём их в ад? — Сначала хотя бы в гостиную, — он усмехнулся, и в его глазах вспыхнул тот самый редкий, опасный огонёк азарта. И они пошли по гравийной дорожке к свету, музыке и неизвестности, оставляя позади тишину сада и чёрный внедорожник, похожий на бронированное убежище. Они опаздывали почти на полчаса. Идеально. Звук их шагов по полированному деревянному полу главного холла потонул в волне музыки и голосов. Интерьер особняка был безупречным и бездушным: минимализм, дорогие материалы, акценты в виде современного искусства на стенах. Воздух был густым от смеси парфюма, аромата канапе и скрытого напряжения. Их появление не осталось незамеченным. Разговоры угасли сначала в ближайшем радиусе, затем волна тишины покатилась дальше. Десятки пар глаз уставились на них. На него — высокого, опасного в своём идеальном костюме, с лицом, не выражавшим ничего, кроме скучающего превосходства. И на неё — алую, холодную, с губами в тон платья и взглядом, режущим пространство, как лезвие. Именно в этот момент из толпы, будто по сценарию, выплыла Хитока. И вид её заставил Доминику внутренне ахнуть от восхищённой ненависти. На Накояме Хитоке было платье — если это можно было так назвать. Это было произведение инженерной мысли из бледно-розового шифона и кружева, которое держалось, казалось, на молитвах и двух тонких бретельках. Оно было откровенным до вульгарности, подчёркивая каждую искусственную кривизну её тела. Рядом с алой, строгой мощью Доминики оно выглядело дешёвой конфеткой. — Дайки-кун! — просипела Хитока, подлетая к ним, но её восторженная улыбка замерла, едва коснувшись губ, когда она увидела, КТО стоит рядом с ним. Её глаза, широко раскрытые, метнулись от его непроницаемого лица к Доминике, и в них вспыхнула такая чистая, неприкрытая ярость и зависть, что это было почти физически ощутимо. Она явно ждала его одного. Или с кем-то… более подходящим. — Хитока, — кивнул Дайки, не выражая ни радости, ни смущения. Его взгляд скользнул по её наряду с таким же безразличием, с каким смотрел на мебель. — Мы уже начали думать, что ты не придёшь! — Хитока сделала шаг к нему, пытаясь физически встать между ним и Доминикой, но он не сдвинулся с места. — А это… — она наконец повернулась к Доминике, и её улыбка стала ледяной, натянутой. — Вернер-сан. Как… смело ты выглядишь. Такой яркий цвет. Очень… запоминающийся. — Спасибо, — ответила Доминика ровным тоном, глядя ей прямо в глаза. — Твоё платье тоже… очень воздушное. Надеюсь, здесь нет сквозняков. Хитока чуть не поперхнулась, но быстро взяла себя в руки. — О, не беспокойся! Здесь идеальный климат-контроль. Ну, проходите! Все уже здесь! — жестом она попыталась направить Дайки вглубь зала, но он остался стоять рядом с Доминикой. — Мы найдём дорогу, — сказал он просто, и его рука легла Доминике на поясницу — не ладонью, а тыльной стороной кисти, легчайшим, но недвусмысленным прикосновением, обозначающим границу. «Моя. Не трогай». Они двинулись сквозь толпу, оставляя Хитоку с искажённым от бешенства лицом. Шёпот следовал за ними. «Это Аомине Дайки? С кем это он?..» «Боже, это платье… Это же Кобаяси!..» «Вы видели лицо Хитоки? Кажется, у неё сейчас случится инсульт…» Дайки вёл её не к общему столу с шампанским, а в дальний угол огромной гостиной, где у панорамного окна, выходящего в традиционный сад с подсветкой, был расставлен низкий диван и кресла. Там, в относительной изоляции, сидело несколько человек. И по ним сразу было видно — они другие. Они были не просто гостями. Они были центром притяжения, даже находясь на периферии. Дайки подвёл её прямо к этому столу. — Простите, что опоздали. Пробки, — бросил он без тени извинения. За столом подняли на них глаза. И Доминика узнала их — «Поколение Чудес», легендарное поколение баскетболистов, чьи имена знала даже она, далёкая от Японии. Но вживую они были… больше. Реальнее. Прямо напротив, откинувшись на спинку дивана, сидел тот самый, чьё имя Дайки бросал вскользь. Акаши Сейджуро. Он не просто смотрел — он видел. Его взгляд, странный и пронзительный, скользнул по ней с