Ёжики.

Утро ворвалось в комнату не через окно, а через щель между неплотно сдвинутыми шторами — узким, наглым лезвием света, которое упёрлось прямо в закрытые веки Дайки. Он застонал, не от боли, а от инстинктивного протеста против пробуждения. И тут же осознал три вещи: странную мягкость подушки, густой, сладковато-пряный запах в воздухе и тепло — плотное, излучаемое, пульсирующее рядом. Он не открывал глаза. Дышал ровно, почти не дышал, прислушиваясь. Тихий, ровный звук — её дыхание. Ближе, чем должно быть. Гораздо ближе. Он повернул голову на подушке, и шея отозвалась тупой, знакомой болью — спал в неестественной позе, стараясь не касаться её. Но теперь, в сером свете, он увидел. Доминика спала на боку, лицом к нему, но не совсем. Одна рука была закинута за голову, и это движение откинуло тонкое одеяло до пояса. На ней не было пижамных штанов. Только те самые синие кружевные трусы, которые он сам выбрал и надел на неё прошлой ночью. И серая майка, которая задралась почти до груди, обнажив весь живот — плоский, бледный, с едва заметным рельефом мышц под кожей. Ткань майки тонкой паутиной обтягивала изгибы под ней, намекая, но не показывая. А ниже… Ниже была лишь кружевная синева, туго облегающая, врезающаяся в плоть бедер, подчеркивающая их округлость с неприличной, почти оскорбительной точностью. Дайки замер. Воздух в лёгких застыл. Его взгляд, ещё мутный от сна, стал острым, цепким. Он скользнул от линии её талии, где кружевной край образовывал упрямую, дерзкую границу, вниз — по плавному, соблазнительному изгибу ягодиц. Кружево растягивалось над ними, тонкое, почти невесомое, и сквозь его ажурный узор проступала бледная кожа. Его мозг, всегда работавший с чёткими образами и расчётами, выдал внезапную, яркую, абсолютно не запрошенную картинку. Не мысль. Картинку. Чёткую, как фотография. Его собственная рука — большая, с шероховатыми костяшками и синими прожилками вен — лежит не на простыне, а на этой самой округлости. Не просто лежит. Сжимает. Чувствует под пальцами податливую упругость плоти, тепло кожи сквозь прохладное кружево, её реакцию — внезапную дрожь, резкий вдох. Он чувствовал это воображаемое ощущение так реально, что мышцы его предплечья напряглись сами по себе, пальцы сжались в кулак, впиваясь в собственную ладонь. В горле пересохло. Кровь, ленивая и густая с утра, внезапно ударила в виски, затем ринулась вниз, наполняя теплом и тяжестью низ живота. Это был чисто физиологический отклик, быстрый, животный, предательский. Но сейчас, в тишине чужой спальни, с этим зрительным образом в сантиметрах от него, отрицать ее сексуальность было бесполезно. Чтобы разорвать порочный круг, он резко дёрнулся, потянув на себя одеяло, лежавшее между ними. Грубая ткань скользнула по её обнажённой ноге, затем накрыла живот, бёдра, синее кружево — скрыла соблазн под бесформенной грудой хлопка. Движение было резким, шумным, полным немого раздражения на себя, на неё, на всю эту ситуацию. Доминика вздрогнула. Не крикнула, а именно вздрогнула всем телом, как от внезапного холода. Из её груди вырвался короткий, гортанный звук — нечто среднее между стоном и вздохом. Она не открыла глаз сразу, а сначала потянулась. Долго, томно, с тихим хрустом в спине. Выгнулась дугой, откинув голову назад, и майка съехала ещё выше, почти обнажив нижнюю линию груди. Теперь одеяло лежало на ней неровно, всё ещё скрывая ноги, но контур тела под ним угадывался с мучительной чёткостью. Дайки зажмурился. Слишком много информации. Слишком много деталей для его и без того перегруженного утра. — Который час? — её голос пробился сквозь сонную хрипоту, звучал разбито и при этом — странно привычно. — Светло, — выдохнул он, не открывая глаз. Голос его прозвучал глухо. — Спи дальше. Он услышал, как она переворачивается, как