безупретной, безличной учтивостью, будто изучал новый, сложный алгоритм. Его красота была пугающей — резкой, интеллектуальной, лишённой тепла. Рядом с ним, как тень, сидел зелёноволосый парень в очках — Мидорима Шинтаро, — всем видом выражавший глубокую тоску от необходимости находиться здесь. Его пальцы нервно перебирали какую-то астрологическую безделушку на цепочке. С другой стороны стола, поглощённая разговором, сидела Мицубаки Аматэрасу. Её черные, как смоль, волосы ниспадали волной на плечи, обрамляя лицо почти кукольной, но живой красоты. Она что-то оживлённо рассказывала рыжему, похожему на огненного духа парню — Кисе Рёте, который сиял, как новогодняя гирлянда. Представления были краткими и полными скрытых нюансов. Мидорима представился сухо и формально. Акаши лишь кивнул, произнеся своё имя, и в этом мгновенном признании Доминика почувствовала ледяную волну страха. Этот человек был опасен иначе, чем Дайки. Тот был стихией, вспышкой. Этот — тихим, неотвратимым ледником. И только Аматэрасу улыбнулась по-настоящему, и её улыбка была лучезарной и тёплой. — Привет, меня зовут Мицубаки Аматэрасу, рада знакомству. По первому впечатлению, сквозь туман настороженности, Доминика поняла, что из всех этих полубогов в одном помещении, именно с этой девушкой ей бы хотелось подружиться. В ней не было той ледяной, превосходящей ауры, что окружала мужчин за столом. — Кстати, Доминика, на каблуках ты почти моего роста, — произнёс Кисе, вскакивая и прикладывая ладонь к макушке для сравнения, его лицо сияло детским восторгом. — Ты просто башня! — Для России — это средний рост, — парировала Доминика, опускаясь на свободное кресло между Аматэрасу и Дайки, чувствуя, как алый шёлк струится по обивке. — Что пьёшь? — спросил Дайки, повернув к ней голову. В уголках его губ играла знакомая, ехидная усмешка. — На твоё усмотрение, — ответила она, закидывая ногу на ногу и чувствуя, как разрез на платье раскрывается, обнажая почти всю длину бедра. Она скользнула взглядом по столу, считывая предпочтения: перед Акаши стоял бокал с коньяком, цвет которого говорил о его космической стоимости. Аматэрасу держала в длинных пальцах бокал для красного вина, наполненный наполовину. Перед Мидоримой не было ничего, кроме стакана с водой. Он жестом подозвал официанта, наклонился и что-то тихо произнёс ему на ухо. Никто, кроме официанта, не расслышал. Разговор с Аматэрасу стал глотком воздуха. Девушка расспрашивала её о России без навязчивости, с искренним интересом. Они говорили о языках, о переезде, о странностях японского быта. Доминика чувствовала, как скованность понемногу отпускает. Их отвлек официант, поставивший перед Доминикой низкую стопку с янтарным виски, в котором плавали два кубика льда, и небольшую фарфоровую тарелочку с тонко нарезанными полумесяцами лимона. — Рада, что доверилась твоему выбору, — сказала Доминика, беря дольку лимона. Кислота ударила по вкусовым рецепторам, прочищая голову. — Правда, я его обычно с мёдом предпочитаю. — Запомню, — сухо отозвался Дайки, осушая свой стакан одним глотком. Их маленький островок спокойствия нарушила Хитока. Она подлетела к столу и, облокотившись на спинку дивана прямо напротив Дайки, выгнула спину, выпячивая декольте своего розового шифонового платья вперёд. — Ну, как вы проводите время, ребята? — её голос был слащавым, но глаза метали молнии в сторону Доминики. — Просто замечательно, — ответила Аматэрасу, и её милая улыбка вдруг приобрела стальной отблеск. Хитоку от этой улыбки чуть передёрнуло. — Пойдём со мной, — внезапно сказала она Доминике, вставая. — Мы сейчас вернёмся, — кинула она через плечо Акаши, и в её тоне не было просьбы, а было спокойное информирование. Аматэрасу была ниже Доминики почти на две головы, но в её осанке была такая естественная грация, что это не имело значения. Её фигура была гармоничной — не худышка, не пышка, с изящными линиями и соблазнительным изгибом бёдер. Лицо с пухлыми губами и карими глазами казалось почти детским, пока она не смотрела на тебя прямо — тогда в глубине её взгляда читался ум и воля. Они прошли через гулкий танцпол и скрылись в уборной для гостей — безмолвном, выложенном мрамором убежище. — Фух, наконец-то, — выдохнула Аматэрасу, прислонившись к раковине. В ярком свете люстры Доминика разглядела детали, скрытые полумраком зала: на лбу у Аматэрасу, переходя через левую бровь на веко, располагалось обширное родимое пятно красивого, тёплого оранжевого оттенка, словно след от заката. Рядом, у внешнего уголка того же глаза, на линии роста волос, располагались три маленькие, идеально выстроенные в ряд родинки. И её глаза, при ярком свете, оказались не просто карими. Левый, под оранжевым пятном, отливал тёплым медным оттенком, а правый — глубоким, как лесная чаща, зелёным. — У тебя невероятное родимое пятно, — не удержалась Доминика, — как картина. — Спасибо, — Аматэрасу улыбнулась и достала из маленькой сумочки блеск для губ. — Сейджуро все планы мне испортил! — она надула губы, нанося блеск, и внезапно выглядела на десять лет младше. — Акаши? — уточнила Доминика. — Мой жених, — кивнула Аматэрасу, и её тон стал суше. — Я хотела надеть чёрное платье с открытой спиной, но он сказал, что «это будет излишним провокационным жестом на мероприятии такого уровня». — Она скомично передразнила его ровную, безэмоциональную манеру речи. На ней действительно были элегантные чёрные кюлоты и простая, но безупречно сшитая белая рубашка. — Видела, как Хитоку передёрнуло, когда я ей ответила? — Доминика кивнула. — Это потому что она панически боится Сейджуро. Он как-то… одним взглядом заставил её замолчать на весь ужин, когда она пыталась его уболтать на инвестиции в проект её отца. — Если честно, то я его тоже боюсь, — призналась Доминика, глядя на своё отражение в зеркале рядом с Аматэрасу. Та повернулась к ней, и её разноцветные глаза сверкнули. — Уже не бойся. Ты ему понравилась. — Что? — Доминика не поняла. — Он разрешил мне с тобой дружить, — заявила Аматэрасу, разводя руками, как будто объявляя указ. — А это высший знак одобрения. Он редко кого-то «одобряет» для моего круга общения. — Теперь я боюсь его ещё больше, — выдавила Доминика, и они обе рассмеялись — звонко, по-девичьи, нарушая торжественность мраморного склепа. Когда они вернулись, вечеринка достигла пика разнузданности. Музыка гремела, толпа на танцполе раскачивалась, воздух стал густым и сладким от алкоголя и пота. Доминика, подогретая виски и внезапно обретённой подругой, встала и, поймав взгляд Кисе, кивнула в сторону танцпола. Он с радостью присоединился. Она танцевала, отдаваясь ритму, чувствуя, как алый шёлк обвивается вокруг ног, а каблуки впиваются в паркет. Она ловила на себе взгляды — любопытные, оценивающие, восхищённые. Но был один, особенный. Тяжёлый, пристальный, жгучий. Он шёл не от Акаши, но был почти таким же интенсивным. Она не видела, чей он, но ощущала его на своей спине, как физическое давление. После получаса бешеных танцев с неутомимым Кисе она вернулась к столу, залпом осушила стакан колы, затем ещё одну стопку виски, закусив лимоном. Голова закружилась сладко и опасно. Она снова рванула на танцпол. И тут диджей сменил трек. Громкие биты сменились томными, чувственными нотами медленного танца. Парочки потянулись в центр. Доминика увидела, как Акаши с безупречной учтивостью предложил руку Аматэрасу, и они заскользили по паркету, как одно целое. Кисе кого-то утащила яркая блондинка. А затем Хитока, воспользовавшись моментом, вцепилась в руку Дайки и, что-то нашептывая, потянула его в круг. Он, с отстранённым видом, позволил увести себя. Их близость — Хитоки, прилипшей к нему всем телом, и Дайки, стоящего с каменным лицом, — зажгла в Доминике яростную, иррациональную искру. Она сверлила взглядом Мидориму, который одиноко сидел за столом. — Даже не думай, — произнёс он, не глядя на неё, поправляя очки привычным жестом. — Можно вас пригласить? — раздался мягкий, с лёгким акцентом голос прямо рядом. Она обернулась. Перед ней стоял высокий молодой человек с резкими, мужественными чертами лица. Длинная чёлка закрывала один глаз, а под другим виднелась маленькая, выразительная