простыня шуршит под её телом. Потом — тишина. Потом — её взгляд. Он почувствовал его на себе, физически, как прикосновение. Медленный, изучающий скольжение по его лицу, по обнажённым плечам, по груди, по линии простыни у талии. Он заставил себя открыть глаза и встретиться с ней взглядом. Она сидела, поджав под себя одну ногу. Одеяло сползло ещё больше, и теперь он видел не только её живот, но и начало бедра, плавный переход к колену. Синее кружево всё ещё скрывалось под тканью, но его присутствие было таким же ощутимым, как если бы оно светилось в темноте. — Опять вторгся на суверенную территорию, курсант? — спросила она. В её голосе не было злости, только глубокая, усталая ирония, как будто его присутствие в её постели было неизбежным природным явлением, вроде дождя. — Твой диван спроектирован садистом, — отрезал он, садясь и откидываясь на подушку. Он почувствовал, как простыня тянется за ним, и быстро поправил её у бедра. — А твой ёж — союзник садиста. Пытался устроить засаду у меня под ребром. Она фыркнула, коротко и резко. — И храпишь, — добавил он, глядя уже не на неё, а на дверь спальни.. — Клевета, — она зевнула, широко, не прикрывая рта, и потянулась снова, выгибая спину. Это движение заставило майку натянуться ещё сильнее. Дайки поймал себя на том, что следит за этим, и с силой перевёл взгляд на её лицо. — Русские женщины во сне ведут дипломатические переговоры на повышенных тонах. Это культурная особенность. — Тогда у тебя сорвалась важная миссия, — парировал он, и его губы на миг дрогнули в чём-то, что могло бы стать улыбкой, если бы он позволил. Она спустила ноги с кровати, и на секунду он увидел всё — длинные, бледные ноги, синее кружево, плотно облегающее, тень между бедер… Он резко отвернулся к окну, к слепящей щели в шторах. Аомине Дайки все больше себя не узнавал: с каких пор он смущается и отворачивается от красоты женских тел, если все это время только и занимал себя просмотром видео и журналов с красотками? — Голова? — спросил он в пространство, его голос прозвучал неестественно громко в тишине. — Ощущение, будто мои мозги вчера вечером кто-то вынул, поиграл в пинг-понг, проиграл и запихнул обратно через ухо, — простонала она, растирая виски. — Твоя? — В рабочем состоянии, — он коротко кашлянул. — Организм считает это обычным состоянием. Как дежурство. Она обернулась, села на край кровати, лицом к нему. Её взгляд был теперь острым, проясневшим, аналитическим. Он прошёл по его торсу, по шрамам, по рельефу пресса, по тёмной линии волос, уходящей под резинку трусов. Она изучала его так же беспристрастно, как он её — как интересный, но потенциально опасный объект. — И всё же, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Раздевал. Это был не упрёк. Это был факт, брошенный между ними, как перчатка. Или как ключ. Он медленно, очень медленно перевёл на неё взгляд. Его ультрамариновые глаза в утреннем свете казались почти чёрными, непроницаемыми. — Ты была мокрая. Вся, — его голос был низким, ровным, без единой дрожи. Он сознательно вложил в него максимум похотливой ехидности. — Не придавай значения. Видел я и не такое. Твое тело для меня — не такое уж и необычное. Ложь. Грубая, топорная, прозрачная ложь. Она висела в воздухе между ними, огромная и нелепая, как слон в комнате. Он видел, как в её глазах — серых, холодных, как лед на озере — промелькнула искра. Не гнева. Не обиды. Почти — насмешки. Она поняла. Поняла всё: и его взгляд, и его резкое движение с одеялом, и эту дурацкую, защитную ложь. Она ничего не сказала. Просто подняла бровь — изящную, скептическую дугу. А потом медленно, демонстративно, потянулась ещё раз, закинув руки за голову и выгнув грудь вперёд. Майка натянулась до предела. Он замер, застигнутый врасплох этой немой провокацией. Его взгляд, против его воли, упал туда, куда она, казалось, и хотела — на чёткий контур под тонкой тканью. И тогда она рассмеялась. Тихо, хрипло, всего один раз. — Конечно, — прошептала она, опуская руки и вставая. Она повернулась и пошла к двери, и он не мог не смотреть ей вслед. На игру мышц спины под майкой, на покачивание бёдер, на синюю полоску кружева, выглядывающую из-под края ткани. Каждый её шаг был немым укором его лжи. Дойдя до двери, она обернулась, оперлась о косяк. — Чай? — спросила она с убийственной невинностью. Он проглотил комок в горле, который был смесью желания, злости и самоосуждения. — Есть кофе? — его голос прозвучал хрипло. — Нет. Только чай. Он громко, театрально застонал, уронив голову на подушки. Этот стон был единственным честным звуком, который он издал с момента пробуждения. Доминика, уже скрывшаяся в коридоре, фыркнула в ответ — коротко, по-кошачьи. Дайки остался лежать, уставившись в потолок, где трещина-молния теперь казалась ему зловещим предзнаменованием. Он чувствовал, как под простынёй его тело по-прежнему предательски помнит ту мгновенную, яркую вспышку. Он с силой потёр ладонью лицо, как бы стирая с него и остатки сна, и навязчивый образ. Контроль. Нужен контроль. Он давно уже не школьник и не животное, тем более переступать через черту — возможное прекращение их дружбы и приключений. Через несколько минут до него донёсся запах — не чая, а чего-то подгорающего. С проклятием он сбросил с себя простыню и встал. Пол был холодным под босыми ногами. Он не стал искать свои вещи, разбросанные где-то в прихожей, и вышел из комнаты в тех же боксёрских шортах. На кухне царил хаос, достойный небольшого пожара. Доминика стояла у плиты, в той же майке и синих трусах, и яростно скребла ложкой по дну небольшой кастрюльки, откуда валил едкий сизый дым. — Что ты творишь? — его голос прозвучал хрипло от утреннего недосыпа и этого нового кошмара. — Каша пригорела, — бросила она через плечо, не отрываясь от своей битвы. Её волосы были собраны в небрежный, спадающий набок пучок, из которого выбивались пряди. Свет из окна падал на неё, подсвечивая золотыми бликами кожу на её длинной шее и делая синее кружево на бёдрах почти неоновым пятном в полумраке кухни. Она двигалась резко, энергично, и с каждым движением майка вздымалась, обнажая то полоску живота, то изгиб талии. Дайки облокотился о дверной косяк, скрестив руки на груди. Он наблюдал. Не как мужчина за женщиной, а как следователь за подозревым, совершающим нелогичные действия. Её ноги были длинными, с чёткими икрами и узкими лодыжками. На одной икре он разглядел маленький синяк — вероятно, вчерашний подарок от бассейна или танцев. Эта мелкая деталь, эта уязвимость на фоне её дерзкого вида, вызвала в нём новую, неожиданную волну раздражения. Она была повсюду: в его постели, в его мыслях, а теперь ещё и травила его угарным газом на своей кухне. — Ты вообще умеешь готовить? — спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная досада. — Умею, — огрызнулась она, выключая конфорку и с силой ставя кастрюлю в раковину. Звук металла о металл заставил вздрогнуть. — Но сегодня не мой день. И не моя кухня, если честно. Я её ненавижу. Она обернулась к нему, вытирая руки о бока майки. Этот небрежный жест привлёк его взгляд к её бёдрам, к тому, как ткань обтянула их. Он заставил себя смотреть ей в лицо. На нём были следы усталости, но и вызов. Всегда вызов. — Чай вон там, — она кивнула на стол, где стояли две глиняные кружки и заварочный чайник в виде улыбающегося кота. — Зелёный. Без сахара. Как ты и любишь, суровый самурай. Он молча подошёл к столу, сел, налил себе чай. Жидкость была тёмной, почти коричневой, и пахла травой и горечью. Он сделал глоток. Правильная горечь. Правильный удар по вкусовым рецепторам. Это вернуло ему немного ощущения