родинка. Он был красивым в стиле «трагичный герой из старого голливудского фильма». — Можно, — ответила она, протягивая руку, и перед тем как развернуться, высунула язык в сторону Мидоримы. Тот цокнул, нервно дёрнув головой. Незнакомец галантно принял её руку. Его пальцы были тёплыми и уверенными. На паркете он положил одну руку ей на талию, чуть выше шёлкового разреза, а другую взял её ладонь. Доминика положила свободную руку ему на плечо. — Химуро Тацуя, — представился он, и его голос звучал низко и приятно, с характерными для англоговорящего человека интонациями. — Вернер Доминика. — Откуда приехала, Доминика? — спросил он, легко ведя её под музыку. — Россия. А ты? Америка? — угадала она, глядя ему прямо в глаза. Он улыбнулся, и это преобразило его строгое лицо. — Да. Выдал акцент? — Ммм, выдала общая… атмосфера, — она улыбнулась в ответ, и в её улыбке была доля вызова. Во время танца её спина продолжала гореть от того же невидимого взгляда. Она знала, чей он. И это знание придавало её движениям особую, почти театральную грацию. Танец закончился. Они поблагодарили друг друга легким кивком, без лишних слов. Это был просто красивый момент в море хаоса. Доминика, отойдя, краем глаза увидела, как Хитока, смеясь и цепляясь за руку Дайки, тянет его через раздвижные стеклянные двери на освещённую синей подсветкой террасу с бассейном. В голове что-то щёлкнуло. Алкоголь, ревность, накопившееся раздражение от всей этой фальши — всё слилось в один чёткий, импульсивный порыв. Она подошла к бару, осушила один, потом второй стакан рома, чувствуя, как жар растекается по жилам. Затем нашла в толпе сияющего Кисе и, взяв его под руку, заявила: «Здесь душно, выйдем к бассейну». На террасе воздух был прохладным и влажным. Хитока и Дайки стояли у самой кромки воды, подсвеченной изнутри. Хитока что-то говорила, жестикулируя, явно расхваливая либо виллу, либо своё платье, либо саму себя. — Ах, тут так жарко! Я не могу! — с деланным стоном воскликнула Хитока, отчаянно обмахиваясь рукой. — Чересчур душно! — и с этим она оттянула мокрый от пота лиф своего шифонового платья вперёд, откровенно демонстрируя грудь Дайки, который смотрел на это с выражением глубокой скуки на лице. — Тебе жарко? — раздался спокойный голос Доминики. Она стояла в паре шагов от них, её алый силуэт вырисовывался на фоне ночного неба. Хитока обернулась, её глаза сверкнули злорадством. — О, ужасно! Просто нет сил! — Так пойди и охладись, — сказала Доминика ровным тоном, и прежде чем кто-либо успел среагировать, она резко, с неожиданной для её хрупкого вида силой, толкнула Хитоку в бассейн. Всплеск, крик, бульканье. Хитока, в своём воздушном платье, которое моментально напиталось водой и обвисло, беспомочно захлёбывалась у бортика. — Несчастная ты женщина, — с философским спокойствием констатировала Доминика, глядя на неё сверху. Затем она, не торопясь, отступила на шаг, скинула свои смертоносные каблуки, сделав грациозный, почти спортивный прыжок, нырнула в воду рядом с Хитокой. Под водой она схватила её за оборку на платье и вытянула на бортик, где та лежала, отплёвываясь и рыдая от унижения. От рывка декольте платья окончательно разъехалось, обнажив больше, чем планировалось. — Зато теперь не жарко, да? — Доминика вынырнула, откинув мокрые волосы с лица. Вода стекала с её алого платья, которое, промокнув, стало тёмно-бордовым и облепило каждую линию тела, как вторая кожа. — И косметика у тебя дешёвая, вся поплыла, — добавила она, хмыкнув, и вылезла из бассейна, оставляя за собой мокрый след. Она прошла мимо Дайки, который, к её изумлению, тихо давился от смеха, прикрыв рот кулаком, и мимо остоленевшего Кисе. — Кто-нибудь, будьте так добры, довезти меня до дома? — бросила она через плечо, не оборачиваясь, подбирая с пола свои туфли. Мокрая, величественная, в облепляющем тело алом шёлке, она прошла обратно через весь зал. Теперь взгляды, которые на неё устремлялись, были иными. Не оценки, а шок, восхищение, ужас. Некоторые парни инстинктивно сделали шаг в её сторону, но замерли, увидев, как