контроля. Он пил, глядя на неё через край кружки. Она налила себе, села напротив, поджав под себя ноги на стуле. Это положение сделало её ещё выше, майка натянулась на коленях. Синее кружево теперь было скрыто столом, но знание о нём висело в воздухе между ними, как неозвученная тема. Они пили молча. Тишину нарушал только тиканье часов и далёкий гул города за окном. Это было не комфортное молчание, а натянутое, заряженное всеми несказанными словами и взглядами этого утра. — Так что там с твоим дежурством? — наконец спросила она, ставя кружку на стол с глухим стуком. — Через сорок минут, — он посмотрел на время на её микроволновке. — Мне надо ехать. — Машина, надеюсь, цела? — Цела. В отличие от твоего кухонного инвентаря. Она показала ему язык — быстро, по-детски. И этот жест был настолько неожиданным, настолько несовместимым с её утренним видом соблазнительной недотроги, что он едва не поперхнулся чаем. — Спасибо, кстати, — сказала она вдруг, серьёзно. Не за чай. За вчера. Дайки кивнул, один раз, коротко. Признание было принято. Никаких лишних слов. Он допил чай, встал. Его тень накрыла её, сидящую за столом. Она не откинулась, не отстранилась, просто смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде не было страха. Было ожидание. Чего? Он и сам не знал. — Я пойду, — сказал он, отводя глаза. Ему нужно было пространство. Воздух. Дистанция. Он прошёл в прихожую, нашёл свои брюки и водолазку, скомканные на полу рядом с её промокшим вечерним нарядом. Алый шёлк лежал там же, как сброшенная кожа, тёмный и тяжёлый. Он быстро оделся, ощущая на себе её взгляд из глубины коридора. Она стояла на пороге кухни, прислонившись к косяку, со скрещёнными на груди руками. Майка и кружевные трусы в полумраке прихожей выглядели ещё более интимно, ещё более вызывающе, воображение почему-то решило подкинуть образ его майки на ее теле, вместо той серой тряпки. Он уже взялся за ручку двери, но остановился. Обернулся. Его взгляд упал на неё — на эту высокую, нелепую, раздражающе привлекательную фигуру в полутьме его утра. — Доминика, — произнёс он, и имя прозвучало на удивление мягко в его обычно хриплом голосе. — М-м? — она подняла бровь. Он колебался секунду, слова застревали где-то в горле. Он хотел сказать что-то резкое, что-то, что восстановило бы границы и азарт их общения. Что-то вроде: «Соски встали от возбуждения?» или «Надо было оставить тебя голой». Но это звучало бы глупо. Вместо этого он просто покачал головой, как бы отгоняя назойливую мысль. — Ничего. Запри дверь. И он вышел, хлопнув дверью за собой. Холодный утренний воздух ударил в лицо, очищая лёгкие от сладковатого запаха её квартиры, её шампуня, её присутствия. Доминика стояла у закрытой двери ещё несколько секунд, прислушиваясь к затихающим шагам на лестнице. Потом она вздохнула, глубоко, и пошла обратно на кухню. Она подошла к окну, отодвинула штору. Внизу, на улице, она увидела, как его высокая фигура в чёрной куртке быстрым, уверенным шагом удаляется, не оглядываясь. Сильный, чуждый, временный. Просто знакомый. Она опустила штору, повернулась и взглянула на хаос на кухне — на сгоревшую кастрюлю, на две пустые кружки, на следы его присутствия. Потом её взгляд упал на её собственные ноги, на синее кружево, которое уже не казалось таким уж дерзким, а скорее… глупым. Она потянулась к раковине, чтобы начать уборку, но сначала её рука потянулась к подолу майки, поправить. Потом остановилась. Оставила всё как есть. Пусть будет. Пусть этот утренний абсурд останется таким, каким был — неловким, натянутым, полным немых вопросов и ещё более немых ответов. Где-то в комнате фыркнул Аркадий Семёнович, требуя завтрака. Жизнь, обычная и неумолимая, уже стучалась в дверь, требуя забыть о геометрии натянутых струн и синем кружеве на бледной коже.