за ней, словно тень, встаёт и идёт Аомине, его лицо было непроницаемо, а взгляд отпугивал любого. — Всем пока! Было весело! — крикнула Доминика, махнув рукой в сторону стола, где сидели Аматэрасу и Акаши, и вышла в ночь. На подъездной аллее её догнал Дайки. — Интересная, — услышала она за собой голос Акаши, доносившийся из открытых дверей. — Ты прав, — ответил голос Аматэрасу. — Вы подружитесь, — заключил Акаши. — Собирайся, мы тоже едем. *** — Отвернись! — скомандовала Доминика, стоя у его внедорожника и пытаясь стянуть с себя мокрый, тяжёлый, как панцирь, шёлк. — Что ты снимешь платье, что нет — без разницы, — флегматично заметил Дайки, прислонившись к машине. — Мокрое оно ничего не скрывает. Видно всё. Буквально. Она фыркнула, но он, к её удивлению, всё же развернулся, уставившись в ночную тьму сада. Пока она с трудом стаскивала с себя липкий шёлк, он, не меняя позы, скользнул взглядом в боковое зеркало, отчётливо отражавшее её бледную, почти светящуюся в темноте кожу, изгибы талии, линию бедра, смутную тень между ног. Его дыхание на миг участилось, но лицо оставалось бесстрастным. Обернувшись в большую, но всё равно промокшую футболку и спортивные штаны, которые он каким-то чудом предусмотрительно захватил, она плюхнулась на пассажирское сиденье. Алкогольная эйфория сменялась усталостью. Она жадно отхлебнула воды из бутылки, смяла пластик и уже собралась швырнуть его под ноги, как он ловко выхватил бутылку у неё из рук и, не глядя, метнул в уличный мусорный бак через открытое окно. Чистое попадание. Он развернулся и посмотрел на неё — его взгляд был тёмным, нечитаемым, но в нём танцевали отблески только что увиденного. — Десять-одиннадцать, — с безразличием, в котором сквозила едва уловимая усмешка, произнёс он. Она лишь злобно прошипела в ответ. Дорога домой прошла в полной, пьяной тишине. Доминика, прижавшись головой к стеклу, почти сразу провалилась в тяжёлый, беспробудный сон. Припарковавшись у её дома, Дайки потряс её за плечо. Никакой реакции. Он вздохнул, порылся в её сумке, нашёл ключи, а затем, с привычной уже легкостью, перекинул её через плечо, забрал сумку и пакет с безнадёжно испорченным платьем и туфлями. В прихожей на него, фыркая, устремился Аркадий Семёнович. Дайки аккуратно сбросил вещи и прошёл в спальню, бросив Доминику на кровать. И тут его осенило: оставлять её спать в промокшей до нитки футболке — гарантированная простуда. Он замер, глядя на её спящее лицо. Борьба с самим собой была короткой. Стиснув зубы, он стащил с неё мокрую ткань. Его пальцы, против его воли, скользнули по её мокрой коже — по ребрам, по изгибу талии, на секунду задержались на округлости бедра. В голове загудело. Он резко отдернул руку, будто обжёгшись. Открыв шкаф, он нащупал в темноте первую попавшуюся майку и натянул её на неё. Потом его взгляд упал на ящик комода, который он так хорошо изучил в то утро. Почти машинально он открыл его и вытащил оттуда те самые синие кружевные трусы, которые привлекли его внимание тогда. Надев их на неё, он накрыл одеялом. И тут вспомнились её слова про ёжика. «Чёрт, — подумал он. — Не помрёт же». Но совесть, странный гость в его душе, заставила подняться. К его облегчению, банка с кормом для насекомоядных стояла на виду на кухне. Он насыпал гранулы в миску, налил воды. Аркадий Семёнович немедленно принялся уплетать ужин, совершенно игнорируя дарителя. Вернувшись в спальню, Дайки, стоя посреди комнаты, скинул с себя пиджак, водолазку, брюки. Остался в боксёрах. Он оглядел комнату. Диван казался тесным и неудобным. А кровать… кровать была большой, а она занимала крошечный уголок, свернувшись калачиком под одеялом. Логика, усталость и та тёмная, щекочущая нервы искра, что он чувствовал с самого её появления, привели его к одному решению. Он лёг на другую половину кровати, на спину, уставившись в потолок. Рядом тепло её тела было почти осязаемым, смешиваясь с запахом мокрых волос, её дешёвого шампуня и чего-то ещё, чисто её. Чувствовалось, утро обещало быть богатым на события. По крайней мере, для одного из них — точно.